Вечером, когда Джек пришёл и они сидели за маленьким столом у окна, выходившего на Бедфорд-стрит — с чаем, который успел остыть, и с огарком свечи, потому что керосин в лампе кончился, а она забыла его купить. Роза рассказала ему всё с самого начала про ожерелье, как Кэл хотел подарить его ей на “Титанике" в качестве подарка в честь их помолвки, а взамен просил быть к нему благосклонной. Как мать уговаривала её делать всё что хочет Кэл, потому что её отец после своей смерти оставил им только долги. Выйдя замуж за Кэла были бы решены все вопросы с кредиторами, мать снова могла бы щеголять известной фамилией своего покойного мужа и вести тот праздный образ жизни к какому она привыкла и ей было глубоко плевать на чувства Розы, какая должна была лечь в постель с нелюбимым человеком. Подаренное им ожерелье на самом деле было одновременно красивой цепью с оковами какими он надеялся приковать её к себе и купить. Именно поэтому она в тот вечер решила для себя, что будет с Джеком, а дальше, как судьба сложится.

Джек слушал молча и не перебивал.

— Он прав в одном, — сказала она, когда закончила. — Юридически — это ожерелье его. Подарки при разорванной помолвке возвращаются дарителю. Это английское право. Американское тоже, в большинстве штатов.

Джек смотрел на огонёк свечи, потом сказал негромко:

— Знаешь, есть один способ, при котором он нас точно не найдёт.

Роза посмотрела на него.

— Тот остров, — сказал он. — В Карибском море. Я рассказывал тебе про него, куда меня выбросило в ту памятную ночь, когда…когда я должен был погибнуть. Его нет даже на картах. Там живут человек тридцать, может сорок. До них любые новости доходят только из случайных газет какие, кто-то привезёт с материка.

— И на что мы будем там жить? — Роза с лёгкой улыбкой смотрела на него.

— Там живёт семья рыбаков какие спасли меня, а ещё один контрабандист благодаря которому я сумел заработать денег, чтобы приехать сюда. На первых порах я могу снова поработать на него, пока не соберём денег, чтобы купить лодку на которой я буду наравне с другими ловить рыбу, а там будет видно…

— Джек, — в её голосе сквозила нежность. — Если мы сбежим — мы признаемся, что камень у меня и тогда у него будут все основания считать меня воровкой. Всю жизнь скрываться потом от его ищеек я не хочу…Я просто хочу нормально жить, родить детей и не думать о том, что мне или тебе угрожает опасность.

Джек кивнул, понимая что она права.

— Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности…

— Знаю. — Голос у неё смягчился. — Но безопасность, купленная бегством — это не безопасность. Это другая клетка.—Она встала, прошла к окну, потом обернулась.— Нам нужен юрист, — Не такой, как те, что обслуживают Хокли в их клубах на Пятой авеню. Нам нужен тот, кто знает, как загнать в угол хищника, используя его же собственные правила.

Пройдя в угол комнаты, где стоял старый комод. Роза опустилась на колени, отодвинула тяжёлую шерстяную шаль, которой была укрыта кровать, провела пальцами по щелям между половицами. Одна из досок, та, что была ближе к плинтусу, подалась с тихим скрипом. Просунув пальцы в узкую щель, вытащила оттуда небольшую, потёртую деревянную шкатулку, которую когда-то нашла на блошином рынке за десять центов. Вернулась к столу и поставила шкатулку рядом с догорающей свечой. Её руки не дрожали. Она открыла крышку. Внутри, на подушечке из выцветшего бархата, лежало “Сердце океана”. Даже в этом тусклом, жёлтом свете огарка свечи камень казался живым. Сто двенадцать карат безупречного, глубокого синего цвета, огранённого так, чтобы ловить и преломлять каждый, даже самый слабый луч. Он не просто блестел — он светился изнутри, холодным, неземным сиянием, напоминающим тот самый голубой свет, который Джек видел на дне океана, в ту секунду, когда ткань мира разрывалась, чтобы выплюнуть его на карибский берег. Роза посмотрела на него, и на мгновение Джек увидел в её глазах боль. Она подняла камень. Цепочка холодила пальцы.

