Едва завидев новоприбывших, гости умолкают. Первым входит Мауро Лафортецца в хорошо скроенном клубном пиджаке с галстуком и свободных брюках. Следом появляется Анджело Страцца, он в более строгом, пошитом на заказ костюме, но галстук ослаблен. Мужчины, вырванные из привычной среды обитания, в новой обстановке часто блекнут, но только не Анджело. Он блистает, как тосканская золотая монета. Вожделение охватывает всех женщин в комнате при виде такого красавца. В наступившей тишине слышно, как щелкают бретельки лифчиков и резинки утягивающих трусов, когда хозяйки поправляют их, чтобы выглядеть перед прекрасными незнакомцами как можно лучше. В Биланча-ленде таких называют свежим мясом.
А что же я? А я испытываю какое-то странное ощущение, одновременно вожделение и детский восторг. Родные, друзья и соседи отступают от двери, как волны от берега озера Комо, чтобы лучше рассмотреть незнакомцев.
— Джузеппина здесь? — спрашивает Анджело, вглядываясь в толпу.
— Она подает кофе, — громогласно отвечает моя мать. — А вы, собственно, кто? — интересуется она с подозрением.
— Анджело Страцца, — представляется он, протягивая ей руку. — А вы кто, синьора?
— Я ее мать, — пожимает мама руку Анджело. — А как зовут вашего спутника? — кивает она на Мауро.
Я пытаюсь пробиться к матери, но не успеваю вовремя.
— Я Мауро Лафортецца, ваш племянник.
Оживившаяся было толпа гостей вновь затихает, будто на них накинули брезент и они медленно задыхаются под ним. У нас неизвестной родни не бывает. Не нужно даже отправлять образец слюны на анализ в лабораторию где-нибудь в Техасе, мы свои гены видим издалека, как синюю мигалку ночью на шоссе. Все понятно по телосложению. Доказательствами родства нам служат широкие плечи, высокая талия, низкие бедра, крепкие ноги, умелые руки и скептический настрой.
— Джо! — зовет мама отца. — Тут какой-то мужчина. Говорит, он наш племянник со стороны Баратт.
— Фамилия Баратта вроде не звучала, — говорит отец, который все это время был здесь же.
— Вы, наверное, из этих, канадских, — вымученно улыбается мама, глядя на Мауро, а потом поворачивается к папе: — Ну этой твоей родни из Торонто, как их там… — щелкает она пальцами, пытаясь вспомнить.
— Роккафорте?
— Ах да, Роккафорте! Твои кузены с задранным носом. Чуть курносые, в смысле, а не задаваки, хотя в некоторых одно сочетается с другим. — Мама обращается к отцу так, будто, кроме них, в комнате никого нет. — Кто знает, где еще затерялась кровная родня Баратт? У вас то там то сям выскакивает какой-нибудь отщепенец. Как тот кузен из Филадельфии. Паскуале, кажется?
— Пэтси. Но он никакой не отщепенец. Просто мы не близки.
— Но этот вряд ли из Пенсильвании. — Мама оценивающе разглядывает Мауро с головы до ног. — У него итальянский акцент такой же сильный, как давление моих компрессионных чулок.
— Синьора, вы не поняли. Я родня лично вам, по линии Каподимонте, — объясняет Мауро.
— Быть такого не может! — театрально восклицает мать. — У моего брата и его жены, да покоится она с миром, детей не было. Мы похоронили ее утром.
Я наконец продираюсь к матери мимо трех ее знакомых из Сестринства — на мое счастье, они подвыпили и пасуют передо мной, как игроки с неудачными картами.
— Мам, есть разговор.
— Теперь ты созрела поговорить? После стольких месяцев за границей? Знаешь что, Джузеппина? У нас тут траур. Разговаривать мне сейчас совсем не хочется.
— Мам.
— Что-то мне твое лицо не нравится. Джо! Посмотри на нее. Она какая-то пришибленная. Бледная совсем.
