Мама накрывает стол так, будто ждет к завтраку герцога и герцогиню Кембриджских. Серебряные приборы, итальянское кружево ришелье, английский фарфор и французский хрусталь — не иначе как Бриджертоны устроили распродажу старых вещей. После похорон кухня превращается в круглосуточную закусочную, где три раза в день как по расписанию подают еду родным, гостям и всем желающим.

Отец жарит французские тосты из остатков хлеба, который мама не пустила на сэндвичи. В нашей семье ничего не пропадает, все идет в ход, даже горбушки. Мама выставила лучшее серебро, чтобы впечатлить гостей из Италии. Анджело и Мауро устроили в доме тети Лил, Конор уехал к своей сестре в Си-Гёрт, потому что я не позволила никому предлагать ночевку в подвале.

— Конни и Диего уже здесь. Рановато, — ворчит мама, поглядывая в окно. — Хоть бы раз успеть накрыть на стол до того, как нагрянут гости.

— Мам, мы гренки есть собрались. Не суетись так.

Прикрыв глаза, я вдыхаю ароматы масла, корицы и ванили, доносящиеся из кухни, где папа переворачивает хлеб на сковородке. «Тирами» научила меня жить здесь и сейчас. Так и рождаются воспоминания.

— Мы забросили девчонок в школу, — говорит Конни, входя в столовую. — Я донакрою стол.

Она берет с боковой тумбочки стопку тарелок и расставляет их на столе.

— Мам, мы с Диего хотели кое о чем с вами поговорить.

— Тогда позовем отца? — предлагает мама. — Джо, иди сюда.

— Что стряслось? — спрашивает подошедший отец.

— Мы бы хотели купить дом бабушки Монте, — объявляет Диего, косясь на Конни, и моя сестра кивает.

— Неплохое вложение средств, — замечает мама. — Ремонт и перепродажа домов в Лейк-Комо — дело довольно прибыльное. Хоть бы только покупатель не оказался плохим соседом.

— Мы сами будем там жить, — поясняет Диего.

— Ничего себе! — восклицает отец.

— Вы собираетесь жить в Лейк-Комо? — переспрашивает мама у Конни.

— Детям будет ближе добираться до школы.

Мама расплывается в улыбке:

— Как здорово, что вы с детьми будете по соседству. Только в доме еще полно барахла. Когда планируете перебираться?

— Как только продадим свой, — отвечает Диего.

— Я отдам по очень выгодной цене. Как есть, а там уже сами приведете все в порядок.

Мама уходит на кухню вслед за папой и Диего.

— Что случилось? С чего вдруг переезд? — спрашиваю я сестру.

— Диего потерял работу, — вполголоса сообщает Конни. — Его хедж-фонд прогорел. Будет теперь искать другую работу. Мы столько вложили в дом. Сейчас подходящий момент, чтобы продать его. Нам еще копить на обучение троих детей. Сказать по правде, мы не справляемся. Надо жить поскромнее.

— По-моему, идея отличная. Бабушка Монте была бы счастлива, что твои дети будут расти в ее доме.

— И маме с папой смогу помогать. — Конни кусает губы. — Когда ты планируешь возвращаться в Италию?

— Пока что дата открытая. — Мне нравится, как это звучит. Открытая. Может, я наконец делаю все правильно? Я открыта. Я здесь и сейчас.

Мы с Конни тоже отправляемся на кухню.

— Пахнет французскими тостами. — Из прихожей появляются брат с женой.

— Ты уже рассказала Джо и Кэти? — спрашиваю я сестру.

Она кивает:

— Джо помогает Диего с документами.

— Как здорово, а? — радуется Кэти. — Думаю, вам понравится на озере. Дети смогут купаться и в нем, и в океане. Что может быть круче?

— Ничего, — поддакиваю я.

В дверь звонят.

— Я открою! — кричу я на полдороге.

На пороге стоят Анджело и Мауро.

— Ciao! Это итальянцы с того берега! — оповещаю я родных и веду Анджело и Мауро в гостиную.

— Zia Филомена, — здоровается Мауро с моей мамой.

— До сих пор не верится, что я тетя, — замечает она.

— И мне не верится, что у меня американская родня на этом берегу, — лучезарно улыбается Мауро. — Когда Анджело сообщил, что поедет в Нью-Джерси, я сразу подумал, что должен со всеми вами познакомиться.

