Общеизвестно, какое огромное значение имела Петровская эпоха в истории самодержавия. Я не принадлежу к той части историков, которые считают, что в петровский период в России окончательно сложилась абсолютистская форма правления. Дискуссия 1960‑х – начала 1970‑х гг. о сущности российского абсолютизма показала бессмысленность научной экстраполяции на русскую почву тех форм государственной власти и общественной организации, которые сложились в Западной Европе и традиционно называются абсолютизмом. В России конца XVII – начала XVIII в. не было ни «сословий», ни «абсолютизма», а были «служилые люди» и было «самодержавие».

История самодержавия при Петре I достаточно хорошо изучена, и не только потому, что к этой теме обращались многие исследователи, но и потому, что материал довольно ограничен, включает в себя в основном законодательство и публицистику. В попытке расширить источниковое поле этой темы, увязать эволюцию государственных учреждений с развитием самодержавия и состоит цель данной главы. Но вначале напомним некоторые существенные для этого моменты.

Наиболее важными актами, по которым мы можем судить об укреплении самодержавия при Петре I, являются, несомненно, акт от 22 октября 1721 г., провозгласивший Петра I «императором», «Отцом Отечества» и «Великим», а также указ о престолонаследии от 5 февраля 1722 г. и акт о коронации Екатерины Алексеевны в 1724 г. Есть еще несколько весьма важных документов, служивших тем же целям. Одними из них, по общему мнению, являются «Духовный регламент» и «Права воли монаршей», сочинителями которых явились псковский архиепископ Феофан Прокопович и, возможно, его ученые клирики (подробнее см.: Cracraft (1981), р. 173–193). Эти знаменитые акты были важны для обоснования самодержавия в Новое время, ибо их авторы не ограничились традиционной теорией божественного происхождения верховной власти, но и дополнили ее новыми аргументами: теорией естественного права, общественного договора, географического фактора. Феофан обращался к здравому смыслу и вере читателей, убеждая их многочисленными примерами из трудов правоведов, философов, Священного Писания, исторических хроник и сочинений по истории России, Рима, Древней Греции, азиатских стран в том, что форма правления, при которой они живут, – наилучшая и совершеннейшая (Гурвич, с. 1–111).

Одним из самых ответственных моментов в новом идеологическом обосновании самодержавной формы правления была выработка формулы самодержавной власти. Прокопович нашел определение самодержавия в книге Гуго Гроция «О правде войны и мира», где, в частности, шла речь о верховной власти вообще. В современном переводе этот отрывок таков: «Верховной же властью называется такая власть, действия которой не подчинены чужой власти и ее усмотрению» (Гроций, с. 127). В русском переводе времен Петра эта формула передана с тем же смыслом: «Высочайшая власть (величеством нарицаемая) есть, которой деяния ни чьей же власти не подлежат» (Прокопович (1722), с. 21–22).

Это определение, с различными вариациями, с тех пор и стало главным в идеологии самодержавия. В «Толковании» Артикула воинского (1716 г.) так сказано в обоснование жестокости наказания тех, кто осудит действия государя: «Ибо Его величество есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен, но силу и власть имеет свои государства и земли, яко христианский государь, по своей воли и благомнению управляет» (ПСЗ, 5, 3006). Иван Грозный выражался лапидарнее: «Жаловать есьмы своих холопов вольны, а и казнить вольны же». Так, сущность власти самодержавия оставалась при Петре прежней, но появились и те новые черты, которые первый император не мог не учитывать.

Нет сомнений, что Петр I в оценке истоков своей власти исходил из вполне традиционных представлений о том, что власть ему дана Богом, ему же Провидением предназначено править Россией. Но одновременно царь был убежден, что власть эта вручена Богом не для наслаждения, «прохлады», не для того, чтобы прожить ее по принципу: «Vita, vita grata» («Пожить, и пожить хорошо»), а для многотрудной работы, для осуществления преобразований – дела, «полезного народу» (ЗА, 381). Для Петра власть была тяжким бременем ответственности за судьбу страны, ее будущее. Царский чин для него был обязанностью, которую нужно было исполнять до последнего дыхания. В преамбуле Морского устава 1720 г. – одного из важнейших законодательных памятников Петровской эпохи – он писал, что его отцу, царю Алексею Михайловичу, не удалось завести морское дело в России и теперь «на Нас сие бремя воля Всевышняго Правителя возложить изволила, оное оставляем непостижимым судьбам Его» (ПСЗ, 6, 3485).

Обосновывая в Духовном регламенте 1721 г. необходимость церковной реформы, авторы этого документа от имени царя писали: «Между многими, по долгу богоданныя нам власти, попеченьями о исправлении народа Нашего и прочих подданных Нам государств, посмотря и на духовный чин и видя в нем много нестроения и великую в делах его скудость, не суетный на совести нашей возымели мы страх, да не явимся неблагодарны Вышнему, аще толикая от него получив благопоспешества во исправлении как воинского, так и гражданского чина, пренебрежем исправление и чина духовного. И когда нелицемерный он судия воспросит от нас ответа о толиком Нам от Него врученном… не будем безответни» (ПСЗ, 6, 3718). Подобное обоснование своих радикальных реформ промыслом Бога, вручившего ему власть для преображения России, Петр приводил неоднократно.

В силу этих причин, а также особенностей характера Петр в полной мере осознавал себя вождем, лидером, Учителем русских людей, брал на себя тяжкую ношу ответственности воспитателя, Мастера (этот «чин» он особенно любил), показывающего на личном примере и с помощью принуждения, как нужно подданным работать и жить. А при необходимости Петр выполнял обязанности экзекутора и палача. Отсюда естественным кажется его полная убежденность в своей правоте, чувство человека, который наверняка знал, «что обществу нужно, а что не нужно, что полезно, и что вредно» (Зайченко, с. 105). Не случайно возникла у Петра и идея писать «нравоучения простакам» по поводу религиозных догм, соблюдения законов, примечательно и его горячее желание «изъяснить именно интересы государственные для выразумления людей» (ЗА, 14, 16).

Человек в личной жизни скромный и непритязательный, избегавший публичного славословия, в памятные для него дни празднования победы над шведами осенью 1721 г. он не отказался от титулов «Великий» и «Отец Отечества». Таковым Отцом он себя и считал и поэтому не возражал, когда на торжественной церемонии вручения титулов 22 октября 1721 г. канцлер Г. И. Головкин отметил труды Петра «в произведении нашего Отечества и подданного Вашего всероссийского народа». В своем ответе император благодарил всех подданных «за такое от них признание его, о них имеющаго попечения» (ЗА, 212). В «Правде воли монаршей» Феофан, обосновывая полное право царя назначать себе наследников, писал, что Петр имеет на это право как отец своих детей и как их государь, причем последнее – выше счета родственного: «Есть ли будет сын государь, а не государь отец его… тогда сын государь и отцу своему государь будет, и сын по естеству будет уже отцу своему отец по высочайшей власти своей» (Прокопович (1722), с. 14–15).