— Бумажный пакет принести? — спрашивает папа.
— Съешь что-нибудь, — волнуется за меня Конни. — Крабовую котлетку? — предлагает она, подсовывая их мне прямо под нос.
— Ты что, ей не сообщила? — Мауро смотрит на меня в упор.
— Не было удобного случая.
Мауро медленно кивает и хмыкает.
Я решаю заговорить с Анджело, но не успеваю даже поздороваться, как он предъявляет мне претензию:
— Ты уехала не попрощавшись.
— Моя тетя скоропостижно скончалась.
— Можно ведь было оставить записку или сообщение. Или позвонить, — мягко укоряет он.
Женщины вокруг сочувственно вздыхают, принимая сторону Анджело. Я стараюсь не обращать на них внимания.
— Я заходила к твоей матери оставить Смоки.
— Ей ты тоже не сказала, куда собираешься.
— Что еще за Смоки? — Мама обмахивается стопкой бумажных салфеток. — И откуда вы знаете мою дочь? — допрашивает она Анджело, повернувшись ко мне спиной.
Я смотрю ему прямо в глаза:
— У меня есть правило не сообщать ни о чьей смерти по электронке. Я думала, тебе Конор позвонит.
Тут входит Конор, а следом за ним Гаэтано.
— Парковаться пришлось в соседнем городе, — ворчит Конор. — Народ, когда на вечеринке больше пятидесяти гостей, нужно нанимать парковщика. Такие в Джерси порядки.
— Кто все эти люди?! — чуть ли не кричит мама. — Их становится все больше, как гуппи в аквариуме. Тут вход только по приглашению. И парковочных мест у озера полно, — огрызается она на Конора.
— Боже мой, Филли. Еды на всех хватит. На кухне еще две коробки крабовых котлеток. Угощайтесь все, — призывает папа гостей.
— Отвечала бы хоть на сообщения, — продолжает Анджело так, будто нас не слушают все горожане. — Ты еще вернешься в Италию?
— Она пока не решила, — громко отвечает за меня мать. — Вы не видите, что у нас сложный период? — Повернувшись к подружкам из Сестринства, она шепчет одними губами: «Вот наглец!»
Гости подходят ближе к итальянцам из-за океана. Некоторые берутся за руки, будто вот-вот заиграет музыка и все начнут плясать тарантеллу, размахивая под аккомпанемент тамбурина кухонными полотенцами вместо платков.
— Это правда? — испытующе смотрит на меня Анджело. — Ты не вернешься?
— Да кто вы такой? — снова вскидывается моя мать. — Мы вас вообще не знаем!
— Это Анджело Страцца. Он ремесленник.
— Тот самый, что сказал ерунду про традиции? — презрительно усмехается мама.
— Нет, он позолотчик из Каррары.
— Фоторамки, что ли, делаете? — корчит гримасу мама.
— Я просто волновался за Джузеппину, — спокойно объясняет Анджело.
Мама поворачивается ко мне:
— Ты не говорила, что занялась изготовлением фоторамок.
— Ни я, ни он этим не занимаемся.
Анджело притягивает меня к себе. Гости хором вздыхают со звуком, похожим на курлыканье голубей в ожидании хлебных крошек на площади Святого Петра. Пьяная Лиза пробивается ко мне сквозь толпу.
— Господи, ты кого-то нашла! Я так счастлива! Еще и красавчик! — Лиза разглядывает Анджело с ног до головы, как настоящая девушка из Джерси. — Джесс, мы с Бобби встречаемся с первого дня Великого поста. Пересеклись в приложении для знакомств. Называется «Клэсп». Я хотела тебе написать или позвонить, но твоя мама сказала не лезть — мол, ты всех из Лейк-Комо заслала на Остров. И меня тоже, — начинает всхлипывать Лиза. — Я бы сразу рассказала, но уважаю правила Острова.