— Когда мне было совсем плохо, когда я болела в той комнате на Фруктовой улице, когда у меня не было денег для покупки угля, когда в комнате было жутко холодно и приходилось спать в пальто, то доставала его…Я смотрела на него и вспоминала ту ночь. Я вспоминала, как ты держал мою руку. Я говорила с тобой. Этот камень был свидетелем. Он был единственным доказательством того, что “Титаник” не был кошмаром, что ты не был призраком, что наша любовь была настоящей…

Джек медленно протянул руку и накрыл её ладонь своей — грубой, мозолистой, тёплой.

— Я теперь здесь, Роза, — сказал он тихо. — Я не призрак. И тебе больше не нужно доказывать себе, что я настоящий. Я сижу рядом. Я дышу.

Она моргнула, и тяжёлая слеза скатилась по её щеке, упав на деревянный стол. Она сжала кулак, пряча камень обратно в шкатулку, и щёлкнула крышкой. Звук получился резким, окончательным, как выстрел.

— Я знаю, — выдохнула она. — Именно поэтому завтра я отдам ему этот кусок стекла. Но я сделаю это так, чтобы он подавился своей победой.

Они проговорили практически до рассвета перемежая разговоры о том, как им окончательно избавиться от влияния Хокли и строя планы их дальнейшей совместной жизни после. Утром Нью-Йорк встретил их серым, колючим холодом. Февраль, тысяча девятьсот пятнадцатого года был жестоким: ветер с Ист-Ривер пронизывал до костей, а снег, выпавший за ночь, уже превратился в грязную, скользкую кашу под ногами прохожих. Роза надела своё серое пальто, повязала шерстяной шарф и сунула деревянную шкатулку в глубокий карман. Джек шёл рядом, заложив руки в карманы своей потёртой куртки. Они не пошли в галерею Абрамовича, а сели на трамвай и поехали в Мидтаун. Мистер Томас Хартли, муж той самой миссис Хартли, которая заказывала Розе портрет дочерей, имел контору на двадцать третьей улице. Это был не блестящий адвокат из мира Кэла Хокли, а практик, человек, который занимался наследственными спорами, трудовыми исками и защитой мелких собственников от крупных трестов. Роза видела его один раз, когда он забирал жену из галереи, и запомнила его как человека с тяжёлым, упрямым подбородком и глазами, которые умели слушать. Контора Хартли располагалась на втором этаже старого кирпичного здания, пахла табаком, пылью и старыми книгами. Сам мистер Хартли — мужчина лет пятидесяти, с проседью в висках и в закатанных по локтю рукавах рубашки, — поднял глаза от стопки бумаг, когда они вошли.

— Мисс Доусон, — удивлённо произнёс он, узнав её. — Прошу прощения, я не ожидал...

— Мистер Хартли, — сказала Роза, закрывая за собой дверь. — Мне нужна ваша помощь. И она нужна мне срочно. Речь идёт не о картинах. Речь о моей жизни. И о жизни этого человека.— Она кивком головы указала на Джека. Они сели в его кабинете. Роза не стала ходить вокруг да около и рассказала всё. Коротко, сухо, без лишних эмоций. Про “Титаник”, про Кэла, про ожерелье, про то, как она скрывалась, и про то, как Хокли нашёл её. Она достала шкатулку, открыла её и положила на потёртый коврик стола. “Сердце океана” вспыхнуло в свете настольной лампы, отражаясь в стёклах книжных шкафов. Мистер Хартли замер. Он был юристом, он видел много драгоценностей, но этот бриллиант просто приковал его внимание к себе.

— Боже мой, — выдохнул он, откидываясь на спинку кресла. — Вы понимаете, мисс Доусон, во что вы ввязались? Хокли — опасный человек. Если он заявит в полицию о краже...

— Он не заявит, — перебил Джек, сидящий рядом с Розой. — По крайней мере пока. Он дал нам сутки, какие истекают сегодня в час дня.

Хартли посмотрел на Джека.

— Ну что ж… — медленно произнёс адвокат. — С точки зрения закона, если помолвка расторгнута по инициативе невесты или из-за её поведения, обручальные подарки и условные дары подлежат возврату. “Сердце океана” было подарено в контексте помолвки. Хокли юридически прав, требуя его возврата. Если он подаст иск о возврате имущества, суд встанет на его сторону. Но…—Адвокат наклонился вперёд, сцепив пальцы рук. — Но он не может обвинить вас в краже, если вы возвращаете вещь добровольно. Кража — это тайное хищение. Если вы передаёте камень лично в руки владельцу при свидетелях, с составлением акта приёма-передачи, состава преступления нет. Хокли блефует, угрожая тюрьмой. Он хочет запугать вас, чтобы вы бросили камень и убежали, не требуя никаких гарантий.