Преобразование государства было одной из важнейших «поручений» Бога Петру. Читатель этой книги мог видеть, какую титаническую работу осуществил Петр – главный инициатор, законодатель и исполнитель государственной реформы. Но здесь важно рассмотреть, как Петр – самодержец, Отец Отечества, подлинный и квалифицированный руководитель внутренней и внешней политики России мыслил себя в создаваемой им государственной системе, какую конкретную роль себе отводил. Попутно здесь возникает важная тема «регулярства». На протяжении всей книги можно было видеть, как Петр стремится заложить в основу деятельности всех – как старых, так и новых институтов государства – регулярное, регламентационное начало, оговорить все возможные отклонения работы этих институтов от закрепленных законом норм. Все это выливалось в создание бесчисленных «Должностей» для служащих. А какая же «Должность» должна была быть для самодержца? Ведь кажется странным, что в стройном мире порядка, «регулярства» и детальнейшей регламентации всего и вся, при Петре так ничего и не было сказано об обязанностях монарха, «царском деле», не было создано «царского артикула»?

Выше уже говорилось о сознании неизменности самодержавия как института, неподвластного человеческим законам. Этот постулат был главным и основным при подходе ко всем действиям самодержца. Самодержец подчинялся только законам Бога. И здесь как бы появляется возможность людей оценить поступки самодержца с точки зрения исполнения им божеских законов. Однако теоретик петровского самодержавия Феофан Прокопович решительным образом пресекает такую возможность, написав, что царь «заповеди… Божия хранить должен, но за преступление их самому токмо Богу ответ дает» (Прокопович (1722), с. 22; Просина (1969а)).

Но тема «государева чина» в сплошь чиновном мире петровского государства все же затрагивалась. Феофан касался ее не раз в своих проповедях и сочинениях. Суть осторожных высказываний ученого монаха сводилась к признанию, что государь поставлен на вершину пирамиды «чинов» и является высшим «чином» с тем лишь отличием от других чинов, что на это место его поставил Бог. Для мышления людей времен создания Табели о рангах это было вполне логично и обоснованно. Но Феофан этими постулатами не ограничился. «Должности царского чина» посвящена целая проповедь Феофана 6 апреля 1718 г. с характерным названием «Слово в неделю цветную о власти и чести царской, яко от самого Бога в мир учинена есть и како почитати царей и оным повиноватися людие долженствуют, кто же суть, и коликий имеют грех противляющиеся им». Не менее интересно «Слово в день Александра Невского», прочитанное 30 августа 1718 г. В этой проповеди он всесторонне рассматривает выдвинутый им и обоснованный цитатами из Священного Писания тезис: «Яко всякий чин от Бога есть… то самое нужнейшее и Богу приятное дело его же чин требует: мой – мне, твой – тебе и тако о прочих. Царь ли еси? Царствуй убо, наблюдая да в народе будет беспечалие, а во властях правосудие и како от неприятелей цело сохранити отечество. Сенатор ли еси? Весь в том пребывай, како полезныя советы и суд немздоприимный, не на лица зрящий, прямый же и правильный произносити. Воин ли еси?» и т. д. Иерархия чинов от царя до последнего служащего подчинялась, по мысли Феофана, единому, универсальному общественному закону: «Всяк разсуждай, чего звание твое требует от тебя, и делом исполняй требование его… И зри о сем силу писания, где кто хвалит или хулит, хвалит наипаче за дело, звания его исполненное, хулит же за дело неисполненное».

Александр Невский, по мнению Феофана, был идеальным исполнителем царского чина и дела царского. Восхваляя его, Феофан переходит к Петру I и его «чину» и панегирически восклицает: «Кто тако, якоже ты изучил и делом показал еси артикул сей, еже ходити по долженству своего звания? Мнози царие тако царствуют, яко простой народ дознатися не может, что есть дело царское. Ты един показал еси дело сего превысокого сана бытии собрание всех трудов и попечений, разве что и прелишние твоего звания, являеши нам в царе и просто воина, и многодельнаго мастера, и многоименитаго делателя? И где бы долвело повелевати подданным должная, ты повеление твое собственными труды твоими и предваряешь и утверждаешь» (Прокопович (1761), с. 2, 9–11, 17–18).

Еще более определенно «царское дело» выражено в «Правде воли монаршей»: «Царей должность есть… содержать подданных своих в беспечалии и промышлять им всякое лучшее наставление к благочестию, так и честному жительству, да будут же подданные в беспечалии, должен царь пещис, да будет истинное в государстве правосудие на охранение обидимых и обидящих подданных себе; також и да будет крепкое и искусное воинство на защищение всего отечества от неприятелей. А чтобы было и всякое лучшее наставление, должен царь смотреть, чтоб были искуснии учители, как духовнии, паче и гражданстии, дополное число. О таковых своих должностях много имеют государи учения… От сих и прочих писаний явно есть царского сана долженство, еже есть сохраняти, защищати, во всяком безпечалии содержати же иисправляти подданных своих» (Прокопович (1722), с. 26–27).

Не является секретом, что Феофан Прокопович был не оригинальным мыслителем, а талантливым компилятором. Идеи, выраженные им, витали в интеллектуальном воздухе того времени, они нашли отражение в трудах философов и государствоведов XVII в. – апологетов естественно-правовой теории и общественного договора (см.: Гурвич). Среди них выделялись английский философ Томас Гоббс со своим трудом «Левиафан» (1651 г.), голландский юрист Гуго де Гроот (Гроций) – автор книг по теории естественного права, войны и мира, немецкий государствовед Самуил Пуфендорф, книгу которого «О должности человека и гражданина» Петр решил издать в переводе для русского читателя. Именно в книге Пуфендорфа, как ни в каком другом произведении XVII в., были выражены естественно-правовые принципы и понятия о «должности» властителя и подданных. Властитель должен печься «о целости народа» и ничего не делать, «что не есть в пользу великому граду». Он обязан «уставлять законы», следить за воспитанием правосознания, «дабы граждане не тако за страх наказании, яко по приобычайности ко хранению законов навыкали». Законы же должны быть ясными и касаться типичных дел и происшествий. Соблюдение изданных законов и наказание не исполняющих их – обязанность властителя, как и хлопоты о правосудии, обогащении подданных, поддержании общественной морали и безопасности граждан от внешних врагов, «Должность» же граждан, подданных – «верность и послушание» повелителю. Каждый подданный был обязан «довольствоваться своим чином, а к замышлению вещей новых ума не прилагати» (Пуфендорф, с. 452–463, 529–530).