— Не сваливай все на меня, Лиза Наталицио! — протестует моя мама. — Я сказала, что Джузеппина известит нас о своих планах на жизнь, когда будет готова. Мы старались ей не мешать. Конечно же, она выбрала максимально удаленное отсюда место, еще и за океаном, но кто я такая, чтобы судить. Это ее жизнь, ей и жить. А наше дело стоять и ждать указаний. Что еще с нас, дурачков, возьмешь?
Гости ждут, затаив дыхание. Я окидываю их взглядом. Всем интересна моя реакция. А как иначе? Никакое семейное сборище на нашей улице не обходится без скандала или импровизированного барбекю. Мне не хочется ни того ни другого, и я обращаюсь к Лизе:
— По-моему, это прекрасно.
— Я думала, ты разозлишься на меня. И на Бобби. На нас обоих.
— С чего мне на тебя злиться? Ты сделала мне стрижку, изменившую мою жизнь. Жаль, что дядя Луи не смог ее увидеть. Я за тебя рада. — Я обнимаю Лизу. — Значит, платье нужно отдать поскорее?
— Оставь себе, — отвечает Лиза, прижимаясь крепче.
— Можно и правда оставить, она-то взамен урвала твоего бывшего мужа, — язвит мама, а все ее товарки из Сестринства согласно кивают.
— Мам, почему ты не рассказала мне о Бобби и Лизе?
— Не было удобного случая. Мы квиты?
— Не злись на маму. Я тоже знала, — подает голос Конни.
— Мы все знали! — восклицает Патти Чилиберти, вице-президент Сестринства, и поднимает бокал. — Владелец мясной лавки должен быть счастливым. Какой воскресный обед без мяса из лавки Биланчи? Спустись с небес на землю. Некоторым еще жить в этом городе.
Тут подходит и сам Бобби.
— У нас случайно завертелось. Все, что я сказал в Италии, правда. Ну, было правдой. Я вернулся домой и никого не искал. И Лиза не искала.
— Только онлайн. — Патти еще раз поднимает бокал и пьет.
— Патти больше не наливать! — командует мама. — Она как напьется, выдает больше информации, чем газета «Стар-Леджер».
— Я твердая. Резвая. Трезвая, — оправдывается Патти. — А эти молодые люди есть в «Клэспе»?
Мауро, Анджело, Конор и Гаэтано идут за напитками. Патти не обращает на их перемещения никакого внимания и, размахивая рукой со стаканом на манер дирижера, говорит:
— Расскажите все с самого начала.
— Мы все вместе учились в школе, — медленно тянет Лиза, пытаясь казаться трезвее.
— Мы все любили Бобби Биланчу, — откровенничаю я, — но Лиза больше всех.
— Это правда?
— Тогда нет. Теперь да. Я боролась с собой. От угрызений совести чуть курить снова не начала. — Лиза вытирает слезы рукавом. — Я боялась радоваться своему счастью. Переживала, что ты разозлишься. Я не хочу тебя злить. А вот быть счастливой очень хочу.
— Я не злюсь. Я за тебя рада. За вас обоих.
Я обнимаю их и вспоминаю свое детство: Бобби всегда был рядом, и Лиза тоже. То, что они сошлись, вполне естественно. Кроме них двоих, в Лейк-Комо нет одиночек старше тридцати. Развитие их отношений было так же неотвратимо, как ежегодный городской праздник, наплыв туристов в июле и береговая эрозия. Иначе быть не могло.
— Я же говорил, что Джесс поймет, — подбадривает Бобби Лизу.
Она поднимает на него свои прекрасные глаза цвета зеленых оливок.
— Джесс — умница, — улыбается мне Бобби.
Умница. Самая ценная похвала во всем Лейк-Комо. Надеюсь, я ее уже переросла.
— Не надо курить, Лиза, — утешаю я ее.
Лиза берет меня за руки, как в детстве, когда мы прыгали вместе через две скакалки на асфальтированном школьном дворе.
— Ты точно на нас не сердишься?
