Жить в городе первым петербуржцам было трудно, как вообще трудно жить на всякой северной стройке. Тучи комаров залепляли лицо и руки летним днем, мороз не давал покоя в зимних потемках. Пробираться по городу большую часть года было непросто: «Если только день идет дождь, то пешком уже нигде не пройдешь, повсюду застреваешь в грязи»[946].

Но потом положение изменилось. Строительство мостовых стало одним из обязательных дел в городе. Петербургские улицы покрывали как деревянными настилами, так и камнем. Строили мостовые тщательно, с подсыпкой земли. Так, к примеру, в 1722 г. землю, извлеченную из реки Мойки, свозили к Почтовому дому «для мощения мостов» из дикого камня[947]. Как известно, несколько десятилетий в городе царил закон, по которому путник не мог войти и въехать в город, если не прихватил с собой нескольких камней. С 1717 г. появилась серия указов об обязательном мощении улиц перед домами их владельцами, непременно «глатким мастерством». Из этих указов нам известно, что жители воспринимали предписания о мощении без энтузиазма и всячески от этой работы увиливали. Но Петр был непреклонен, дело хотя и медленно, но шло, и когда, уже после смерти первого императора, в Петербург приезжали путешественники, то многие отмечали его широкие и непривычно для России ровные и гладко вымощенные улицы.

В отличие от Амстердама, в Петербурге целой проблемой становилась пора ледостава и ледохода, когда ни плавать по воде, ни ходить по льду было невозможно. Власти, как могли, боролись с теми, кому не терпелось перебраться через Неву в запрещенное указами время. Юст Юль писал в 1710 г., что при ледоходе стража стремится не дать людям сойти на неверный лед, но «русские с замечательным бесстрашием и безрассудной смелостью переходят Неву в то время, как лед уже взламывается, они видят это, знают, что лед уносится в одно мгновенье, и все же идут, пока только он держится». Далее датский посланник пишет о какой-то отважной особе женского пола, которая с ребенком на руках пыталась форсировать Неву по неверному льду, но была унесена на льдине с глаз наблюдателя. Царь также проявлял ненужный героизм: «еще река не очистилась ото льда, как он, лавируя меж льдин, первым пересек Неву и вернулся назад на своем голландском буере»[948]. Буер – легкое одномачтовое плоскодонное судно, с бортов которого выпускались шверцы – кили. Они препятствовали дрейфу. Зимой, по льду Петр ездил на другом голландском буере – легкой, поставленной на коньки и снабженной большим парусом лодке. На таких буерах голландцы ездили зимой по своим каналам и рекам в XVIII–XIX вв., о чем писала Мэри Додж в известной многим читателям замечательной детской книжке «Серебряные коньки».

С самого своего рождения город страдал от наводнений («большой воды» или «большой погоды»). Хотя в петровское время и не случалось катастрофических наводнений, но зато даже малые наводнения приходили в город внезапно, они беспощадно губили весь товар в погребах, уносили лес и дрова со складов. Обычно неожиданный приход воды сразу же превращал город в Венецию, люди плавали по улицам на лодках. Очевидец сентябрьского наводнения 1710 г. Юль писал, что «вода прибыла настолько, что на значительную высоту затопила дома, большие суда свободно проходили между зданиями и уплывали далеко в поле». Причина наводнений уже тогда не была секретом: «Подобный подъем воды бывает здесь всегда при сильных и продолжительных западных ветрах, которые приостанавливают течение реки, вследствие чего она выходит из берегов»[949]. Просыпаясь от вливавшейся в дома воды, жители в отчаянии спасали подмокшие вещи и провиант, заводили лошадей на второй этаж и, наверное, поминали крепкими словами царя и всю его затею с «парадизом» на берегу коварной реки. Весело было только Петру, который писал жене: «Зело было утешно смотреть, что люди по кровлям и по деревьям будто во время потопа сидели, не точию мужики, но и бабы»[950].

Сильным было наводнение 5 ноября 1721 г. Вода пришла ночью, затопила большую часть города, повредила правительственные здания на Троицкой площади, снесла многие пристани и деревянные настилы на улицах, а стоявшие на Неве «суды большой водой взбило на берег», строевой лес и дрова разбросало по всей акватории Невы и Финского залива. Особенно разрушительны были наводнения, как уже сказано выше, для набережных и каналов. Сила стихии была такова, что наводнение 1721 г. в канале у Литейного двора от берега оторвало и «поглотило [набережной] сажени пятнадцать, и сваи и щитов выбило, и сверху брусья в одном месте збило»[951]. Это наводнение даже вызвало в городе панику, которую описывает придворный герцога Голштинского Берхгольц. Поначалу он, как и другие жители, не придав особого значения подъему воды в Неве, вышел на берег реки, однако, как записал Берхгольц в дневнике, «пройдя еще несколько далее, я был поражен опасностью, какую увидел по ту сторону реки – там вода доходила уже до окон Кофейного дома, стоящего близко к берегу. С ужасом смотрел я на разные суда, оторванные ветром и уносимые бурными волнами. Однакож мне нельзя было долго оставаться: вода как скоро выступила из каналов, начала преследовать меня со всех сторон и принудила сойти с улицы, откуда я поспешил опять в дом герцога, чтобы взглянуть, что там делается… При входе на герцогский двор я нашел всех людей за работой: вытаскивали из погребов все, что было можно, потому что вода уже лилась туда со всею силою, но скоро она поднялась до того, что никто, из боязни утонуть, не решался более спускаться в погреба. В подземных комнатах (подвалах. – Е. А.) в то же время начало поднимать кверху полы (типичное для петербургских наводнений явление. – Е. А.)… всюду раздавались вопли и жалобы». Затем Берхгольц рассказывает, как вода проникла в конюшню и, обеспокоенные судьбой пяти находившихся там лошадей, люди «не без труда поспешили провести их наверх, сделав из двух комнат конюшню»; из окон было видно, как по Неве носятся оторвавшиеся или потерявшие управление суда, некоторые с людьми, «со всех сторон плыло такое огромное количество дров, что можно было бы в один этот день наловить их на целую зиму». Наводнение сбрасывало мостки, валило заборы, «ветер был так силен, что срывал черепицы с крыш». Но к вечеру вода спала, и по улицам уже можно было ходить[952].

Осенью 1729 г. «штурм» (буря) впервые причинил значительные разрушения Летнему саду. Как записано в донесении Канцелярии от строений, большое судно, «взбитое» водой, разрушило часть посадок деревьев, снесло крыльца, «в Еловой роще… болясы и мосты все переломало много и разнесло, и крыльцо у галерее розбило… На Конюшенном дворе в поперешном флигиле в исподнем жилье все полы подняло» и т. д. и т. п.[953] Самое страшное для любимого царем «Огорода» было еще впереди – в 1777 г. петровский Летний сад был фактически разорен до основания.