Роза смотрела на протянутую руку — в тёмно-коричневой кожаной перчатке, на серебряный набалдашник трости, поблёскивавший в холодном февральском солнце, — и чувствовала, как всё внутри неё собирается в точку, твёрдую и холодную, как галька на морском дне. Она была готова к этому самому моменту.

Слегка качнула головой в сторону.

— Нет, — сказала Роза. — Моё место здесь.

Голос прозвучал ровно. Без дрожи, без извинений — так, как говорят люди, которые приняли решение задолго до того, как пришлось произнести его вслух. Кэл остался стоять с протянутой рукой ещё секунду — ровно столько, сколько понадобилось ему, чтобы понять, что она не переменит своего намерения, и убрать руку с тем небрежным, почти скучающим движением, каким убирают вещь, оказавшуюся ненужной. На лице его произошла перемена — почти незаметная, почти не читаемая для случайного наблюдателя. Уголки его рта чуть опустились. Взгляд сделался острее. Руфь стояла, прижав ладонь в тёмно-синей перчатке ко рту, и смотрела на дочь с выражением, в котором мешались ужас, растерянность и что-то похожее на отчаяние — то особое материнское отчаяние, которое испытывает женщина, когда видит, что её ребёнок делает выбор, который кажется ей катастрофой, и не может ни объяснить, ни остановить. Она думала о доме на Пятьдесят восьмой улице. О кредиторах, которые уже несколько месяцев исчезли с горизонта только потому, что Кэл всё ещё был готов поддерживать видимость её достоинства. О том, что значит быть пожилой вдовой без средств, без опоры, без дочери — в городе, который не прощает бедности.

— Роза, — сказала она тихо, едва слышно, почти просящим голосом, — подумай…

Роза не ответила матери. Она смотрела на Кэла. А тот в свою очередь, сделал то, чего она не ожидала — вздохнул почти с облегчением, как будто снял с плеч тяжёлый груз. Не спеша снял перчатку с правой руки, убрал её в карман пальто, достал из внутреннего кармана плоский серебряный портсигар, неторопливо открыл его, вытащил папиросу и постучал ею о крышку — прежде чем произнести то, что произнёс.

— В принципе, — сказал он, — мне безразлично, Роза твоё присутствие или отсутствие рядом со мной — этот вопрос, признаться, потерял для меня остроту. — Он поднёс папиросу к губам, не закурив её, просто держа. — Но есть вещь, которая меня интересует значительно больше, чем твоя персона. Та вещь, которую я положил в карман пальто, что набросил тебе на плечи, когда ты садилась в шлюпку. Помнишь? Уверен ты очень скоро обнаружила в кармане то, что должно было стать символом нашего с тобой союза, если б…если б ты выполнила свою часть данного мне обещания на нашей помолвке. Но ввиду того, что всё теперь уже иначе, я хочу чтобы содержимое кармана пальто вернулось ко мне после твоего чудесного спасения.

Повисла пауза. Голуби продолжали клевать что-то у соседней скамейки. Где-то справа смеялся ребёнок.

— Ожерелье, Роза. Где оно?— Кэл произнёс это всё тем же скучающим голосом, словно говорил о погоде.

Вот оно. Вот оно настоящее, то, зачем он пришёл. Она почти ждала этого — почти, потому что одно дело знать умом, и совсем другое — услышать вслух, так спокойно, так деловито, с папиросой в руке и видом человека, обсуждающего биржевую котировку. Роза несколько секунд смотрела на него молча, и в эти несколько секунд внутри неё что-то необратимо укладывалось на место — как укладывается последний камень в стену, которую строишь долго и трудно и которая с этим последним камнем наконец становится стеной. Она подошла к нему ближе. На шаг, не больше — так, чтобы смотреть ему в лицо, не задирая голову, и чтобы то, что она скажет, можно было сказать тихо, чтобы не услышали люди гуляющие рядом.

— Я думала, — произнесла она, — что ты обо мне вспоминал хотя бы из жалости…Что я действительно нужна была тебе и ты хоть немного любишь меня…— Но нет, — продолжила она. — Тебе нужно в первую очередь твоё ожерелье, а я по всей видимости, стояла на втором месте. Или даже на третьем.

— Роза, — сказал он с лёгкой усмешкой, не снизошедшей, однако, до полной улыбки, — не надо делать из этого трагедию. Дела в бизнесе, откровенно говоря, идут из рук вон плохо. — Он наконец закурил папиросу, выдохнул дым в сторону, подальше от неё — этот жест вежливости был в нём автоматическим, въевшимся в привычку за годы светских обедов. — Мне нужны инвестиции. Срочные, весомые, с немедленной отдачей. Сто двенадцать карат первоклассного голубого бриллианта — лучший актив для подобных целей, какой я могу себе представить. Ничего личного, как говорится. Только бизнес.

