Сложив руки на коленях, я сижу на месте 32E на борту рейса 987 в Милан авиакомпании ИТА. Связываясь с сотрудниками насчет бронирования даты, я заодно сдала билет дяди Луи и вернула деньги за него тете Лил. Она согласилась держать мой план в секрете. Я изо всех сил стараюсь храбриться. Дядя Луи хотел, чтобы я слетала, и это придает мне решимости.

В экономклассе с обеих сторон от прохода по три кресла. Я на среднем месте последнего ряда справа. Сзади доносятся запахи кофе и тушеной говядины, на удивление успокаивающие, как на церковном обеде, куда приносят угощение все прихожане. Лампочки индивидуального освещения включены только над некоторыми креслами, и кажется, будто через салон тянется полуперегоревшая рождественская гирлянда.

Слева от меня, у прохода, сидит вертлявый мужчина, в кресло справа втиснута потная женщина. В ногах она пристроила немаленькую дамскую сумку, большущий саквояж и бумажный пакет, набитый тем, что не влезло.

Неожиданно оказавшись одна достаточно далеко от родного города, я чувствую себя свободной. По лицу текут слезы. Они неприятно холодные от ледяного кондиционированного воздуха, и кожа начинает чесаться, но мне плевать: я наконец-то плачу! В памяти всплывают слова доктора Рэймонда с нашего сеанса в Зуме. «Вы слишком разъярены, чтобы плакать. Облегчение придет только с осознанием тяжести утрат, а смерть дяди — лишь одна из них». Так и вышло.

Я смахиваю слезы, но они все текут и текут. Сквозь их пелену я пытаюсь рассмотреть других пассажиров. Может, кого-то еще в экономклассе настиг катарсис? Долгий полет как посещение церкви, когда ты заперт в ряду незнакомцев. Среди моря пристегнутых в креслах людей я двигаюсь к духовному просветлению. У меня есть семь часов в одном положении, чтобы провести испытание совести, — я не просто в самолете, а в исповедальне, несущейся со скоростью звука.

Где-то в карманах должна быть салфетка. Но ее нет, так что я беру маску для сна из пассажирского набора и вытираю глаза ею. Завтра мне стукнет тридцать четыре. Такая старая, что, будь я ископаемым, археологи могли бы датировать меня с помощью радиоуглеродного анализа. Юность ушла, и я отчаянно хватаю ртом воздух, не переставая рыдать. Я не могу дышать, я древняя развалина, и моя жизнь лежит в руинах! Я стараюсь сидеть спокойно, не занимать много места, никому не мешать, уступаю соседям подлокотники и вообще мечтаю просто слиться с креслом. На экранчике, встроенном в спинку кресла спереди, можно проверить, сколько осталось лететь. Все еще несколько часов. Сейчас я рыдаю над Гренландией. До полета я даже не знала, где она на карте. Обливаясь слезами, обвожу пальцем контур на экране и вдруг чувствую на плече чью-то руку.

— Идите за мной, — обращается ко мне стюард.

— Что-то не так?

Сейчас они катапультируют меня над океаном? Развернут самолет?

— Все хорошо. Вы клали что-то на верхнюю полку?

Я мотаю головой — нет, не клала. Мне стыдно, что перестать плакать не выходит.

— Это ваша сумка? — показывает стюард на темно-синюю кожаную сумку под передним сиденьем, купленную мной неделю назад.

Я отвечаю кивком.

— Возьмите ее с собой.

Я отстегиваю ремень безопасности. Суетливый пассажир на месте у прохода встает, чтобы пропустить меня. Иду по проходу вслед за стюардом. Он приоткрывает шторки на входе в буфет, задернутые его коллегами, впускает меня и снова поправляет их. Царство бортпроводников освещено так ярко, что опухшим от слез глазам больно.

Стюард разворачивает салфетку и протягивает ее мне. На его блестящем металлическом бейдже выбито: «Л. Анджелини». Из наших, получается.

— Вы болеете? — спрашивает он.

— Нет. Просто я все потеряла.

Он участливо улыбается.

— Придется вас пересадить. Но свободное место только одно, в первом классе.

