Изменением делопроизводства, учреждением новых должностей реформа Сената не закончилась. Она продолжилась в создании нескольких отделений Сената – контор, тесно связанных с основными направлениями работы Сената как правительственного и судебного органа. Конечно, некоторые новые конторы чем-то напоминали Расправную палату, или Контору генерал-плепонциармейстера, но отличались от них новым уровнем систематизации, регламентации и специализации работы.
Принципиальное значение для судьбы реформы Сената имел указ Петра от 12 января 1722 г. В нем царь обобщил опыт начального этапа реформы и наметил план дальнейшей реорганизации. Указ является свидетельством незаурядных способностей царя-реформатора, который умел реагировать на изменяющиеся условия действительности и корректировать свои планы. Именно в этом указе Петр констатировал свою неудачу создать Сенат из президентов коллегий и обосновал свой отказ от этой затеи. Новый план реорганизации Сената заключался в создании при нем нескольких новых институтов и служб. Речь шла о генерал-прокуроре, рекетмейстере и герольдмейстере.
Вскоре после издания указа от 12 января 1722 г. Петр распорядился назначить на новые должности генерал-прокурора и обер-прокурора, соответственно П. И. Ягужинского и Г. Г. Скорнякова-Писарева, а 27 января он закончил работу над четвертой редакцией Должности генерал-прокурора и предписал использовать ее как основной документ для нового высшего чиновника. Петр явно спешил. Должность была еще не закончена, Петр потом возвращался к ней дважды, пока 27 апреля 1722 г. не утвердил ее в окончательной редакции (ЗА, 335). Но в январе 1722 г. у царя, собиравшегося в Персидский поход, не было времени добиваться от документа совершенства – нужно было срочно устанавливать государственный контроль.
Мысль о системе контроля над высшими и центральными учреждениями занимала Петра давно. Четыре года работы Сената убедили царя заняться этим вплотную. В 1715 г. Петр назначил «генеральным ревизором или надзирателем указоф» В. Н. Зотова, в компетенцию которого входило и наблюдение за работой Сената (ЗА, 256). Однако пределы власти и компетенции генерального ревизора определялись расплывчато, и Зотову не удалось поставить под свой контроль работу сенаторов, которые, как видно из его писем царю, попросту игнорировали запросы генерал-ревизора и не предоставляли ему необходимых документов (Филиппов (1911), с. 163–166). Возможно, что неудача работы генерального ревизора зависела отчасти и от личности самого Зотова – военного исполнительного, дисциплинированного, но недостаточно жесткого и влиятельного в придворной среде.
Тем не менее опыт работы Зотова помог Петру нащупать круг обязанностей будущего генерал-прокурора. В 1718 г., когда Зотов, с началом подушной переписи в 1718 г., был переведен на должность руководителя Канцелярии переписных дел, идея учреждения должности генерал-прокурора еще не была реализована. В январе 1721 г. при Сенате было установлено дежурство гвардейских штаб-офицеров, которые наблюдали за исполнением принятых в Сенате указов. Офицеры должны были напоминать сенаторам об исполнении ими долга и, при необходимости, имели право арестовывать тех сенаторов, «кто станет бранитца или невежливо поступать», и даже сажать высокопоставленных нарушителей указов в крепость (ЗА, 284). Хотя реально представить картину, как некий бравый гвардейский майор ведет из Сената, расположенного на Троицкой площади, в Петропавловскую крепость арестованного за брань фельдмаршала Меншикова или канцлера Головкина, мы не можем, но все же появление такой угрозы в инструкции штаб-офицерам характерно для поиска Петром какого-то рычага контроля за деятельностью Сената. В данном случае Петр шел по вполне апробированному пути – он часто использовал гвардейцев для контроля за исполнением указов в государственных учреждениях.