— А какие гарантии нам нужны? — спросила Роза.

— Полное и безоговорочное освобождение от любых претензий, — отрезал Хартли. — Я составлю документ. “Соглашение о добровольном возврате условного дара и полном урегулировании взаимных претензий”. В нём будет прописано, что мисс Доусон возвращает камень мистеру Хокли в связи с окончательным и бесповоротным расторжением помолвки, что мистер Хокли не имеет к ней никаких финансовых, имущественных или моральных претензий, что он признаёт факт её выживания и отказывается от любых заявлений в полицию, а также обязуется не препятствовать её жизни и не клеветать на неё.

— А если он откажется подписывать? — спросил Джек. — Если он просто схватит камень и скажет: “Спасибо, а теперь вон”?

Хартли усмехнулся — сухо, по-деловому.

— Тогда, мистер...

— Доусон, — сказал Джек. — Джек Доусон.

— Тогда, мистер Доусон, мы подаём в суд. Мы подаём иск о признании факта расторжения помолвки и возврате дара. И, самое главное, мы подаём ходатайство о наложении ареста на имущество, являющееся предметом спора. Камень будет заморожен. Ни Хокли, ни его банк не смогут использовать его как залог. А учитывая, что, по вашим словам, банк “Моргана” требует от него немедленного обеспечения, арест камня станет для него смертным приговором. Его заводы встанут, кредиты отзовут. Он разорится за неделю.

Роза посмотрела на Джека. В её глазах вспыхнул тот самый огонёк — холодный, расчётливый, совершенно не похожий на ту романтичную девушку, что когда-то стояла на носу “Титаника”. Хартли достал чистый лист бумаги, заправил перьевую ручку в чернильницу и начал писать. Стук пера по бумаге звучал в кабинете как тиканье часов. Он писал быстро, уверенно, формулируя каждую фразу так, чтобы оставить Хокли ровно один миллиметр пространства для манёвра — и этот миллиметр был бы ловушкой. К двенадцати часам дня документ был готов. Хартли продиктовал его копию машинистке из соседней конторы, чтобы у них было два экземпляра. Он добавил пункт о том, что в случае отказа мистера Хокли от подписания акта добровольного возврата, мисс Доусон оставляет камень у себя до решения суда, передавая его на ответственное хранение в депозит нотариальной конторы, что автоматически блокирует любые операции с ним.

— Это блеф, — сказал Хартли, вручая Розе плотный конверт с документами. — У суда нет времени разбирать такие дела быстро. Но Хокли не знает, что вы блефуете. Он знает только одно: если он не подпишет, он не получит камень сегодня, а для него каждый день промедления равен смерти.

— Спасибо, мистер Хартли, — сказала Роза, протягивая ему деньги — пять долларов, все её сбережения за последний месяц.

Адвокат посмотрел на деньги, потом на неё, и покачал головой.

— Оставьте. Считайте это бонусом за портрет моих дочерей. Вы сделали их такими живыми…Идите. И будьте осторожны. Хокли — это загнанный зверь. А загнанные звери кусаются.

Они вышли на улицу. До Вашингтон-сквера было двадцать минут ходьбы быстрым шагом. Ветер бил в лицо, снег хрустел под ногами. Джек шёл вплотную к Розе, его плечо касалось её плеча. Он не говорил ни слова, но его присутствие было как невидимый щит. Они свернули на Пятую авеню, затем повернули к площади. Триумфальная арка уже маячила впереди, белая и строгая на фоне свинцового неба. Роза замедлила шаг. Сердце колотилось где-то в горле, но дыхание было ровным. Она сунула руку в карман пальто и нащупала холодные грани деревянной шкатулки.

— Ты готова? — тихо спросил Джек.

— Да, закончим с этим поскорее.

Они вошли на площадь.

Кэл и Руфь стояли у отключённого фонтана. Кэл выглядел безупречно, несмотря на холод: дорогое шерстяное пальто, бобровая шапка, трость с серебряным набалдашником. Он курил, и дым от его папиросы уносился ветром. Руфь стояла чуть позади, вжав голову в воротник мутоновой шубы, её лицо было серым от напряжения и недосыпа. Они выглядели как люди, которые стоят на эшафоте, ожидая, кому из них первому отрубят голову. Но Кэл держался так, будто это он собирался казнить других. Когда он увидел их, его губы искривились в той самой улыбке — торжествующей, хищной. Он бросил папиросу в снег и раздавил её каблуком.