— Я хочу, чтобы все нашли свое счастье, — говорю я, разводя руки широко, как статуя Иисуса во дворе у кузины Кармины.
— Мы как раз нашли, — тихо произносит Лиза, — но как же ты?
— Я хочу быть долькой лимона в самбуке. Выжать себя целиком во имя не зря прожитой жизни, чтобы в конце осталась лишь полоска кожуры.
— Господи, ты в монастырь собралась? — вопит мать. — Джо, она думает уйти в религию! Надо что-то делать!
— Сомневаюсь, что Джузеппине такое придет в голову, — подмигивает мне папа.
— Что ты собираешься делать? — спрашивает Лиза.
— Все на свете. Я так мало где была. Хочу увидеть Апулию, Сицилию, Капри и Сорренто. Побережье Адриатического моря. Съездить в Черногорию. К голубому Дунаю. В Грецию.
— Турагентом, что ли, хочешь стать? — интересуется Бобби.
— Нет, Бобби, не хочу, — отвечаю я со смехом.
Мы с Лизой переглядываемся точно как в детстве, когда Бобби ляпал в школе какую-нибудь глупость. Такая у нас троица. Знаем друг друга с пяти лет, и до одного из нас всегда туговато доходит.
— Я хочу строить, создавать, — говорю я. — Хочу и буду.
— А я как раз турагент, — во весь голос произносит Марина, а ее мать подталкивает ее вперед.
Взгляды гостей прикованы к Марине. Все сорок пять лет своей жизни она разговаривала почти исключительно шепотом. Обретение ею голоса поражает людей едва ли не больше, чем то, что мой бывший муж и лучшая подружка теперь вместе.
— Она работает на «Американ экспресс», — громко добавляет Кармела.
— Все это прекрасно знают, Карм. Может, тебе еще рекламу в церковной брошюре напечатать? — язвит мама, направляясь в гостиную, и по пути берет Мауро под руку.
— А ведь стоит, — поддерживает идею Патти. — Расширит клавиатуру.
— Клиентуру, наверное? — уточняю я.
Кармела кричит маме вслед:
— Филли, люди постоянно куда-то ездят. Может, им как раз нужна информация. Когда работаешь с людьми, надо им об этом рассказывать. Этим я и занимаюсь.
— Есть варианты со скидкой, — возвещает Марина. — Я в курсе самых выгодных предложений.
— А в Италию? — интересуется Патти.
— И туда. И во много других стран мира. Можно найти бюджетный круиз.
Гости разом оживляются. Круиз со скидкой в Лейк-Комо вызывает больший ажиотаж, чем какой бы то ни было скандал. По мере того как гул нарастает, общий настрой становится явно бодрее. Бармен взбалтывает джин в золотистом шейкере. Мир вращается вокруг нас. Мауро, Анджело, Гаэтано и Конор отходят на второй план, остаемся только мы с Бобби и Лизой. Они переглядываются между собой.
— Все сложилось так, как должно было, — заверяю я их, готовясь отпустить.
Отступив от толпы, я делаю глубокий вдох и выдыхаю весь страх и тревогу, за которые раньше так крепко держалась, потому что боялась потерять все. Сердце больше не колотится так сильно, в горле нет комка. Дышится свободно.
Бобби обнимает Лизу, а она несказанно рада ему принадлежать. Гости поздравляют их с началом отношений.
Я сделала счастье Бобби своей целью, проектом. Пусть теперь им занимается Лиза, если ей хочется. В общении с мужчиной, которого знала ребенком, есть особые преимущества: ты помнишь его тем мальчишкой, который еще не цеплялся за представления о том, каким должен быть настоящий мужчина. Мальчишки ведь могут быть такими же ранимыми, как и девчонки.