— Только бизнес, — эхом повторила Роза, — а если я отвечу тебе, что ожерелья у меня нет. Оно лежит на дне Атлантики — вместе с обломками “Титаника” и людьми, которые не смогли спастись. Если оно тебе так нужно — можешь сплавать за ним.

Наступило молчание. Кэл смотрел на неё, не двигаясь, и только папироса дымилась в его руке.

— Я едва не погибла в той воде, — продолжила Роза, и голос её был теперь другим — в нём было что-то, что прорывалось сквозь годы самодисциплины, как прорывается вода сквозь трещину в плотине, — я боролась за жизнь в ледяном море, и если бы не Джек, я бы не стояла здесь сейчас. А ты — ты трусливо сидел в лодке вместе с женщинами и детьми. Со своим раздутым эго и самовлюблённостью.

Что-то снова изменилось в лице Кэла. Это было почти неуловимо, как если бы тучка набежала создав тень. Он медленно выпустил дым и так же медленно опустил папиросу.

— Ты лжёшь, — сказал он. Голос остался ровным. Именно это ровность и была в нём самым страшным. — И ты делаешь это неумело, Роза. Ты всегда была неважной лгуньей — слишком много гордости, чтобы лгать убедительно.

— Мой детектив — тот самый, который потратил два с половиной года на твои поиски, — разговаривал с иммиграционным офицером “Карпатии”. Тем самым, что проверял данные пассажиров. Он хорошо запомнил рыжеволосую, красивую, молодую девушку какая выделялась на фоне пассажиров третьего класса. В том числе он обратил внимание, что на ней было одето мужское пальто. Длинное, дорогого сукна, явно с чужого плеча. Карманы у этого пальто глубокие, приталенные… — Он сделал паузу, и в этой паузе было, что-то почти учительское, как будто он объяснял азбучную истину. — Вещь, которая лежит в глубоком кармане, не вываливается. Её нужно выронить намеренно. Или вытащить намеренно и спрятать.

Джек за её плечом не двигался. Она слышала его дыхание — ровное, намеренно ровное, — и знала, что он слушает каждое слово. Руфь стояла чуть поодаль и больше не пыталась говорить — она просто смотрела, с тем выражением человека, который наблюдает, как два берега расходятся в разные стороны, и уже не знает, на каком берегу ему стоять.

— Ты не глупая женщина, — сказал Кэл, и в его голосе не было злости — была только констатация факта, сухая и точная. — Именно поэтому ты не продала его. Ты понимала: появись на рынке камень такой ценности с такой историей — вопросы к тебе возникли бы немедленно. Ты всё это время держала его при себе — и это разумно. Я это ценю. По-своему.

Он докурил папиросу до середины, бросил себе под ноги и затоптал её, — движение аккуратное, привычное, без раздражения.

— Мне, в сущности, безразлично, как ты живёшь, Роза. Если тебе нравится эта конура в Виллидж и эти рисунки какие ты продаёшь — что ж, это твой выбор, и я его не оспариваю. Это теперь не моя забота. Но ожерелье является моей собственностью. По всем бумагам, по всем свидетелям, по всем юридическим основаниям. Подарка с моей стороны тебе не было. Скажем так, это была временно переданная мною тебе на хранение вещь в условиях катастрофы, когда я не мог удержать её при себе иначе. И теперь я хочу это вернуть.

— Передана на хранение, — повторила Роза. Слова прозвучали у неё во рту как что-то горькое.— Вот значит, как ты думаешь обо всём этом.

— Не важно, что я думаю, — отрезал Кэл. — Я даю тебе сутки, чтобы вернуть мою вещь.

Руфь при этих словах сделала шаг вперёд — почти непроизвольно, как делают шаг люди, которые не могут больше стоять в стороне, когда всё вокруг летит в пропасть.

— Кэлвин, — сказала она, и голос у неё был хрипловатый от сдерживаемых слёз, — Кэлвин, прошу тебя. Дай нам поговорить с Розой наедине. Дай мне поговорить с ней. Она послушает…

— Руфь, — сказал Кэл без малейшего раздражения — терпеливо, даже почти мягко, — не вмешивайтесь в то, что вас не касается.

Руфь замолчала. Она посмотрела на дочь с тем особым материнским взглядом, который говорит больше, чем любые слова — взглядом, в котором было и “пожалуйста”, и “ради меня”, и что-то, что не поддавалось формулировкам, потому что было слишком старым и слишком больным, чтобы укладываться в слова.