— Мы так рады, что ты приехал. В Штате садов много красивых мест, и мы все тебе покажем.

— Буду рад, — отвечает Мауро.

— Мауро — красивое имя, — восхищается Кэти.

— Grazie. Меня назвали в честь отца моей матери.

— Девочку можно назвать Маурой, — говорит Кэти, глядя на Джо.

— Ушам своим не верю. — Мама опускает вилку.

— Да, мы ждем третьего!

Родители визжат от радости. Да и мы все.

— Мы рассматриваем и семейные имена, — говорит Джо. — Скажем, Джузеппина.

— В честь тебя, Джесс, — улыбается Кэти. — А кого еще? Чтоб была такой же решительной.

— Я польщена, но не надо никого называть Джузеппиной.

— Что не так с твоим именем? — тут же взвивается мама. — Оно итальянское. А ты теперь живешь в Италии. Будь мне благодарна. Может, я ясновидящая.

— Джозефина? — парирует Кэти.

— Французский вариант. В честь моих французских тостов, — шутит папа.

— Малыш — это к счастью. — Мауро поднимает бокал.

Анджело какой-то молчаливый. Я кладу ему в тарелку жареный хлеб и иду с блюдом к остальным.

— Джузеппина, а ты занята? — спрашивает мама.

— Боюсь, я не смогу развлекать гостей. Есть одно важное дело.

— Ничего. Мы устроим Мауро и Анджело экскурсию, — успокаивает меня папа.

— Спасибо вам большое.

— А вечером поужинаем все вместе у нас. С гостями и с детьми. Пойдет?

— Perfetto, — говорит Мауро.

Я встаю, чтобы собрать посуду. Конни и Кэти подрываются помогать.

— Не надо, Кэти, сиди. Мы с Конни сами справимся.

Джо идет за нами на кухню.

— Помощь нужна?

Конни хватается за сердце.

— Ничего себе! У меня инфаркт или это правда? Мой брат в жизни тарелки не мыл!

— Ну хватит, Кон. Мне надо переговорить с Джесс.

Конни вешает кухонное полотенце на крючок.

— Ну и пожалуйста. Как закончите, позовете судомойку обратно.

— Можешь не уходить. И я все решила насчет «Стильного гангстера». Прослушку я надевать не стану. Не нужны мне эти деньги.

— Точно? — спрашивает Джо.

— Мне сказали, я могу подать иск и попробовать вернуть эти деньги или отказаться от претензий и не нести никакой ответственности. Я отписала все им. Кесарю выпал счастливый день.

— Эти деньги могли изменить твою жизнь.

— Если бы. Как показала практика, изменить мою жизнь могу только я.

— Все равно деньги часто помогают.

Не знаю, не знаю. Мне кажется, кого бы ни отправляли на Остров в нашей семье, это всегда было из-за денег. Многие люди сбивались с пути в погоне за наживой, и мы не исключение. Я лишь надеюсь, что новые поколения забудут дорогу на Остров навсегда и научатся выбираться из неприятностей вместе. Увы, Монте и Баратты хорошо хранят секреты, но не деньги. И все же, при всех недостатках моих родных, к ним первым я побегу в случае чего. Им вершить надо мной суд, и я не оспорю их вердикт, потому что только они у меня и есть. Раньше я думала, что родные ошибаются, когда считают, что дело в деньгах. Но дело и правда в деньгах. В том, чтобы заботиться друг о друге всеми силами и средствами. А если мы справимся с этим, то, уж конечно, удержим наш непрочный коллектив безумцев силой той любви, которая и делает нас семьей.

Стильный гангстер

Небо персикового цвета, а значит, с моря скоро принесет дождь — вот вам примета от обитателей Джерси. В детстве я каждый день смотрела на небо в надежде на ясную погоду. А в Италии обращала к нему взгляд, чтобы ощутить связь с домом.

Дорожка ко входу в федеральную тюрьму Фейртона в Нью-Джерси красиво выложена серо-голубым песчаником и окаймлена полосками из светлого камня и кирпича. Прогулка здесь вполне может принести эстетическое наслаждение, хотя сомневаюсь, что в пенитенциарных учреждениях сильно задумываются о красоте. Тюрьма в Фейртоне общего режима, и по кирпичному фасаду ее можно принять за обычное общественное здание. Если бы не охрана, металлодетекторы и досмотр сумок, никто бы и не догадался.