Лиза и Бобби обвенчаются в церкви Святой Екатерины, широко отпразднуют в яхт-клубе «Маллард-айленд» и станут жить вместе в Биланча-ленде. Кто-нибудь из гостей сломает зуб о засахаренный миндаль, но все будут говорить, что это на счастье. Никто и не вспомнит, что мы с Бобби когда-то были женаты. Наш брак станет чем-то вроде заправочного комплекса имени Молли Питчер на джерсийской автомагистрали, где можно поесть и передохнуть, перед тем как ехать дальше до места назначения. Жизнь в Лейк-Комо продолжается.
Бобби Биланча без паники.
Бобби Биланча брось старое.
Я окидываю взглядом комнату. Запах калабрийского апельсина оживляет мой печальный день. Это от Анджело Страццы, который стоит у бара, болтая со старушками из Сестринства. Они столпились вокруг него и соблазняют чем могут — своей выпечкой (если бы я не уехала, рано или поздно оказалась бы на их месте).
— Мама зовет тебя в гостиную, — сообщает папа.
Я киваю. Рановато я подумала, что вот он, душевный покой.
— Напитки бесплатно, угощайтесь! — выкрикивает папа в толпу.
— Они и без напоминаний угостились, — шепчу я ему.
— Сил тебе, — желает Конни, провожая меня в гостиную.
— Все будет нормально, — заверяю я сестру.
Старый добрый городок на озере Комо, сундук с кипой секретов, старых, как кружевные салфетки, доставшиеся от двоюродной бабушки. Этот город не меняется, он вечен. Один юморист неитальянского происхождения как-то спросил аудиторию: «Что таит озеро Комо?» — ожидая пикантных подробностей. «Рыбу», — ответили ему.
Мама и ее племянник Мауро стоят в официальной гостиной, маленькой неиспользуемой комнатке рядом с настоящей гостиной. Белый свет лампочек заливает фарфоровую Мадонну, два белых полукресла, белый диван и белый ковер. В такой обстановке кажется, что ты тонешь в молочном коктейле в окружении христианской символики.
Мама держит Мауро за руки, широко разведя их, будто собирается водить хоровод. Отец нависает сбоку, словно священник, следящий, чтобы жених не сбежал. Анджело тоже входит в комнату и присаживается на белоснежный диван. Конор встает рядом со мной.
— В ирландских семьях такого не случается. Мы просто заминаем дело, будто ничего и не было, — шепчет Конор мне на ухо.
— Ну как тебе новости, мам?
— Ну, братик, мерзавец треклятый! — качает головой мама. — Как раз в его духе. Оставил козырь напоследок.
Нас прерывает звонок в дверь.
— Откроешь, Джо? — просит заплаканная мама.
Папа идет открывать и возвращается с детективом Камповильей. Мать бросает на меня измученный взгляд:
— Неужели в штаб-квартире ФБР в Филадельфии раздается сигнал каждый раз, когда умирает кто-то из моих родственников?
— Прошу прощения за беспокойство, миссис Баратта.
— Ну да, конечно. Конни, налей агенту кофе. Анджело, Мауро, идемте со мной. Джо, веди скорее сына. Не хочу, чтобы Джузеппину тут мучили без адвоката.
— Все нормально, мам, — говорю я, приглашая агента присесть. — Мы с детективом Камповильей много общались.
Мама закрывает уши руками.
— Не желаю ничего знать! — кричит она, выбегая.
— Мне остаться? — спрашивает Анджело.
— Лучше иди. Потом поговорим. Не хочу портить свой идеальный образ раньше времени.
Анджело и Конор уходят. Появляется мой брат.
— Добрый день, детектив! — говорит он, закрывая за собой дверь.
Мы с Джо садимся на диван напротив гостя.
— Как вы? — спрашивает Камповилья.
— Будет лучше, когда с делами дяди Луи все прояснится.
— Мы задержали мистера Гульотти. Но связать его со «Стильным гангстером» не так-то просто. Нам бы очень помогло, если бы вы согласились прийти к нему в тюрьму, надев прослушку.
Я перевожу взгляд на брата.
— Так ли это необходимо? — спрашивает он.