Роза на секунду встретила этот взгляд. И отвела глаза.

— Итак, — сказал Кэл, снова надевая перчатку — движением методичным, неспешным, как человек, заканчивающий деловую встречу. — Если ожерелье не будет возвращено мне добровольно — я обращусь в полицию. Это будет заявление о краже. Иммиграционный офицер подтвердит мои показания. Детектив предоставит всё, что необходимо. — Он бросил взгляд на Джека — быстрый, острый, как укол. — А Доусон пойдёт соучастником. В конце концов, он уже однажды пытался завладеть чужим имуществом на борту “Титаника”. Тогда ему повезло выкрутиться. В этот раз — я позабочусь, чтобы удача ему изменила.

Джек не пошевелился. Его лицо оставалось ровным — тем особым, внешним спокойствием человека, который понимает: любое движение сейчас будет использовано против него. Но Роза, стоявшая к нему спиной, слышала его дыхание и знала, что это спокойствие стоит ему усилий.

— Завтра, — сказал Кэл, — в час дня. Здесь же, на этом месте. Ты приносишь мне ожерелье, и мы расстаёмся без взаимных претензий. Ты продолжаешь свою жизнь, я — свою. Твоя мать получает возможность и дальше существовать с той степенью комфорта, которую я считаю обоснованной. — Он выдержал паузу. — Если ожерелья не будет, вы оба будете обвинены в краже.—Наклонив на прощание голову в лёгком, почти светском поклоне, словно они расставались после чайного приёма. —Руфь, — сказал он, — мы уходим.

Руфь стояла ещё секунду, не двигаясь. Она смотрела на дочь — и в этом взгляде была мольба, которую она не решалась произнести вслух при Кэле, но которая читалась в каждой черте её лица так ясно, что словам не оставалось места. “Пожалуйста. Ради меня. Я старая и у меня нет больше ничего, кроме тебя и того, что он даёт нам. Пожалуйста, Роза.” Потом она повернулась и пошла за Кэлом. Роза смотрела им вслед. Она стояла не двигаясь — прямо, без опоры, — пока они не свернули за угол у подножия арки и не исчезли из виду. И только тогда что-то внутри неё — то самое, жёсткое и собранное, что держало её прямо последние пятнадцать минут, — слегка обмякло, как будто натянутая струна чуть отпустила натяжение. Джек был рядом. Он не сказал ничего. Просто взял её руки в свои и его взгляд сказал больше любых слов. Она смотрела в его лицо и видела в нём то, что ожидала увидеть: напряжение под поверхностью, за которым скрывалась ярость, хорошо выдержанная и пока никуда не выпущенная.

— Всё в порядке, — сказала она. Это была ложь с моей стороны, которую говорят люди, не чтобы обмануть, а чтобы дать себе ещё минуту до того, как правда войдёт в полный рост.

Они сели обратно на скамейку — не так, как сидели полчаса назад, когда он рисовал что-то в блокноте и она смеялась, прося показать, — а иначе, плотно, плечом к плечу, как садятся люди, которым нужно собраться с силами, прежде чем говорить о том, о чём нужно говорить. Блокнот всё ещё лежал на снегу у скамейки. Джек нагнулся, поднял его, отряхнул от снега, убрал в карман. На последнем листе, который он не успел дорисовать, был её профиль — она смотрела куда-то в сторону, и на наброске был запечатлён именно тот момент, когда она смеялась, и в линиях лица было что-то такое живое и такое настоящее, что он не мог смотреть на это сейчас.

— Роза, — сказал он наконец. — Что ты думаешь делать?

Она ждала этого вопроса. Знала, что Джек спросит. Не потому, что не доверял ей, а потому, что между ними давно не осталось вещей, которые можно было замалчивать, — слишком многое было сказано в той маленькой кофейне на Кристофер-стрит месяц назад, слишком много всего было названо своими именами в их разговорах, тихих и долгих, — и умолчание теперь ощущалось бы как нечестность.

Она выдохнула.

— Если честно, то не знаю.

— А вот интересно, почему ты и вправду не продала его? Ты ведь могла потом жить, как королева и не проходить через все те испытания и трудности, какие тебе пришлось пережить.

—Да, могла бы…Но не продала…И причина не только в том, что ко мне могли бы возникнуть вопросы откуда у бедной девушки такое сокровище? Кэл, сказал правду, такая драгоценность не покупается в ювелирной лавке. Это фамильная вещь и продажу её оформляют по всем юридическим законам. Поэтому даже в случае кражи, не получится его просто сдать в ломбард. Там потребуют письменные доказательства, что камень принадлежит этому человеку по праву. Конечно, есть подпольные ювелиры какие могли бы купить его за половину стоимости не спрашивая откуда он у меня. Но я не хотела продавать его. Хотя соблазн был, особенно когда едва сводила концы с концами. Но я не могла этого сделать… И кроме того…

— …И кроме того? — тихо спросил он.