С этими идеями были знакомы русские люди и в допетровское время. Речь идет о прошедшем через века учении о пределах царской власти. Священное Писание было основой утверждения, что пределы царской власти установлены Богом, а согласие с законом Бога – обязательное условие всего, что делает в отношении подданных правитель (см.: Вернер). В XVII в. к этой теории добавились соображения, вытекавшие из естественно-правовых канцелярий и идей об общем благе подданных. В «Политике» Юрия Крижанича проблеме законности власти государя и его обязанностям посвящено немало места. Среди главных достоинств неограниченного властителя он считал мудрость, которая позволяет обуздывать ему свои желания, чтобы «ревностно выполнять свои обязанности», суть которых – «сделать подданных счастливыми». Главная обязанность самодержца – поддержание благосостояния народа, не отягощенного излишними налогами, а также соблюдение законности и справедливости, короче – «пасти народ и охранять [его] от волков. А тиран сам – волк. Долг короля – отводить от народа всякую обиду» (Крижанич, с. 564–568). Мысли о долге властелина уже проникли и в русское законодательство второй половины XVII в. «Соборное деяние об уничтожении местничества» от 12 января 1682 г. царя Федора Алексеевича обосновывает эту меру необходимостью для царя исполнять божественную волю и, одновременно, тем, что царю «надлежит обладаемых нами к мирному, благоутешному и любовному всех, всякого чина и возраста, православных христиан лучшему состоянию и укреплению сия промышляти, устрояти и уставляти, а яже к погибели и общаго добра к умалению имеются, разрушати и искореняти» (РЗ, 4, 38; Лаппо-Данилевский (1914), с. 12; Рейснер, с. 280–287).

В Петровскую эпоху этим идеям дорога в законодательство и государственную практику была широко открыта. Представления Петра о своей «работе» были вполне созвучны идеям Пуфендорфа и других мыслителей. Он видел себя источником блага подданных, проистекающего из законов, написанных на основах рационализма и знания своего народа. Пожалуй, наиболее емко эта философия власти и обязанностей государя и подданных отражена в известном анекдоте токаря Петра I А. К. Нартова, который присутствовал при разговоре царя со своими сподвижниками Я. Брюсом и А. Остерманом. Царь, заочно полемизируя с теми, кто осуждал его за жестокость и тиранство, сказал: «Говорят чужестранцы, что я повелеваю рабами как невольниками. Я повелеваю подданными, повинующимися моим указам. Сии указы содержат в себе добро, а не вред государству. Англинская вольность здесь не у места, как к стенке горох. Надлежит знать народ, как оным управлять. Усматривающий вред и придумывающий добро говорить может прямо мне без боязни. Свидетели тому – вы. Полезное слушать рад я и от последнего подданного; руки, ноги, язык не скованы. Доступ ко мне свободен – лишь не отягощали меня только бездельством и не отнимали бы времени напрасно, которого всякий час мне дорог. Недоброхоты и злодеи мои и отечеству не могут быть довольны, узда им – закон. Тот свободен, кто не творит зла и послушен добру» (Нартов, с. 82).

«Должность» самодержца, по мысли Петра, и не требует иных уточнений. Другое дело – «должность» подданных. Ограничиться призывами к покорности, честности, сознательности невозможно. Создать разработанный кодекс законов и «регулярную» организацию жизни общества – вот, по мысли Петра, главное в обязанностях его как государя. В реализации этих начал хороши все опробованные на Западе принципы и методы, в том числе и принципы камерализма и коллегиальности. В «Духовном регламенте» отметаются сомнения тех, кто недоумевает, как можно сочетать самодержавие и коллегиальность, тайное голосование. Само самодержавие – гарант правильного применения всех этих новшеств, ибо «коллегиум правительское под державным монархом есть и от монарха установлено. Яве бо зде, что коллегиум не есть некая фикция, тайный на интерес свой союзом сложившаяся, но на добро общее повелением самодержца и его же с прочими разсмотрением собранныя лицма» (ПСЗ, 6, 3718). И все же из вышесказанного остается неясным, как же реально может самодержец осуществлять свою неконкретно выраженную «должность» в условиях, когда «должности» всех, живущих в регулярном государстве, четко и подробно определены и закреплены бесчисленным количеством законов.

В принципе режим функционирования вводимых Петром государственных институтов не предусматривал непосредственного участия самодержца в работе центральных органов власти. Дела должны были проходить все стадии рассмотрения, начиная с низших и кончая Сенатом (особенно ярко это видно в требованиях к работе рекетмейстерской службы). И лишь затем, при необходимости, некоторые из дел могли ложиться на стол к царю. Реформатор ставил перед собой и своими сподвижниками принципиальную задачу – создать такую правительственно-судебную машину, все части которой работали бы безотказно, как часы (образ точного часового механизма, как уже сказано выше, применительно к государственной машине был весьма популярен в те времена господства механистического детерминизма). Это непрерывно работающая по утвержденным уставам, регламентам, должностям бюрократическая perpetuum-mobile должна была пропускать через себя и обрабатывать все поступающие в нее дела. На выходе у этой гигантской машины оставалось как бы два порта, два «отверстия»: через первый выходили все дела, решенные согласно действующему законодательству, через второй выходили дела, прецедента не имеющие. Они-то и поступали сначала в Сенат, а потом к самодержцу. Иного пути для государственных дел в принципе не предусматривалось. Петр любил сравнения, яркие, доходчивые образы. Так, нарушение законов рассматривалось им в указе от 17 апреля 1722 г. как попытка «мины чинить под фортецию правды». А конкретно эти «подкопы» понимались как решения дел не по регламенту, вопреки законам: «Сим указом, яко печатью, все уставы и регламенты запечатываются, дабы никто не дерзал иным образом всякие дела вершит<[ь>] и располагать не против регламентов, и не точию решить, ниже в доклад выписывать то, что уже напечатано». И только в том случае, когда «в тех регламентах что покажется темно или такое дело, что на оное ясного решения не положено, такие дела не вершит<[ь>], ниже определять, но приносить в Сенат выписки о том, где повинны Сенат собрать все колегии и о оном мыслить и толковат<[ь>] под присягою. Однакож не определят<[ь>], но, положа на пример свое мнение, объявит<[ь>] нам… И когда определим и подпишем, тогда оное напечатат<[ь>] и приложит<[ь>] к регламентам, и потом в действо по оному производить» (ЗА, 132).

Следом, 11 мая 1722 г., появился еще один указ Петра I на ту же тему: Сенат, столкнувшись с проблемой, решение которой «без докладу чинить не мочно», был обязан докладывать царю после обсуждения и составления мнений. «А бес того не докладывать, понеже бес того Е. в. одному определят[ь] трудно» (ЗА, 136).