— Это в ваших интересах, мисс Баратта. Если удастся доказать связь мистера Гульотти со счетами, мы снимем с них арест. Тогда можно будет забрать деньги, выплатить налоги и оставить все позади. Вы с нами сотрудничали, и документы подтверждают правдивость ваших показаний. Осталось только разобраться со средствами.
— Могу я поговорить с братом наедине?
— Разумеется.
Камповилья встает и выходит.
— Мне его предложение по душе. Ты заслуживаешь вознаграждения после всех этих испытаний, — говорит Джо.
— Мне надо все обдумать. Скажи ему, что я напишу. До того, как подвести черту в деле «Стильного гангстера», я должна сделать еще одну важную вещь.
Женщины из Сестринства полным составом окружили Анджело кольцом, будто он выпускной костер в старшей школе имени Папы Иоанна. Стоит только услышать родной говор из уст симпатичного мужчины, сохранившего все волосы, эти степенные италоамериканки вмиг превращаются в стаю хищниц.
— Дамы, вы позволите украсть синьора Страццу? — Я беру Анджело под руку.
— Мы от него в восторге! — сообщает мне Патти Чилиберти, теребя прядку волос так, будто закручивает прутик-скрутик на пакете с хлебом из пекарни «Дель-Понте» в Брэдли-Бич.
Я веду Анджело через столовую в кухню, где толпятся еще женщины. Мы проталкиваемся к дверке в подвал и спускаемся в мою старую комнату. Там, где раньше стояла моя кровать, теперь хранятся два кондиционера и мешок для садового пылесоса.
Я обвиваю Анджело руками.
— Зачем ты приехал в Нью-Джерси?
— Можешь не напоминать, что я тебе не нужен.
— Очень даже нужен. Ты хороший друг.
— Ненавижу это слово, что на английском, что на итальянском. Из женских уст оно звучит просто ужасно.
— Но так называться почетно.
— Так называться означает потерять все шансы на романтику.
— Тогда я больше никогда не назову тебя своим другом.
— Обещаешь?
Вместо ответа я целую Анджело. Он прижимается губами к моей щеке, а потом снова впивается в мои губы. Сверху доносится топот, то и дело раздается заливистый женский смех.
— Может, пойдем отсюда? — спрашивает он, оглядевшись. — Что это за комната?
— Я жила здесь раньше.
— Какой ужас.
— Не переживай, тебя мама положит спать в доме тети Лил. Он лучший в квартале. Со всеми атрибутами роскошной жизни.
— Ну ладно.
Анджело прижимает меня крепче и зарывается лицом мне в шею. Надеюсь, запах средства от моли ему по душе.
— А ты где будешь спать? — спрашивает он.
— Не в подвале.
Я выпускаю Анджело из объятий. Потом подхожу к старому шкафчику, выдвигаю маленький верхний ящик и нащупываю спрятанное в носке помолвочное кольцо, а потом убираю его в кармашек платья.
— Теперь можем идти.
— Сначала скажи все-таки, какие у нас отношения.
Я обхватываю лицо Анджело руками и снова целую его, на сей раз еще более страстно.
— Ну что, понял? Или нужен «Гугл Транслейт»? Пойдем уже. Найдем кузена Мауро и заселим вас.
— Хочу быть рядом с тобой.
— Ты будто мою маму не встречал. На это можно не рассчитывать.
Мы возвращаемся на кухню, где по-прежнему куча женщин. Все оборачиваются на нас.
— Кое-кому нужно освежить помаду, и это не я, — тихонько говорит мама. — Огненное кольцо, — добавляет она, водя по воздуху пальцем вокруг своих губ.
Тут открывается дверь, ведущая в кухню с заднего крыльца. Бейб Биланча толкает ее бедром, потому что в руках держит подарочную коробку из магазина «Нордстром», доверху набитую печеньем, ее фирменными кунжутными хрустяшками.
— Что я пропустила?