— Не знаю. Я не хотела его продавать. Не потому, что он мне нужен — он мне не нужен, он мне никогда не был нужен. Просто... — она снова остановилась, ища слова и не находя точных. — Просто он был единственным напоминанием о том, что всё это было настоящим. Что “Титаник” был настоящим. Что та ночь с тобой на двери в океане была настоящей. Что ты — был настоящим, пока я думала, что тебя нет. Глупо.

— Не глупо, — сказал он.

Она посмотрела на него.

— Что мне делать, Джек?

Он не ответил сразу. Он смотрел перед собой — на арку, на голубей, на серое небо над площадью, — и она видела, что он думает. Не так, как думают люди, когда ищут слова для ответа, — а так, как думают люди, когда пытаются найти выход из места, откуда выхода не видно.

— Он не блефует насчёт полиции, — сказал Джек наконец. — Я знаю таких людей. Ему нужен камень, и если он не получит его мирно — уверен сделает именно то, что сказал.

— Я знаю, — сказала Роза.

— И насчёт меня — тоже не блефует. — В его голосе не было страха — только та ровная, трезвая оценка, которой Роза научилась доверять больше любых клятв. — У него есть деньги, связи и детектив, который, судя по всему, хорошо делает свою работу. Если он захочет сделать из меня соучастника кражи — он найдёт, как это обставить.

— Это всё из-за меня, — сказала Роза. Она произнесла это не как жалобу и не как самобичевание — просто как факт, который нужно было назвать вслух, чтобы он перестал давить изнутри.

— Нет, ты здесь не причём.

Она чуть сжала его руку. Он ответил.

— Что если его просто отдать? — произнесла она.

Слова вышли сами — тихо, почти нехотя, — и она сразу же почувствовала, как что-то в ней против этого протестует. Не гордость. Что-то другое — то, что не хочет отдавать Кэлу Хокли ничего, что он потребовал таким тоном.— Просто отдать ему. Завтра, в час, на этом месте, как он сказал. Положить конец этому. И больше никогда его не видеть.

Джек молчал.

— Он отстанет, — продолжала она. — Ему не нужна я. Ему нужен камень. Он сам это сказал.

— Роза, — сказал Джек. — Это должно быть твоё решение. Не моё. Я не буду говорить тебе, что делать с вещью, которая — как бы там ни было — у тебя.

— Но что ты думаешь?

Он медленно повернулся к ней. На его лице было что-то, о чём трудно было сказать одним словом, — не печаль и не злость, а что-то на пересечении этих чувств с чем-то третьим, для чего у неё не находилось названия.

— Я думаю, что если ты его отдашь — на этом может всё не закончится. Люди вроде Хокли никогда не останавливаются на одном требовании. Ты дашь ему камень — через полгода появится что-то другое. Какой-нибудь документ, который нужно подписать, какое-нибудь показание, которое нужно дать. Или просто — ты видела его лицо, когда он обнаружил, что я жив. Ему неприятна сама мысль, что я существую, потому что в той или иной степени именно из-за меня у тебя расстроилась помолвка с ним и из-за меня ты едва не погибла, тогда выпрыгнув из шлюпки.

Роза молчала. Площадь вокруг них жила своей обычной жизнью — такой обычной, такой непоколебимо будничной, что в этом была почти жестокость.

— Но с другой стороны, — сказал Джек, — если ты отдашь его — ты будешь свободна от него юридически. Никаких претензий. Никаких угроз. Можно это дело даже оформить юридически на бумаге, чтобы к тебе точно потом не возникло никаких претензий.

— Мне нужно подумать, — сказала она наконец.

— Конечно, — сказал Джек.

Они ещё немного посидели молча. Потом встала, одёрнула пальто — то самое серое, уже немного поношенное по краям, но тёплое и посмотрела на него снизу вверх, потому что Джек тоже поднялся.

— Ты придёшь ко мне вечером? — спросила она.

— Если позовёшь.

— Зову, — сказала она.

Они пошли в разные стороны — ему нужно было на север, ей на запад, в Виллидж, домой. Она шла медленно, не торопясь, и думала о шкатулке под половицей, о синем камне в тёмной тряпке, о том, что сказал Кэл, и о том, чего он не сказал. О том, что он назвал её своей вещью. Первой из двух дорогих вещей, которые нашлись. И о том, что за эти слова она не чувствовала ни боли, ни обиды — только холодную, ясную, окончательную определённость.