Сохранилось немало резолюций Петра, которые ясно говорят о том, что в делах, имеющих для своего решения законодательные нормы, царь отказывается принимать решения. В 1722 г. в ответе на челобитную А. П. Волынского Петр писал: «О сем решения проси в Сенате, понеже сего дела не знаю и уставов нарушать ни для чего не буду» (АСПбФИРИ, 270, 1, 100, л. 494–495 об.; АСПбФИРИ, 270, 1, 101, л. 78). В других случаях он ограничивался резолюцией: «Справясь, доложить по примерам точным», «Решить… по правам нелицемерно» (АСПбФИРИ, 270, 1, 101, л. 39 об.; АСПбФИРИ, 270, 1, 106, л. 417). Для мышления Петра – высшего судьи подданных – характерна и такая резолюция 1720 г.: «О сем разыскать и обидимой стороне полную сатисфакцию учинить в Юстиц-коллегии, а буде зачем решить будет невозможно, учинить нам доношение» (РГАДА, 9–1, 2, 62, л. 592).

Выше уже отмечалось, что Сенат при передаче ему дел из коллегий требовал тщательного отсева тех из них, на которые имелись «точные указы» (ПСЗ, 7, 4577). Этот же принцип и был положен в основу отношений самодержца с высшими правительственными органами. Неоднократно Петр требовал представления ему только спорных или не имеющих прецедента дел. В указе 19 декабря 1718 г. о судопроизводстве подчеркивалось: «Разве такое спорное новое и многотрудное дело от челобитчиков объявится, которого по Уложенью решить самому тому Сенату без докладу и без именного от Е. ц. в. указу отнюдь будет нел<[ь>]зя, тогда ему, Сенату… доносить Е. в. И, получа указ, решить». (В первой редакции указа окончание было иным: «И ожидать совершеннаго на дело то решения. И таким способом те вышеозначенныя все высокой особе Его ж величества докуки впред<[ь>] пресекутца» – ЗА, 381.) В этом указе говорилось, что государю нужно докладывать не по трем «пунктам» о государственных преступлениях (как предусмотрено указом 1715 г.), а лишь по двум первым – об измене или покушении на жизнь государя, а также о бунте. Дела по «пункту» о похищении денежной казны должны были возбуждать фискалы (ЗА, 381).

Петр I думал не только о том, чтобы освободиться от рутины обычных дел, но хлопотал, чтобы мимо него не проходили наиболее важные дела. 19 ноября 1721 г., уточняя компетенции различных учреждений, царь писал: «Какое дело позовет о новом каком определении генеральном, то не должно ни в Синоде, ни в Сенате без потписания моей руки чинит<[ь>]». Законодательная инициатива передавалась высшим правительственным учреждениям лишь в крайнем случае: «А буде в отлучении моем такое дело случитца, то обождат<[ь>] до прибытия моего; будет невозможно, то Синоду согласитца с Сенатом и потписат<[ь>] и потом публиковат<[ь>]» (ЗА, 113). Но и здесь царь был осторожен. По поводу присланных ему в Персидский поход бумаг из Синода он писал 13 июля 1722 г., что дела, которые «времени терпят», – отложить до его возвращения, а срочные – решать вместе с Сенатом «до нашей опробации» (ЗА, 113, 139, 141). Мысль о том, что законодательные функции принадлежат только самодержцу, часто выражались Петром и в других его резолюциях: «Указоф никаких в установление не делат<[ь>] по Калегиям, но доносит<[ь>] в Сенате, поставя на мере, объявит<[ь>] мне для опробации и потписи и потом печатат<[ь>]». Так наставлял император нового, после Скорнякова-Писарева, обер-прокурора И. И. Бибикова (ЗА, 162).

Таблица 1. Общее количество указов, писем и резолюций Петра I за 1713–1725 гг.

Источник: АСПбФИРИ, 270, 1, 93–108.

Теперь рассмотрим реальное участие Петра в государственном управлении. Подготовленные Комиссией по изданию писем и бумаг Петра Великого материалы позволяют с достаточной полнотой судить, выражаясь бюрократическим языком, о функционировании самодержавного монарха в системе государственных учреждений. Большой корпус собранных, подготовленных и отчасти изданных петровских указов, резолюций и писем делает нашу попытку анализа их оправданной, позволяет предположить, что мы, работая с 7,5 тысячи документов, накопившихся за 12 лет царствования Петра I, имеем дело с вполне репрезентативными данными. В таблице 1 сведены данные об общем количестве обработанных нами указов, писем и резолюций Петра.

Таблица 1 поделена на две части. В левой представлены данные о количестве петровских документов до начала реформы коллегий и Сената (1713–1718 гг.), а в правой – в ходе реформы центрального и высшего управления (1719–1725 гг.). Сопоставляя их, мы видим, что за эти два отрезка времени деловая активность Петра I была примерно одинаковой, учитывая еще то обстоятельство, что в 1722 г. Петр находился в Персидском походе, вдали от столиц. Сами по себе эти сводные данные не позволяют судить об изменении функционирования самодержца в системе власти. Больше судить об этом позволяет таблица 2. В ней учтены сферы деятельности, к которым относились рассмотренные и решенные Петром дела.

Таблица 2. Распределение указов Петра I за 1713–1718 и 1719–1725 гг. по отраслям управления

Источники те же, что и таблицы 1.

¹ В т. ч.: личные дела – 243; патенты, награды – 192; налоги, податная реформа – 90; книгоиздание, просвещение – 61; церковь – 27; соляные дела – 17 и др.

Таблица 2 позволяет прийти к выводу, что в целом в 1719–1725 гг., когда новая система коллегий и реформированного Сената начала работать, распределение указов и распоряжений Петра по отраслям управления изменилось незначительно. Завершение войны со шведами в 1721 г. сказалось на снижении доли дел, которые относились к управлению войсками, их снабжению, а также дел по флоту и внешней политике (всего с 1732 до 1306 единиц). Соответственно, понизилась доля таких дел и в процентном исчислении. Если в 1713–1718 гг. они составляли 44,6% от всех учтенных нами дел, то в 1719–1725 гг. – 35,2%.

Таблица 3. Типы именных указов Петра I за 1720 – начало 1725 г.

