Первые годы Петербурга были трудными для людей, плохие дороги не позволяли регулярно и вдоволь обеспечивать город провизией. Овощи на открытом петербургском грунте росли плохо, а главное – хлеб и другие продукты привозили издалека, по страшно разбитым дорогам из Новгорода, Твери или по воде, через опасную для мореплавания Ладогу. Поэтому поначалу жизнь в столице была очень дорогой, цены на все необходимые продукты и товары были выше, чем в остальной России, по крайней мере в два раза (по официальным данным 1720 г. колодникам в Петербурге была установлена норма пропитания в 2 коп. на день, а в Москве – 1 коп.[940], но им в Петербурге жилось хуже, чем в Москве). В июне 1721 г. Сенявин писал в полицию, что работающие в Летнем саду «сегодня превеликим криком кричали, что помирают голодною смертию»[941]. Однако это был случай исключительный и вызван, возможно, какими-то административными проблемами содержания заключенных. Остальные жители Петербурга от голода в это время уже не умирали. Возможностей заработать отходнику, пришедшему в Петербург без семьи, выпадало немало – всюду требовались рабочие руки. Несмотря на трудности столичной жизни и ее дороговизну, найти пропитание в городе было всегда можно. Как сообщал обер-полицмейстер Петербурга А. М. Девьер, с 7 по 20 января 1723 г., то есть за две недели, через заставы в город проехало 4003 воза с хлебом и припасами[942], что для города с населением в 40 тысяч человек много. Кроме того, вокруг Петербурга простирались бескрайние, богатые дичью леса. Глухари, рябчики, зайцы повсюду в городе продавались очень дешево. Много было и рыбы, и не только отвратительно пахнувшей (по мнению иностранцев) ладожской селедки – деликатеса простолюдинов. Иностранец замечал: «Рыбой полны все воды. Она разных сортов и отличного вкуса. Особенно следует назвать один вид речных рыб, который они (русские. – Е. А.) называют хариусом»[943]. Уже в петровское время (апрель 1719 г.) встречаются упоминания о «рыбных садках», что является верным свидетельством присутствия в рационе петербуржцев свежей рыбы[944]. Позже английская гувернантка Элизабет Джастис, жившая в Петербурге в середине 1730‑х гг., не могла скрыть восторга, описывая рыбные блюда, которыми лакомились петербуржцы: «У русских в большом изобилии рыба… Самой ценной мне показалась рыба, которую русские называют стерлядью… Эта рыба чрезвычайно сочна, и вода, в которой она варится, становится желтой, как золото. Стерлядь едят с уксусом, перцем и солью. У русских чрезвычайно хороши судаки и икра, которую добывают из осетра. Большую часть икры они кладут под груз и отправляют в Англию. Но такая не идет в сравнение с местной. Икру едят на хлебе с перцем и солью, и вкус у нее как у превосходной устрицы… Я обедала с русскими в великий пост и видела, как они с аппетитом ели сырую спинку лосося. Сняв кожу, они режут спинку на большие куски, затем намешивают в тарелке масло, уксус, соль, перец и поливают этим лосося. У них есть маленькая рыбка… ее жарят и подают на стол в одной и той же посуде. Все дело в том, чтобы есть эту рыбку горячей и хрустящей»[945]. Совершенно ясно, что речь идет о знаменитой петербургской корюшке.