— Джузеппина Баратта, — сообщаю я охраннику, протягивая водительское удостоверение. — На проходной меня послали сюда. Я пришла к Роландо Гульотти.

— Он ваш родственник?

— Друг. Вернее, друг моего дяди. Я записывалась на посещение онлайн.

— Подождите здесь.

В зале для посетителей все совсем как в школьной столовой. Вокруг круглых столиков из ДСП расставлены точно такие же оранжевые и бирюзовые пластиковые стулья, какие были у нас в старшей школе имени Папы Иоанна. Где-то на нашей автомагистрали явно перевернулся грузовик с копиями знаменитого творения супругов Имз. Кажется, эти цельные пластиковые стулья есть во всех школах и залах для собраний в Нью-Джерси.

Появляется Гульо. Я машу ему. Увидев меня, он как-то выпрямляется. На нем узкие брюки цвета хаки с подвернутыми штанинами, голубая рубашка навыпуск и черные лоферы. Он приглашает меня сесть за столик у окна.

— Хорошо выглядишь, Гульо.

Его густые, коротко остриженные волосы седы, а брови черны, как лакрица.

— Спасибо, что пришла. Мне приятно.

— Хотела поблагодарить за цветы, которые ты прислал на похороны дяди Луи. Мы не знали, куда отправить благодарственную записку. Тебя не так-то просто найти.

— Да ладно. От всей души отправлял. Не нужно благодарностей.

— Удачное у тебя сокращение от фамилии. Гульо прямо звучит.

— Вообще-то это прозвище придумал твой дядя. Сказал, что имя Роландо мне не подходит, я же не кинозвезда. А еще у меня глаза выпученные. Щитовидка слишком активная. От этого глазные яблоки начинают выступать. Будто мячики для гольфа над поверхностью воды. Видишь? — Он шутливо таращится. — Я с семнадцати лет на таблетках. Глаза как у голубя, да еще зоб — вот он и прозвал меня Гулей. Твое имя тоже он придумал сокращать?

— Это начал брат. Он не мог выговорить Джузеппину, поэтому дядя Луи поощрял всех называть меня Джесс. Наверное, считал, что лишь одна женщина в мире могла носить имя Джузеппина, и это его тетя. Иногда и вовсе сокращал до буквы, Джей.

— Твой дядя всегда ухватывал самую суть. Без лишней мишуры.

— Это точно.

— Я тебе очень соболезную насчет дяди и тети. Мы несколько раз пересекались с Лилиан в Майами, ужинали вместе с ней и Луи. Тетя уходила спать рано, а мы с дядей всю ночь играли в карты. Хорошие были времена.

— Не сомневаюсь.

— Ну что ж. Ты сказала, у тебя есть ко мне вопросы. Спрашивай что угодно. Я открытая книга. Я хорошо знал твоего дядю. Получше многих. В основном мы вместе разъезжали — в Вегас, Атлантик-Сити, Майами. Ну и дела вместе вели.

— Дядя жил несколькими жизнями параллельно.

— Разве не у всех так?

Теперь понятно, почему дядя Луи и Гульо дружили. Так всегда у людей, которые мыслят одинаково. Simpatico.

— Надолго тебя упекли?

— На два года.

— А сколько тебе лет?

— Семьдесят восемь. Выйду за пару недель до восьмидесятилетия. Уже предвкушаю. Новый десяток — новая жизнь.

— Выглядишь неплохо.

— Все дело в генах. Хорошие гены ничем не перебьешь. Кури, пей — хоть бы хны. Будто на твои клетки надели защитную оболочку. Эдакий бронежилет. — Он смотрит в окно и щурится от света. — Наверное, ты хочешь расспросить про наши с Луи дела.

— Да, любая информация будет полезна.

Теперь, когда я рассчиталась с правительством США, мне нужна только правда. Денег больше нет, на кону лишь доброе имя дяди Луи и судьба «Мрамора и камня Монте».

— Я ничего не скрыл. Все рассказал на суде.

— Я читала протоколы заседаний.

— Значит, ты уже все знаешь. Я вывел деньги за границу и не указал их в декларации, но мы не собирались бегать от налоговой. Хотели сколотить побольше деньжат, а рассчитаться потом, перед тем как тратить их здесь. Банк выбрали известный в деловых кругах, а оказалось, там все нечисто. Дядя Сэм захотел свою долю сразу, счета арестовали, банк слился, и федералы начали прессовать нас с твоим дядей.