Проведение государственных преобразований увеличило число дел по управлению со 134 до 312, или в 2,3 раза. При этом нужно помнить, что многие из этих дел – регламенты, должности и уставы, над многими редакциями которых сам царь трудился месяцами. Рассмотрение сводных данных показывает, что одновременно с ростом числа дел по управлению государством увеличились и объемы дел по сыску, поместно-вотчинным проблемам, финансам, строительству, торговле и промышленности (в совокупности увеличение произошло на 56,8% – с 974 до 1528), хотя, казалось бы, должно было быть наоборот – ведь в ходе коллежской реформы появились специализированные органы по управлению многими из этих дел. Объяснение этому будет дано ниже. Данные таблицы 2 позволяют прийти к выводу, что введение и начало работы новой системы управления не принесло кардинальных изменений в функционировании монарха в системе власти по содержанию поступавших к нему дел.

Особый интерес вызывают данные о типах именных указов Петра I. Наиболее подробные сведения о них сохранились за 1720 – начало 1725 г. (таблица 3). Первое, что бросается в глаза при взгляде на таблицу 3, – это масштабы законодательной и правительственной деятельности Петра. Из 3019 учтенных указов 1779, или 59%, написаны им самим с начала до конца или в виде (подчас пространных, аргументированных) резолюций. И здесь мы видим отмеченную выше тенденцию – с утверждением новой системы управления доля участия Петра не сокращается: в 1620 г. первых двух типов указов (написанных рукой Петра целиком и резолюции) – 54,2% от всех именных указов за данный год, в 1721 г. таких указов 59,6%, в 1722 г. – 56,3%, в 1723 г. – 61,7% и в 1724 – начале 1725 г. – 62,4% соответственно от всех именных указов за год. В целом за все эти годы, как мы видим из таблицы 3, доля указов первых двух типов весьма высока и составляет больше половины от общей массы указов разных типов (59%). Невысоко и стабильно число указов третьего типа (только подписанных указов). Их было в среднем 19,4%. Между тем увеличение числа таких указов должно было бы свидетельствовать об уменьшении личного участия Петра в управлении в связи с созданием новой системы центральных и высших органов власти, реализацией тех принципов, которые были провозглашены при «включении» новой бюрократической машины, сортирующей в ходе своей работы дела.

Что касается законотворчества Петра I, можно рекомендовать читателю великолепный вводный очерк к публикации «Законодательных актов Петра I» Н. А. Воскресенского (ЗА). Вновь лишь напомню, что среди написанных рукой Петра законов – огромное количество фундаментальных актов, заложивших основы государственности Российской империи. Они потребовали от царя-законодателя титанической работы, причем учесть все редакции и поправки в этих актах в виде доступных подсчету единиц практически невозможно. В русской истории, пожалуй, только Екатерина II может сравниться с Петром I по масштабам, тщательности и профессиональности законодательной работы. Важно и то, что вся работа Петра с законодательством пронизана четкими идеями, последовательно проводимыми в виде законодательных положений, тесно связанных в единую систему. Об этом свидетельствуют сотни источников, и в этом смысле трудно понять, почему такой глубокий историк, как П. Н. Милюков, писал о Петре, что «если в этой примитивной натуре не было твердого скелета мысли, то зато не было и никакого упорства систематика, не было доктрины, но не было и доктринерства» (Милюков (1904), с. 163). Как раз наоборот – были и система, и доктрина, и доктринерство.

Но все же в рамках данной главы, мне кажется, важнее выявить те механизмы, с помощью которых функционировал монарх как государственный деятель. Ключевое место в новой административной системе занимал Сенат. Петр уделял огромное внимание его работе с самого начала существования этого органа. Участие его в заседаниях Сената в годы государственной реформы выглядело делом обычным, хотя ни один из законов не регламентировал положение о работе самодержца в Сенате; во время пребывания в Петербурге заседания Сената даже проводились в Зимнем дворце царя. Из записей в журналах Сената и из других документов можно сделать вывод, что царь, в сущности, председательствовал на таких заседаниях, рассматривая дела по заранее приготовленному обер-секретарем реестру. Вместе с сенаторами он выслушивал доклады, участвовал в обсуждении дела, писал резолюции или диктовал их в виде сенатских указов.

Неправильно считать, что Сенат собирался только для того, чтобы выслушать указы Петра. Шла его обычная, утвержденная регламентом работа, в которую постоянно вмешивался Петр. С годами царь стал явно стремиться если не к регламентации, то к упорядочению своей работы в Сенате. 13 января 1724 г. он составил график работы. На занятия в Сенате приходился вечер понедельника и утро вторника, два других дня Петр проводил в Вышнем суде и один день – в Адмиралтействе (АСПбФИРИ, 270, 1, 106, л. 54 об.). Документы не позволяют высказать предположение, что Сенат стал играть роль некоего высшего совета при императоре. Петр уделял ему очень много внимания, но с таким же вниманием он относился к своей работе в суде, Адмиралтействе, будь то адмиралтейский совет или стапель верфи, на котором был им заложен новый корабль. Все это не было капризом, прихотью самодержца. Для Петра это была «царская работа», как он ее понимал, и Сенат был одним из приложений его труда.

Особую роль в реализации власти самодержца выполнял созданный в 1704 г. Кабинет Его императорского величества, во главе которого бессменно находился кабинет-секретарь Петра I Алексей Васильевич Макаров. Кабинет представлял собой, говоря современным языком, секретариат, администрацию царя-императора, а Макаров был его главой. В распоряжении Макарова был секретарь И. А. Черкасов и примерно 10–12 подьячих, занятых делопроизводственной работой (200-летие Кабинета, с. 20–24; Готье (1922)). Кабинет был не просто секретариатом, но и государственным учреждением, имевшим под своим началом некоторые отрасли управления, и, кроме того, ведал личным имуществом самодержца, был его Штатс-конторой, куда поступали огромные суммы денег от соляных сборов, доходы с которых находились полностью вне контроля государственных учреждений.

Кабинет стал таким мощным органом не сразу, но общая тенденция к его усилению была заметна давно. Она укладывалась в рамки другой, более глубинной тенденции, которую можно назвать бюрократизацией самодержавия, отходом от традиционных, патриархальных форм функционирования самодержца в системе старого управления с Боярской думой и приказами. С появлением Кабинета и ростом его значения в системе управления что-то докладывать, предлагать, просить лично царя мог весьма ограниченный круг людей. Для большинства это означало послать документы в Кабинет, где их подвергали бюрократической обработке: фиксировали, переписывали, классифицировали, чтобы затем направить в виде сводных докладов – «пунктов» или «экстрактов» – царю. Резолюции Петра писались уже не на самих докладах или челобитных (хотя и такие случаи были), а на полях подготовленного в ведомстве Макарова доклада, причем Петр требовал, для экономии времени, чтобы входящий документ содержал краткую, по существу дела, выжимку в виде «статей». Более того, это же требование предъявлялось и тем, кто регулярно посылал деловые бумаги в Кабинет. В 1704 г. Макаров просил Ф. А. Головина, чтобы «впредь письма до господина капитана (т. е. Петра. – Е.А.) от вашей милости… писаны были статьями так, что под которыми бы мог отмечать и назад до вашей милости оныя посылать, о чем и сам он до вашей милости писал» (ПБП, 4, 646–647; 200-летие Кабинета, с. 42).