Наконец, как было сказано, в начале 1722 г. появилась должность генерал-прокурора. Большую роль в истории создания института генерал-прокуратуры сыграли французский административный опыт и его знаток брат генерального ревизора Конон Зотов (о его поездке во Францию и важной роли в разработке военно-морского законодательства уже сказано выше). Именно Конон Зотов в 1721 г. представил Петру «Копию с письма к брату моему о генерал-ревизоре, что ныне во Франции называется генерал-прокурор, с отметками и примерами нынешнего состояния в Великороссии». Это письмо датировано 1716 г., и поводом к его написанию явились жалобы Василия Зотова по поводу его «безвластия» как генерального ревизора при Сенате. По мнению Н. П. Павлова-Сильванского, письмо К. Зотова о генерал-прокуроре является одним из прямых источников знаменитого указа Петра – о Должности генерал-прокурора (Павлов-Сильванский (1897), с. 73, 75; Приложение, с. 68–71). Это мнение разделяет и детально аргументирует и В. И. Веретенников в своей книге о генерал-прокуроре (Веретенников (1915), с. 27–50).
Оснований для подобных суждений достаточно много, в том числе несомненное участие самого К. Зотова в составлении первой редакции Должности генерал-прокурора в конце 1721 – начале 1722 г. Об этом свидетельствует сходство многих положений «Копии письма» и Должности. Известно, что Петру всегда нравилась лапидарность и точность афоризмов. Зотов писал, что генерал-прокурор – «правое око и правая рука царева и сердце всего государства». В первой редакции Должности этот образ, благодаря редактуре Петра, стал более емким и точным: «Одним словом, оной чин есть око и сердце всего государства» (Павлов-Сильванский (1897), Приложение, с. 71; ЗА, 335).
Первая редакция Должности генерал-прокурора стала лишь основой для нескольких других редакций. Смысл правок, которые Петр вносил в них, заключался в том, чтобы придать генерал-прокуратуре большие, но строго регламентированные властные полномочия. Важнейшей чертой генерал-прокуратуры, согласно последней, шестой, редакции от 27 апреля 1722 г., стала ее независимость от Сената: «Генерал- и обор-прокуроры ничьему суду не подлежат, кроме нашего». Кроме того, генерал-прокурор стоял на вершине пирамиды прокуратуры, распространившей свою власть на все центральные и многие местные учреждения. Прокуроры в этих учреждениях были независимы от руководителей, обязаны подавать генерал-прокурору доношения о нарушениях закона в своем учреждении, а тот был обязан требовать восстановления законности через Сенат (ЗА, 335). Контроль за законностью через систему прокуратуры казался Петру очень важным. Приехав в Москву 20 мая 1724 г., он писал Ягужинскому, что необходимо уделить особое внимание работе прокуратуры в коллегиях и на местах, «понеже за глазами, чаю, много диковинок есть» (История Сената, с. 220). «Диковинками» царь называл злоупотребления чиновников, для предупреждения чего, собственно, и создавался институт генерал-прокуратуры.
Среди многих обязанностей генерал-прокурора первейшая состояла в том, чтобы «сидеть в Сенате и смотреть накрепко, дабы Сенат свою должность хранил и во всех делах… истинно, ревностно и порядочно, бес потеряния времени, по регламентам и указам отправлял» и «в своем звании праведно и нелицемерно поступал». При нарушениях сенаторами уставов и указов генерал-прокурор мог опротестовать решения сенаторов, приостановить разбор или производство дела. В его руках был мощный рычаг – Канцелярия Сената, которая подчинялась только генерал-прокурору, а экзекутор становился чиновником для исполнения решений генерал-прокурора. Важной привилегией генерал-прокурора были доклады царю, который рассматривал его как «стряпчего от государя и от государства» (ЗА, 335). Все вышесказанное делало должность генерал-прокурора ключевой в системе Сената и вообще в системе государственной власти.