— Пунктуальность — вежливость королей, Роза, — произнёс он, когда они подошли на расстояние десяти шагов. — Или, в вашем случае, вежливость воров. Надеюсь, вы принесли то, что мне принадлежит.

Руфь сделала шаг вперёд, её глаза были широко раскрыты, в них читалась немая мольба и страх. Роза остановилась. Джек остался в полшаге позади неё, его лицо было непроницаемым, как гранитная арка над ними.

— У меня есть то, что тебе принадлежит, Хокли, — сказала Роза. Голос её звучал громко и ясно, перекрывая шум ветра и далёкий грохот трамвая. — Но прежде чем я передам это тебе, мы уладим некоторые юридические формальности.—Она достала из кармана конверт, вскрыла его и вынула два плотных листа бумаги, исписанных мелким, аккуратным почерком мистера Хартли.

— Что это? — нахмурился Кэл, не делая попытки взять бумагу.

— Это соглашение о безвозмездной передаче условного дара и полном урегулировании претензий, — ровным тоном произнесла Роза. — Составлено моим юристом. В нём сказано, что я, Роза Доусон, добровольно возвращаю тебе бриллиантовое ожерелье “Сердце океана” в связи с окончательным расторжением помолвки. В нём сказано, что ты, Кэлвин Джеймс Хокли, подтверждаешь, что не имеешь ко мне никаких имущественных, финансовых или иных претензий. В нём также сказано, что ты отказываешься от любых заявлений в полицию о краже, признаёшь факт моего выживания и обязуешься, никогда и ни при каких обстоятельствах не преследовать меня, не клеветать на меня и не препятствовать моей жизни.

Кэл смотрел на неё так, будто она вдруг заговорила на китайском. Затем внезапно расхохотался. Это был сухой, неприятный смех, от которого у Руфи дёрнулся глаз.

— Юрист? — сплюнул он. — Ты наняла адвоката? Ты, нищенка, живущая в конуре на Виллидж-стрит? Ты думаешь, я буду читать какие-то бумажки, которые сочинила для тебя эта твоя швейная машинка? Я дал тебе ультиматум, Роза. Камень или тюрьма. Третьего не дано.

— Третьего не дано, — согласилась Роза. — Но есть четвёртое. —Она сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Если ты откажешься подписывать этот документ, Хокли, я не отдам тебе камень. Пойду прямо сейчас к нотариусу и сдам его на депозит, как предмет гражданского спора. Завтра утром мой юрист подаст в Верховный суд штата Нью-Йорк иск о признании факта расторжения помолвки и ходатайство о наложении ареста на имущество.

Кэл перестал смеяться. Его лицо медленно каменело.

— Камень будет заморожен, — продолжила Роза, глядя ему прямо в глаза. — Ни вы, ни ваш банк, ни ваши кредиторы не сможете получить к нему доступ, пока суд не вынесет решение. А суд, мистер Хокли, в случае с такими деликатными делами, может длиться месяцами. А может, и годами. —Она увидела, как дёрнулся желвак на его скуле.

— Ты блефуешь, — тихо, произнёс Кэл. — Ты не посмеешь. У тебя на это не хватит мозгов, чтобы провернуть.

— А ты попробуй, — сказала Роза. — Рискни. Я уже потеряла всё на этом свете, Кэл. Мне нечего терять. А ты... ты потеряешь свои заводы, свои дома. Ты теряешь своё будущее…—Она протянула ему лист бумаги и дорогую чернильную ручку, которую одолжил ей Хартли.