Последние парадные блюда отправляются на полку с подписью: «Лучшее». Здесь хранятся посуда и серебро исключительно для воскресных ужинов и торжеств. В основном это сервировочные приборы, унаследованные мамой от бабули Би, ее свекрови, и остатки добра бабушки Монте, разделенного между двумя ее детьми. При дележе наследства Баратт блюда получила сестра отца, Памела. Мама предложила тете Пэм забрать и серебро, но та сказала: «Нет-нет, так хотела мамуля». Хотя бы иногда в нашей семье и правда уважают желания покойного. Куда больше историй про то, как предки бродят неупокоенные в загробном мире, потому что обещанная им дорогая итальянская керамика оказалась в чужих руках. Уж я-то выполню указания дяди Луи и тети Лил в точности как положено.
В Лейк-Комо все неизменно: мы живем, умираем, а те, кто остался, начищают серебро к очередному сборищу. В какой-то степени традиции всегда будут служить мне опорой. Свежий горячий кофе у мамы на кухне успокаивает лучше любых препаратов, созданных многочисленными фармкомпаниями с севера Нью-Джерси. Маме я тоже наливаю чашечку.
— Бери кекс, — предлагает мама, пододвигая ближе тортовницу с лимонным кольцом, от которого отъедена четвертушка. — Не знаю, куда деть все это сладкое. Холодильник в гараже набит под завязку.
Я отрезаю кусочек и пробую.
— Кто его испек?
— Елена Нахманофф. Такой у нее лучше всего получается. И всегда расходится хорошо. — Мама делает глоток. — Ты единственная из моих детей знаешь, какой кофе я люблю.
— Потому что я одна была внимательна. Приходилось. Как положено служанке.
— Ну чего ты. Мой Джои тоже помогает. Да и Конни по-своему.
— Ну да. Мы все равны, — говорю я искренне.
На психотерапии меня научили, что сарказм — это щит, который выставляют тонко чувствующие люди, предвосхищая угрозу. Мне больше ничто не угрожает, можно и доброту проявить.
— Тебе не грустно из-за Бобби и Лизы?
— Нет. И я вернула Бобби кольцо.
— Джузеппина! Ну кто так делает. В будущем деньги еще пригодились бы.
— Да ладно.
— Стараешься, из кожи вон лезешь, а семья только все разбазаривает. Не судьба нам стать богатыми! — причитает мама.
— Не всем же быть Вандербильтами и Рокфеллерами.
— Они-то не итальянцы. Но от богатства я бы не отказалась, — вздыхает мама. — Впрочем, ну вас. Живите как хотите. — Она внимательно разглядывает меня и протягивает мне печенье. — Хорошо выглядишь, Джузеппина.
— Спасибо, мам, ты тоже.
— Италия пошла тебе на пользу.
— Ты должна увидеть Италию, — говорю я маме, беря ее за руку.
— Я подписана на твой Инстаграм. Ловлю любые крохи.
— Нет, я серьезно. В Италии нужно побывать лично. Я ужасно жалею, что мы так и не свозили бабушку Монте. Надо было.
— Доехали до гор Поконо, и то хорошо. Монте и Баратты не искатели приключений.
— Мы знаем толк в странствиях. Мы же иммигранты.
— А что этот Анджело? Грин-карту через тебя получить хочет?
— Мам!
— Ну вот и ответ. Значит, он тебе нравится. Ты счастлива, Джузеппина?
Я откидываюсь назад, оглушенная, словно птица, на полной скорости влетевшая в стеклянную дверь.
— Что такое? Сидишь ошарашенная, будто пощечину получила.
— Ты никогда меня об этом не спрашивала.
— Как так?
— А вот так, — говорю я и задумываюсь. — Да, я счастлива. — Потом вспоминаю доктора Дарлин, советовавшую мне зеркалить вопросы: — А ты счастлива?
— Не знаю. Я в курсе, что мешала счастью своих детей, пусть и не специально. Это я подтолкнула тебя к браку с Бобби Биланчей, чтобы ты всегда оставалась рядом. Когда ребенок уезжает от тебя — и неважно, сколько ему лет, — это как большой палец потерять. Или даже два.