Доклад в виде «статей» читался Макаровым или самим Петром, который ставил на полях свои резолюции – «розметки». После этого обработанный таким образом документ поступал опять в канцелярию Кабинета с пометой Макарова примерно такого типа: «1723-го, марта в 9 день. Записать в книгу и чинить по розметкам Е. и. в. и, списав с сего копию, для исполнения послать в провинции к посланным… офицерам немедленно» (речь шла о резолюции Петра на доклад генерала Г. П. Чернышова, посланного для ревизии душ и размещения полков в губерниях – АСПбФИРИ, 270, 1, 103, 270).

Любопытны сами «розметки» Петра, которые он делал на полях доклада. Не обязательно, чтобы это были целые фразы-резолюции (хотя и таких немало). Часто это были именно пометки, значки, смысл которых мгновенно понимали Макаров и его люди. Протокол Сената от 12 августа 1724 г. так расшифровывает принятую Петром систему пометок на рассмотренной им табели Камер-коллегии: «И о том на оной табели изволил отмечать собственною своею рукою, а имянно: над которыми зборы отмечены крыжи (кресты. – Е.А.) – те отставить; над которыми окружности – оставлены в сомнительных, впредь к рассмотрению, а над которыми зборами ничего не отмечено – тем всем быть в окладе» (РГАДА, 248, 31, 1920, л. 34 об.; Филиппов (1911), с. 58).

В Кабинете составлялись проекты указов-ответов Петра по решенным делам. Когда их текст был готов, Петр подписывал указ. Таких указов, написанных канцелярской рукой с подлинной подписью Петра, немало – см. таблицу 3: их число достигает почти 20% от общего числа именных указов. Впрочем, бывали случаи, когда Петр вносил правку в уже подготовленный для подписи указ и он вновь уходил в Кабинет на оформление. И только потом указ направлялся по назначению – в Сенат, коллегии, к местным чиновникам. Обратим внимание и на именные указы, переданные Петром через кого-либо в устной форме. В таблице 3 таких указов 165 из 3019, или 5,5%. Я думаю, что на самом деле их было значительно больше. Мы имеем дело только с теми указами, которые фиксировались в делопроизводственных бумагах Сената и других учреждений. Запись подобного указа оформлялась по принятому типу: «В Канцелярии полицымейстерских дел гвардии подпоручик Филип Пальчиков объявил, что Е. и. в. повелел имянным своим величествия указом ис Канцелярии полицимейстерских дел публиковать немедленно о судах стараго манира, дабы те суды старого манира весма все истребить, а иметь здешним жителям суды легулярные» (АСПбФИРИ, 270, 1, 98, л. 336).

Значительна и не учтена полностью группа указов, переданных царем через Макарова. Такой указ представлял собой служебное письмо Макарова на имя конкретного должностного лица или в учреждение. В последнем случае вместо обращения, часто неформального (в письме к чиновнику или военному), следовал заголовок: «Светлейшему Правительственному Синоду из Кабинета» или «Из Кабинета Е. и. в. в Главную Артиллерию» и т. д. Сохранились именные указы Петра через Макарова, оформленные даже в виде доношения Макарова к влиятельному сановнику или учреждению. Так, 5 января 1719 г. кабинет-секретарь писал в Сенат: «Доношение Высокоправительствующим господам Сенату. Царское величество указал (далее следовало, что именно указал Петр. – Е.А.)… Ваших сиятельств и превосходительств покорный слуга Алексей Макаров» (АСПбФИРИ, 270, 1, 90, л. 13; ЗА, 106).

Преобразование государственного аппарата в ходе реформы 1718–1724 гг. самым непосредственным образом отразилось и на положении Кабинета Е. и. в. Как справедливо писал В. Н. Строев, «в промежуток 1717–1720 гг. Кабинет становится определенной величиной как учреждение и при сношениях с другими местами бумаги пишутся уже не только от имени кабинет-секретаря и на его имя, но и от Кабинета и в Кабинет. В это время встречается даже особый термин „кабинетские указы“, которые противополагаются сенатским» (200-летие Кабинета, с. 86–87). В 1721 г. появляется документ, который подтверждает мысль о том, что Кабинет – это не комната, где за столом, заваленным бумагами, сидят и пишут скромный и незаметный Макаров и его помощники, а государственное, бюрократическое учреждение со своей структурой, делопроизводством, штатом, бюджетом и даже печатью. Документ был составлен 1 января 1721 г. самим Макаровым и характеризует его как опытного бюрократа и, самое важное, позволяет судить о работе Кабинета как бюрократического органа. Речь идет об «Определении, как содержать в Кабинетной канторе порядок в делах, а именно: о содержании и записке в книги писем, присылаемых за рукою Е. ц. в. и за рукою господина кабинет-секретаря, и о записке приходящих писем к Е. ц. в. и х кабинет-секретарю о делах Е. в. ответных и просил<[ь>]ных, о решении и о записке всех вещей» (ЗА, 222).

Делопроизводственная машина Кабинета действовала по тем же основополагающим принципам новой бюрократии, что и другие учреждения. Вот как, согласно взглядам Макарова, следовало поступать с полученным в Кабинете письмом: «Ежели пис<[ь>]мо просил<[ь>]ное (т. е. челобитная. – Е.А.) о указе или о каком решении, то, написав оного силу (т. е. отразив главный смысл. — Е.А.) в книгу, и потом ис той же записки выписыват<[ь>] посуточно на меморию и ту меморию всегда объявлят[<ь>] господину кабинет-секретарю. И какое решение на оное учинитца, то записыват[<ь>] подлинно по числам и в записной книге, где пис<[ь>]мо записано, отметить имянно» и т. д. (ЗА, 222). Приводить другие положения этого утвержденного Петром регламента нет особого смысла – законы бюрократического делопроизводства кажутся в изложении Макарова четкими и уже апробированными практикой, предшествующей составлению документа.