— Мне это не по карману.

Он переглядывается с другими бортпроводниками, занятыми раскладкой еды по тележкам. У всех на лицах написано удивление.

— Вы редко летаете, да?

— Это мой первый выезд за границу.

— После взлета мы всем распоряжаемся сами.

— Может, кто-то другой хотел бы пересесть?

Салфетка уже вся промокла. Мистер Анджелини протягивает мне еще одну.

— Ни разу не встречал пассажира, не желающего пересаживаться с места посередине.

— Уникальный случай, — подмигивает мне светловолосая стюардесса с теплой белоснежной улыбкой. — Соглашайся, милая.

— Мне и посередке нормально, правда.

— В первом классе поддаваться унынию куда приятнее. Можно лить слезы, пока не кончатся.

— Тем более нам поступали жалобы, — шепчет мистер Анджелини. — Поэтому я и вынужден вас пересадить. Следуйте за мной.

Сгорая от стыда, я прохожу за мистером Анджелини еще через одни шторки. В первом классе даже пахнет иначе, лилиями и шампанским. Стюард ведет меня к самой передней кабинке. Внутри наклонное кресло в стиле хайтек, обитое мягкой кожей. На сиденье лежат подушка и белый плед. Я убираю их в сторону и устраиваюсь в своем ретро-футуристичном коконе. Вжикнув молнией, достаю из сумки книгу. «Комната с видом». Мистер Анджелини убирает мою сумку в спрятанное в коконе отделение.

— Э. М. Форстер? А где Кристин Ханна? — подкалывает меня стюард.

Он рассказывает, какие блюда есть в меню. Из кучи вариантов я запоминаю филе-миньон, тортеллини, салат капрезе и томленые груши. Потом мистер Анджелини показывает мне список доступных фильмов и учит подключать наушники. А напоследок объясняет, как с помощью пульта превратить кресло в кровать, и задергивает ширму.

— Отдыхайте, — заботливо говорит он.

Обычно я все списываю на случайности, но тут дело другое. Il destino[37]. Я сажусь поудобнее и кнопкой приподнимаю нижнюю часть кресла. Убираю шторку иллюминатора и вглядываюсь в свет оранжевого солнца. Вокруг насколько хватает глаз простираются розовые облака. Я будто любуюсь фреской Тьеполо. В душе воцаряется покой. Может быть, если улететь достаточно далеко от Нью-Джерси, прошлое меня больше не догонит?

— Вы точно хотите оставить место мне? — спрашиваю я, ведь балуют меня нечасто.

— Я рад помочь. — Он наклоняется ближе, чтобы никто больше не слышал его слов: — Тому, кто все потерял, вселенная должна компенсировать это хотя бы местом в первом классе.

Стюард собирается уходить.

— Мистер Анджелини, спасибо вам.

Меня и правда переполняет благодарность этому доброму незнакомцу.

— Можно просто Луи.

— Ну и совпадение! — удивленно восклицаю я.

— Дайте угадаю, это имя вашего отца?

— Нет. Лучшего друга.

Луи Анджелини расплывается в улыбке.

— Знакомый Луи есть у каждого. Вы первый раз летите в Италию?

— Это так заметно?

— Вас ждет полное преображение, — посмеиваясь, обещает Луи перед уходом.

Хорошо бы. Не слишком ли большие надежды я возлагаю на Италию? Оставшись без дома, я мечтаю обрести его там — явный перебор ожиданий, конечно. Но до меня ведь были мои предки. Монте и Баратты справлялись с любыми сложностями. Эти люди были сделаны из чего-то несокрушимого, вдруг и в себе я обнаружу нечто подобное?

Та стюардесса с белоснежной улыбкой подходит ко мне с бокалом шампанского, цвет которого напоминает о шелковых чулках. Поблагодарив ее, я заворачиваюсь в плед и откидываюсь на спинку кресла.

— Cent’anni[38], — произношу я тост для себя самой и подношу бокал к губам. Наверное, за мной приглядывает ангел-хранитель, ну или так сложилось, что все добросердечные нарушители правил в этом мире носят имя Луи.