— А ты помог им прижать банк.

— Мы заключили сделку. Я рассказал что знал, дал им максимум информации и получил минимальный срок. И на суде я говорил искренне. Мне правда очень жаль. Будь у меня возможность все переиграть, я бы задекларировал прибыль. Как положено. Дяде Сэму дядино Сэмово. А кесарь пусть нахрен идет, пардон.

— Но прибыль ведь изначально была незаконной. Ее источник — перепродажа мрамора, уже оплаченного покупателями.

— Вопрос пока остается открытым, и в этих делах я копаться не хочу. Скажу одно. Цену устанавливает продавец, так? Он что-то купил, продал другому, а третьего что-то не устроило. Ну и плевать на третьего, пока не мешает. Если покупателя цена устраивает, в чем тут незаконность?

— Логично. Но товар-то краденый.

Гульо складывает пальцы щепоткой:

— Я в жизни воровством не занимался! Только импортом мрамора. И камня. Вот и все.

— А как дядя Луи придумал название «Стильный гангстер»?

— Забавно вышло, — посмеивается Гульо, — это в мою честь. Я бы сам себя так не назвал, но получилось смешно. Дело вот в чем. Тогда были в моде костюмы Джонни Карсона — их так называли, потому что он их рекламировал. Вряд ли ты помнишь этого телеведущего или его костюмы, но, в общем, я носил немнущуюся полиэстеровую двойку, а вниз рубашку из искусственного шелка, тоже немнущуюся. Такие рубашки выпускали в самых безумных расцветках. Просто шик. Без галстука и с расстегнутым воротничком. Торс у меня тогда был как у Джеймса Каана, сам бог велел выставлять напоказ мускулистую шею и грудь Адониса. Видела бы ты меня тогда. Такому и наряжаться необязательно. И вот как-то раз мы собирались в Атлантик-Сити, я ждал твоего дядю у какого-то ресторанчика в Хакенсаке. На мне бирюзовый костюм, рубашка вся в гортензиях или каких-то еще дурацких узорах, и тут подъезжает Луи, высовывается в окошко и говорит: «Одного стильного гангстера с собой, пожалуйста». Поржали, я сел в машину, да и поехали. А фирму назвали «Стильным гангстером», потому что это как прятаться у всех на виду. И думали, что если нас прижучит налоговая, отложенных денег хватит погасить недостачу. Мол, извините, мы тут замотались и забыли, выпишем чек прямо сейчас. Такой вот шаблон заготовили. Хотя нам казалось, что не попадемся, мы ведь исправно платили налоги каждый год без просрочек. Просто они хотели больше.

— Надо было и с заграничных денег заплатить.

— Ты ведь читала материалы дела. Я признал вину, теперь вот мотаю срок, — огрызается Гульо. — Сколько еще мне извиняться? И так тут уже со скуки подыхаю.

— Навещают часто? — спрашиваю я, откидываясь на спинку стула.

— Дочь — да. А сын не очень. Он работает в фармкомпании и не может себе позволить якшаться с преступниками, как он сказал. Ну а я справедливо возразил: «Джио, ты продаешь „Оземпик“ по пять сотен с лишним за шприц-ручку, кто из нас бандит, я или ты?»

— Грустно.

— Дети. Все оставшиеся нервы истреплют. Я бы мог тут, конечно, раскиснуть, просыпаясь каждое утро на матрасе толщиной с вафельку, но я говорю себе: «Ищи радости, Гульо. Найди то, ради чего будешь вставать по утрам».

— Нашел?

Он кивает.

— Утром я прихожу в столовую раньше всех. Беру белую толстенную казенную кружку и наливаю из краника свежего горячего кофе. Добавляю сливки. Два сахара. Размешиваю. Сажусь за столик у окна и потихоньку прихлебываю свой кофе. А когда допиваю, кажется, что мне все по плечу, я дам отпор любому врагу, поборю любую несправедливость. Я снова обретаю веру в себя. Эта утренняя чашка кофе возвращает жизни смысл.

Гульо прощается со мной, ему пора идти работать в тюремном ларьке. Он напоминает певца Фрэнки Валли на прощальных гастролях в Вегасе. Разве что слегка прихрамывает на одну ногу — видать, что-то не так с коленом, бедром или и тем и другим. Но даже это не портит Гульо. Итальянские мужчины тоже болеют и дурнеют, делают ошибки и неправильные выводы, но сохраняют шик, несмотря ни на что.