Всякая бюрократизация с ее «правильным» движением бумаг выдвигает на первый план фигуру бюрократа, придавая ей особое значение и вес. Такой фигурой и стал Алексей Васильевич Макаров. О личности кабинет-секретаря и истоках его большого влияния в управлении достаточно подробно писал Н. И. Павленко (Павленко (1984), с. 249–250). Мимо Макарова практически не проходил ни один предназначенный царю документ. Макаров вел себя так, что делался незаменимым передаточным звеном между государем и учреждениями государства. Именно так следует интерпретировать письмо Макарова Сенату: «Прошу, дабы и впредь меня изволили о всем уведомлять, дабы я по тем письмам мог доносить Е. ц. в. и для того в тех письмах излишних кумплиментов писать не извольте для того, что я те письма показываю самому государю» (Филиппов (1911), с. 33). Такую же цель преследовали и предупреждения Макарова о грозящем чиновнику гневе государя. В письме генерал-ревизору Зотову Макаров доверительно сообщал: «Ежели впредь такие жалобы сюда до Е. в. будут, то я, мню, что или вы двое с господином Щукиным (обер-секретарем Сената. – Е.А.) или другие, которые о тех делах не радеют… конечно, будут жестоко отвечать и для того не извольте на меня гневаться, что вам дерзновенно пишу» (Филиппов (1911), с. 33–34). Чиновники прекрасно понимали значение Макарова для своей карьеры и наперебой стремились заручиться его поддержкой и содействием, спешили известить о ходе дел не только царя, но и его кабинет-секретаря. При этом они сообщали Макарову даже о том, чего не писали Петру, особенно если речь шла о чем-то малоприятном, могущем навлечь на них гнев государя (Павленко (1984), с. 251–257). Действительно, многое в их судьбе зависело от Макарова. Он сам выбирал, как, когда, при каких обстоятельствах подать Петру доклад, учесть ли при этом настроение самодержца, как прокомментировать доклад, да и просто – в каком виде его изложить в докладной записке к «разметке». Можно думать, что услуги, которые оказывал Макаров, не были бесплатны. Основания для подобных подозрений существуют.

Осенью 1724 г. Петру, через его лакея, было подброшено подметное письмо, с которым император ознакомился. Об этом свидетельствуют пометки на полях, сделанные его рукой. Из доноса следует, что автор его был весьма осведомлен о деятельности Макарова, о работе Кабинета и Вышнего суда. Царь, по-видимому, счел письмо очень важным и распорядился, вопреки указам о публичном уничтожении анонимок, «сие письмо… беречь». Поэтому палач на площади уничтожил лишь вложенный в тот конверт чистый лист бумаги.

Автор довольно резко критиковал работу высших органов власти и рекомендовал для наведения финансового порядка восстановить Ревизион-коллегию, что, как помнит читатель, и было сделано в 1725 г., уже после смерти Петра. Но для нас важнее другое: острие критики подметчика было направлено прежде всего против кабинет-секретаря. Он сообщал царю, что Макаров руководит не только Кабинетом, но и фактически канцелярией Вышнего суда. Он предписывал служащим последнего готовить для подачи в Кабинет выписки и реестры, которые становились основой для докладных записок Макарова царю. Таким образом, в обход закона, явно с небескорыстной целью, он получал от Петра необходимые ему и его людям указы монарха. Цель таких махинаций и подтасовок была прозаична – эти люди желали «себе чрез ево, Макарова, старание у Вашего величества [получить] отписных деревень, понеже по всем о деревнях прошениях докладывает Вашему величеству оной Макаров». В итоге «по тому реестру Ваше величество изволил где-либо собственною рукою, також и под выписками приговоры по предложению неправедному ево, Макарова, и протчих хотя подписать изволили и по тем неправедным докладным выпискам некоторых наказали и разорили умыслом тех… а паче его, Макарова, а Вашему величеству оных неправедных таких выписок усмотреть было невозможно, а поверено в том было на них… и на Макарова». Обвинения автора анонимки весьма серьезны, он приводит немало конкретных случаев, которые можно было проверить и тем самым доказать обвинения против Макарова, обманувшего доверие царя и нанесшего государству и подданным ущерб. Кроме того, он называет много людей, причастных к махинациям кабинет-секретаря. Среди них немало доверенных людей Петра – сенаторы А. Матвеев и И. Мусин-Пушкин, генерал И. Дмитриев-Мамонов, Е. Пашков. Все они, утверждает автор, «от оного Макарова вес<[ь>]ма одолжены, ибо что до них касалось напред сего и ныне по доношениям фискал<[ь>]ским и протчих людей важных и интересных дел, то все им, Макаровым, закрыто и Вашему величеству ни о чем не донесено, а по се время иследования по тем делам нет». Упомянуто также довольно темное дело дьяка Ивана Топольского, приходившегося Макарову тестем и уличенного во многих должностных преступлениях. Доносы на него, присланные в Вышний суд, «происком ево, Макарова, разосланы все по разным местам и по тем делам следования никакова не имеетца» (РГАДА, 16, 1, 179, л. 1–4).

Подметное письмо пришло в тяжелое для царя время: болезнь, измена жены – наследницы престола. Хода этому письму дано не было. Возможно, Петр временно отложил это дело, которое могло бы затронуть многих влиятельных людей из его окружения, но смерть самодержца в конце января 1725 г. все изменила – дело о подметном письме осело в архиве.

Письмо анонима приоткрывает перед нами те стороны и неизбежные последствия реформы государственного аппарата, которые во многом остаются неизвестны или о которых можно было только подозревать. Самое важное состоит в том, что история Макарова демонстрирует результаты бюрократизации управления, редкое возрастание значения чиновника, который своей неприметной паутиной смог опутать даже великого царя – человека опытного, умного, недоверчивого. В результате всех этих тонких ходов русский самодержец – главный командир «фортеции правды» – становится орудием в руках жуликов. Думаю, что смысл происшедшего царь понял, но мы не знаем, какой он готовил ответный ход.

Продолжая тему самодержца, заметим, что влияние Кабинета в государственном управлении было связано не только с особой ролью Макарова, но и с характером деятельности самого царя. В результате многие направления деятельности Кабинета свидетельствуют об известном противоречии в осуществлении реформы. Огромное количество писем, жалоб, доношений в нарушение принятых самодержцем законов и устоев, построенных на соблюдении субординации, поступало в Кабинет. Тот бюрократический «регулярный» порядок, который наводил в среде чиновников Петр, им самим же регулярно нарушался. В сущности, Кабинет дублировал работу высшего и центрального управления. Недаром Макаров в 1725 г. писал, что «челобитных в Кабинет входит не меньше того, как к рекетмейстеру, по которым бывают немалые справки» (200-летие Кабинета, с. 36). Да и сам Петр постоянно участвовал в работе различных учреждений, подписывал важные для всего государства указы, не сообщая о них в Сенат, вмешивался в работу аппарата на всех его уровнях.