— Подписывайте, мистер Хокли. Забирайте свой камень, спасайте свои заводы и забудьте о моём существовании. Это ваша последняя сделка. И она вам очень выгодна. Он смотрел на бумагу. Ветер трепал поля документа. Руфь замерла, не смея дышать. Джек молча наблюдал, его глаза были прикованы к лицу Кэла, оценивая каждую микроскопическую реакцию, готовый в любую долю секунды броситься вперёд, если этот человек решит применить силу. Но Кэл не был дураком. Он был хищником, который понял, что попал в капкан. Капкан был сделан не из стали, а из бумаги и чернил, но он сжимался так же надёжно, как любые наручники. Он посмотрел на Розу. Впервые за три года увидел в ней не упрямую, избалованную девочку, которую можно было купить и приручить. Он увидел соперника равного себе. Медленно, Кэл взял лист бумаги. Достал из внутреннего кармана серебряный портсигар, использовав его как твёрдую подложку, отвинтил колпачок у чернильной ручки и размашисто, с нажимом, поставил свою подпись и фамилию на обоих экземплярах. Бумага шуршала в тишине, которая повисла над площадью. Когда он закончил, то швырнул ручку обратно Розе.

— Забирай своё, — сказал он, и в его голосе звучала такая ненависть, что она могла бы растопить февральский снег. Роза спокойно взяла оба листа. Один свернула и убрала в карман, другой протянула Джеку. Тот спрятал его за пазуху, не сводя глаз с Кэла. После достала из кармана деревянную шкатулку и протянула её ему. Кэл выхватил шкатулку. Его пальцы дрожали — не от холода, а от предвкушения. Он щёлкнул крышкой. Голубой свет ударил ему в лицо. Он выдохнул, и в этом выдохе было столько облегчения, жадности и торжества, что Розе стало физически дурно.

— Оно, — прошептал он.

— Оно, — подтвердила Роза. — Сделка закрыта, мистер Хокли. Надеюсь мы с Джеком больше никогда тебя не увидим. А ты, согласно пункту четыре, обязуешься не произносить наших имён вслух и никаким образом не влиять на нашу жизнь.

Кэл захлопнул шкатулку. Посмотрел на Розу, потом на Джека.

— Думаешь, ты выиграл, Доусон? — бросил он глядя в упор на Джека. — Ты думаешь, она выберет тебя? Бродягу без гроша в кармане? Ты посмотри на неё. Она уже жалеет. Она уже понимает, что променяла империю на нищенскую поделку.

Джек медленно сунул руки в карманы куртки и шагнул вперёд. Кэл инстинктивно отступил на полшага.

— Мистер Хокли, — сказал Джек. Голос его был уверенным и лишённым какого-то страха. — Вы ошиблись в одном, когда думали, что купили её за камень. Но вы не поняли самого главного. Она никогда не была вашей.

Кэл побагровел. Его рука сжалась на трости так, что серебряный набалдашник скрипнул.

— Руфь, — бросил он. — Мы уходим.

Она посмотрела на Розу. В её глазах стояли слёзы. Она открыла рот, словно хотела что-то сказать, но из горла вырвался лишь тихий, сдавленный всхлип. Повернувшись покорно пошла за Кэлом, мелкими, семенящими шагами, стараясь не отставать от его широкого, решительного марша. Роза и Джек стояли у фонтана и смотрели им вслед. Они смотрели, пока Кэл и Руфь не миновали арку, пока не растворились в серой массе нью-йоркской толпы, пока шум города не поглотил их окончательно. Ветер усилился. Снег пошёл гуще, крупными, мягкими хлопьями, которые таяли, не долетая до земли. Роза выдохнула. Долгий, дрожащий выдох, который, казалось, длился два с половиной года. Её колени слегка подогнулись, и она бы упала, если бы Джек не подхватил её под локоть.

— Всё кончено, — сказал он обнимая её.

— Да, — прошептала она, опираясь на его руку. — Кончено.

Она подняла глаза на него. На его обветренное лицо, на шрам от обморожения, на синие глаза, в которых теперь не было ни боли, ни призраков прошлого. В них было только настоящее.

— Куда мы пойдём? — спросила она.

Джек улыбнулся. Это была та самая улыбка, которую он дарил ей на носу “Титаника”, когда они летели над волнами, раскинув руки, словно крылья стоя на его носу.

— Давай для начала к Абрамовичу. У меня есть эскизы, которые я хочу ему показать. И... я думаю, мне пора начать продавать свои картины.

Роза засмеялась. Это был настоящий смех — лёгкий, чистый, свободный от теней. Она крепче сжала его руку, и они пошли прочь от Вашингтон-сквера. Впереди был Нью-Йорк. Шумный, грязный, холодный и невероятно живой. Впереди была весна. И впервые за три года Роза Доусон знала, что именно она будет рисовать, когда эта весна придёт. Она будет рисовать свет. Тот самый, который не гаснет даже на самом дне океана.