Выйдя на улицу, я понимаю, что все это время не дышала полной грудью. Газон вокруг тюрьмы бледноват. Казалось бы, в начале весны мир должен оживать, а он какой-то выцветший. С того дня, как умер дядя Луи, я много времени потратила на обдумывание его поступков и мотивов. Он не был мошенником или вором, просто хотел заработать за отведенное ему время как можно больше денег.

Гульо, наверное, деньги дарили чувство значимости, ну или он сильно в них нуждался. У него было много обязательств — хотя бы обеспечивать бывших жен и детей. Сколько же сил нужно, чтобы жонглировать доходами и расходами. Сколько же сил нужно, чтобы бегать от всех, кто охоч до твоих денег. Непростая, должно быть, жизнь. Гульо постоянно менял номер телефона, потому что связывался с людьми, от которых потом предпочитал скрываться. А я пользуюсь одним и тем же номером с тех пор, как завела первый телефон.

А вот мотивы дяди Луи неясны. Доходов от «Мрамора и камня» вполне хватало, чтобы они с тетей Лил жили припеваючи. Зачем тогда вторая компания? Что такого особенного она ему давала? Я роюсь по карманам в поисках ключей от дядиной машины. Я ведь приехала сюда на «импале». Хотелось чувствовать себя ближе к нему, хотя без дяди Луи поездки уже не те.

Мысли о дяде так и роятся в голове, а в это время сквозь облака прорывается солнце. И вдруг я вижу на водительском сиденье дядю Луи. Он поджидает меня. Я с опаской стою перед фигуркой антилопы на капоте, будто у носа огромного корабля. Но, кроме страха, меня мучает любопытство.

— Какая муха тебя укусила, дядя? Почему ты завел «Стильного гангстера»?

Поднимается ветер, сгустившиеся тучи отражаются в лобовом стекле и мешают разглядеть водителя. Дядя Луи отпускает руль и собирается что-то сказать. На нем смокинг Рыцарей Колумба с лентой четвертой степени поверх. А на голове, как птица, примостилась треуголка со страусиным пером.

— Ну, Джесс, неловко мне об этом…

— О чем?

— Я всего лишь хотел заныкать побольше капусты. Деньжат, в смысле. Переживал за вас, племяшей. Филли и Джо вечно были по уши в долгах. Пытались расплатиться за дом, а там еще постоянно что-то ломалось. Вы росли умными, но на какие шиши вас послали бы учиться? Как бы обеспечили все необходимое? Отец у вас неглупый, но одних мозгов недостаточно. Так уж устроен мир. Он никогда не рисковал, боялся чего-то. На всю жизнь засел в страховании в поисках стабильности. Старался не раскачивать лодку, но сам выбирать курс не решался, а с таким подходом далеко не уплывешь. Джо-старший совсем непробивной, слишком уж скромный. Боялся, что если будет качать права, все потеряет. Твой отец мечтал о семье и осуществил свою мечту. А больше ему ничего толком и не было нужно. А сестра моя — хороший человек, вот только с людьми совершенно не ладит. С самого детства строит из себя жертву — думает, все из-за того, что она лежала в розовой колыбельке. Девочка из итало-американской семьи могла расти принцессой, а твоя мама причислила себя к людям второго сорта. Королевская особа, не верящая в силу короны, — это так глупо. Моя сестра всю жизнь была ощетинившимся дикобразом, постоянно ждала хоть малейшего повода кого-нибудь уколоть. Зато она подарила мне племянников, так что я зла не держу. Я любил вас, как родных детей, и смог хоть капельку почувствовать, каково это — быть отцом. Отец ради своих детей на что угодно пойдет. Именно ради вас я так упорно работал. Это вы меня мотивировали. Всем, чего я достиг, я обязан вам.

Я подскакиваю к двери со стороны водителя, распахиваю. На переднем сиденье никого, сзади дяди Луи тоже нет. Обхожу машину и открываю багажник. Все дядино церемониальное облачение исчезло. Ни ленты, ни треуголки, ни смокинга, ни меча. Он забрал их с собой в жизнь вечную.

Захлопнув багажник, я сажусь в машину, завожу ее и крепко вцепляюсь в руль. По салону разносится запах одеколона «Вудхью».

— Я со всем разберусь, дядя, — вслух произношу я.

Разберусь же?