— Я уехала не для того, чтобы тебя расстроить. Я уехала, чтобы повзрослеть. Может, старовата я для этого, но рано или поздно ведь надо, и я рада, что собралась. Я должна была показать тебе, как со мной обращаться.
Мамин настрой тут же сдувается, как суфле (доктор Дарлин заслуживает премии за эту фразу).
— Все нормально, мам, — добавляю я.
— Точно? — переспрашивает она.
— Помнишь попугая бабушки Монте?
— Какого именно? Их было много.
— Оскара Хаммерстайна-четвертого, если не ошибаюсь. Бабушка кормила его свежим салатом с огорода.
— Она всем им давала салат. Терпеть не могу птиц. Они хуже черепах. А бабушка все заводила и заводила. Никто меня не слушает.
— Когда кто-то приходил или уходил, Оскар вопил вслед: «Мерзавец треклятый!» Помнишь?
Мама кивает.
— Тот попугай на всех ругался, кроме меня. А меня он называл золотком.
— Мы думали, это из-за твоих волос. Кудряшки похожи на гнездо.
— Дело не в этом. У Оскара Хаммерстайна уже был домик. Уютная клеточка с видом на сад. Я ему нравилась, вот и все. Не из-за каких-то слов или поступков, он просто чувствовал, кто я.
— Это повод для радости?
— Просто наблюдение. Я не виню тебя за то, что ты не видела, кто я на самом деле. Люди запирают других в клетку, загоняют в рамки какой-то роли в надежде, что те никуда не денутся. Мне пришлось уехать в Италию, чтобы понять, что жизнь должна быть в радость, а не в тягость.
— Но как же долг и жертвенность? Меня с детства учили о них помнить. Да какая теперь разница? Остались только мы с твоим отцом, пара изношенных башмаков внизу шкафа. Никого больше нет. Ни мамы, ни папы, ни Лу, ни Лил. Даже клетка стоит пустая.
— Новое приходит, только если освободить место.
— Неужели?
— Так учил меня твой брат Луи. Изменения порой расчищают дорогу для чего-то чудесного. Разумеется, в жизни бывают и сложности. Но даже среди них есть место радости. Нельзя воспринимать всю жизнь как каторгу. Нужен баланс. Во всем. Секрет итальянцев именно в этом. Вот почему Пизанская башня не падает. Вот почему итальянцы и в восемьдесят занимаются сексом.
— Ну да, как же, — корчит гримасу мама.
— Вот почему порции еды размером с кулак достаточно, чтобы не быть голодным.
— Что, правда?
— Леонардо да Винчи следовал этому правилу, и Микеланджело тоже. Жить надо на полную, но при этом вовремя отставлять бокал и вставать из-за стола.
Мама внимательно смотрит на меня:
— Ты переросла нас, да?
— Тебя утешит, если я скажу, что тосковала по дому в Пир семи рыб?
— Не знаю, в курсе ли ты, но в этом году корюшка досталась Кармине Баратте. Она открыла все окна при минусовой температуре.
— Хоть запах выветрился.
— А вот и нет. Въелся в стены, — качает головой мама.
Я смотрю на маму — она стареет. Как бы мне одновременно и отделяться, и быть рядом, пока можно? Времени осталось немного.
— Ты была отличной мамой.
— Да ну?
— Ты побуждала меня действовать.
— Правда?
— Как раз в меру.
— Думаешь, брат любил меня? — вдруг заливается слезами мама. — Луи было сложно любить, то и дело прибить хотелось.
— Любил, конечно, мам. Он ведь всегда возвращался, когда ты выпускала его с Острова.
— Мы притворялись, будто ничего и не было. И это прекрасно. — Мама смотрит в сторону и улыбается, будто увидела своего брата, пришедшего на воскресный обед. — Вот ведь треклятый мерзавец.