Причин столь явного нарушения Петром I заведенного им же самим бюрократического порядка было несколько. Здесь были и вполне объективные причины, которые вытекают из самой природы самодержавной власти, для которой не может существовать никаких ограничений ни в чем. Как бы настойчиво и последовательно царь ни приводил идею законности, «в конце концов он оставался для многих случаев верховной и единственной инстанцией, например в своей Тайной канцелярии, и всегда мог подвергнуть собственному суду все, что он считал нужным, решать дела согласно с теми политическими целями, которые он признавал наиболее подходящими для государства» (Лаппо-Данилевский (1914), с. 31). Нельзя сбрасывать со счетов и субъективные обстоятельства – страстное стремление царя вникнуть в суть каждого дела, его желание получить самую свежую и полную информацию, его нетерпение при виде того, как все медленно делается, наконец, его недоверие к подданным, ведь даже наиболее доверенные из них часто проявляли недобросовестность, непонятливость, лень и беспомощность. Что стоит только письмо сановника, стоявшего во властной иерархии на втором-третьем месте, – генерал-адмирала Ф. М. Апраксина. 31 декабря 1716 г. он писал Макарову, бывшему с царем за границей: «В надеянии вашем прошу, для Бога, не оставь нас безвестна, извольте ль быть к нам (т. е. вернуться в Россию. – Е.А.); истинно, во всех делах как слепые бродим и не знаем, что делать, стали везде великия растройки, а где прибегнуть и что впредь делать, не знаем, денег ниоткуда не везут, дела все становятся» (МИРФ, 367).

Кроме того, Петр считал, что государь должен разбираться во всех делах, знать все, что касается государства и его подданных. В этом – залог его компетентности, справедливости, а также независимости от плохих и недобросовестных советников. В письме 1716 г. царевичу Алексею он пишет, что если государь не знает дела, «то како повелевать оными (подданными. – Е.А.) можеши, и как доброму доброе воздать и нарадиваго наказать, не зная силы в их делах? Но принужден будешь, как птица молодая, в рот смотреть» (Устрялов, 6, с. 47).

При таких взглядах и при таких обстоятельствах Петр не мог ограничиться только неторопливым рассмотрением дел, не имеющих законодательной основы. И, кроме того, царь отличался взрывным темпераментом, нетерпеливостью. Нельзя игнорировать и образ жизни Петра. Он, привыкший к военно-полевым условиям, «комфорту» грандиозной стройки, проходит через историю, окруженный десятками людей, которым дает указания, что-то советует, кого-то наказывает, подписывает на ходу какие-то бумаги, и все это – в страшной спешке, ибо дел неначатых остается больше, чем дел оконченных.

Поэтому, несмотря на создание новых учреждений и публикацию множества регулирующих их работу документов, царь, как и раньше, использовал для получения быстрейшего результата эмиссаров-гвардейцев, наводивших ужас на чиновников. Такой гвардейский фендрик или сержант, получив из Кабинета грозный именной указ, за час собирался в дорогу и мчался через всю страну, чтобы вершить суд и расправу над теми, кто пренебрегал волей царя (Смирнов, с. 17–19).

Наконец, как справедливо заметил Ф. Ф. Веселаго, «при желании скорейшего исполнения дела Петр часто отдавал приказания тому, кто стоял ближе к делу или попадался ему на глаза, не давая знать его начальнику; таким образом, нередко распоряжение начальства, идущее сверху, встречалось с противоречащим приказанием государя, идущим снизу вверх от подчиненного к его начальству» (Веселаго, с. 458–459). Эта манера царя устно передавать свою волю доставляла немало хлопот Сенату. И хотя запись такого указа содержала обязательную приписку о том, когда и кто именно передал такой указ («Сей Е. и. в. указ в Военной коллегии объявил бригадир… Румянцев» – АСПбФИРИ, 270, 1, 100, л. 324; см. также л. 406, 443), практика эта была весьма неудобна властям. Также неудобны были Сенату именные указы, принятые Петром на заседании в других учреждениях. Сенат пытался поставить под контроль, точнее – учесть такие распоряжения царя. Указами 1719 и 1721 гг. в обязательном порядке надлежало присылать в Сенат копии всех записанных в журналах именных указов «во установление вновь какого дела или действительную силу имеют в пополнку к регламентам, и Уложенью и уставам, или х колежским и протчим инструкцыям, и указом, утвержденным в Сенате и вновь о зборех» (ЗА, 107; РГАДА, 248, 31, 1182, л. 108). 11 декабря 1724 г. Сенат издал указ, в котором говорилось, что «буде впредь кто станет в Сенате или в коллегиях, и канцеляриях объявлять Е. в. словесные указы о делах, которые подлежат х какому вновь постановлению, или кого каким чином и другим чем пожаловать, или жалованья прибавить, и сверх окладного в приказ дать, чего в штате определено не будет, и о протчем тому подобном, того ни по чьему объявлению без подписания собственной Е. в. руки не делать, разве в каких малых делах» (ЗА, 210).

Рассматривая такую хаотичность и «нерегулярность» функционирования монарха в системе власти, мы с неизбежностью касаемся весьма серьезной проблемы о соотношении права, законности и самодержавия. И здесь заложено глубокое внутреннее противоречие во всей реформаторской деятельности Петра, который стремился, с одной стороны, к водворению в России порядка, регулярности, законности, а с другой стороны, к укреплению самодержавия. Ведь одним из ярчайших проявлений этого противоречия служит Устав о наследии престола от 5 февраля 1722 г. По всей форме это закон, один из тех актов, которые должны были, по мысли Петра, лечь в основу жизни государства. Но по содержанию, по своей сути этот закон утверждал беззаконие, ибо передавал право престолонаследия исключительно в руки правящего монарха, который мог не считаться при назначении своего наследника ни с чем. Иначе говоря, Петр всегда оставлял за собой право ни в чем себя не ограничивать. Воля царя возводилась на уровень закона. Поставить свою власть как монарха в некие правовые рамки, обозначить ее рядом четких законов (как это было сделано в отношении Сената или коллегии) ни Петр, ни его наследники на престоле никогда не могли. Это означало бы конец самодержавия. Так, на протяжении всего XVIII в. административная практика настойчиво требовала хотя бы выделения того круга дел, которые являлись делами первостепенной важности и подлежали компетенции монарха. Но сам факт определения в законе, какие дела могут идти к государю, а какие – нет, означал ограничение его власти, ибо автоматически возникал круг дел, которые решались без государя. То, что Петр вмешивался в работу аппарата на всех уровнях, несмотря на попытки определить свои функции как исключительно законотворческие, не только свидетельствовало о его энергии, темпераменте, но и отражало полноту выражения его самодержавия. Концепция самодержавия как раз строилась на том, что разделение властей на законодательную, судебную и административную никогда четко не устанавливалось. Поэтому сохранить самодержавие и одновременно установить в стране законность, правосудие, поставить, как писали в начале XIX в., «образ правления на твердых и непременных основаниях закона» было невозможно.