Успех петровского начинания во многом зависел от выбора человека на должность генерал-прокурора. Для Петра было большой удачей, что первым генерал-прокурором стал Павел Иванович Ягужинский. Он имел большой опыт работы, обладал способностями толкового государственного деятеля и одновременно ловкого царедворца, хорошо понявшего то, что от него хотел на этом посту Петр. У Ягужинского как «стряпчего государя» были и другие несомненные достоинства: пунктуальность при передаче и исполнении воли монарха, самостоятельность и активность в ведении дел, которые требовали настойчивости и инициативы. Это позволило Ягужинскому, не будучи формальным руководителем Сената, в сущности, возглавить его, четко организовать работу как Присутствия, так и Канцелярии Сената, начиная с контроля за подготовкой дел к слушанию и кончая контролем, через систему прокуратуры, исполнения решений Сената на уровне уезда. Ягужинский объявлял волю государя, определял место и время заседаний, вел их, «предлагая по реестру» дела. Сидя за отдельным столом в зале заседанийя Сената, он строго следил за законностью и порядком в этом высшем правительственном учреждении. Его положение в Сенате нельзя назвать комфортным. Распри петровских сподвижников были заурядным явлением. Не избежал их и Ягужинский. Он и Меншиков были заклятыми, непримиримыми врагами, между ними постоянно происходили стычки. Несмотря на всю свою огромную власть, Меншиков не мог победить Ягужинского. Во-первых, Ягужинский был другим человеком по сравнению с В. Н. Зотовым. Его, пользовавшегося доверием Петра и имевшего большую власть, было невозможно игнорировать. К тому же Ягужинский был из тех редких чиновников времен Петра, которые не воровали, что резко повышало его престиж в глазах царя и других сановников. Во-вторых, новый генерал-прокурор обладал взрывным темпераментом, был прямодушен (или играл роль прямодушного разоблачителя недостатков и пороков), громогласен и, казалось, никого не боялся. Если бы при этом он не был подвержен распространенному тогда пороку, который назывался «дружбой с Ивашкой Хмельницким», цены Ягужинскому как государственному деятелю, вероятно, не было бы.
Ягужинский стремился к полному господству в Сенате, но даже поддержание порядка там давалось ему с большим трудом. 16 октября 1722 г. он писал царю, что может только «с превеликою трудностью при таких страстях дела в порядке держать». Позже он поделился с царем своей заветной «служебной мечтой»: «Я бы желал, чтоб Сенат из таких средних людей был сочинен, чтоб сильных особ споров и брани меньше было» (Гоздаво-Голомбиевский (1901), с. 79). Нам неизвестно, что по этому поводу думал Петр, но, полагаю, царю было важнее иметь в Сенате личности яркие. Стычки же сенаторов с генерал-прокурором оказывались весьма выгодны Петру: благодаря им он мог контролировать ситуацию в Сенате. При всем доверии царя к своему «оку государеву» Петр стремился поставить под контроль и самого Ягужинского. 30 января 1723 г. он внес дополнение к Должности генерал-прокурора, обязав его помощника – обер-прокурора – следить за законностью действий начальника и при необходимости доносить царю. Важность этого дополнения состояла и в том, что обер-секретари коллегий получали ту же, что и обер-прокурор, возможность контроля за своими прокурорами (ЗА, 338). Так был реализован план Петра, записанный им 29 января 1723 г.: «О пополнении в прокурорскую должность, что и нижним на верхних доносить» (АСПбФИРИ, 270, 1, 103, л. 119 об.). Как известно, создание эффективной системы доносов на всех уровнях власти и во всем обществе было давней мечтой царя, и не включить в эту систему прокуратуру он, конечно, не мог.
Для исправного функционирования генерал-прокуратуры была создана особая канцелярия генерал-прокурора при Сенате. Первых двух подьячих для своих дел получил еще в 1716 г. В. Зотов (ДПС, 6–1, 572), Ягужинский же имел «правильную» канцелярию из 1 канцеляриста и 6 копиистов (РГАДА, 248, 12, 661, л. 114). Это свидетельствовало о большом значении генерал-прокурора в государстве, ибо власть без канцелярии, как известно, невозможна.
С образованием генерал-прокуратуры в России возник необходимый орган контроля за деятельностью практически всех важнейших органов управления и суда. Последнему Петр придавал особое значение, ибо, по убеждению царя, судопроизводство в стране было «ниже вида». В злоупотреблениях суда Петр видел главную причину многочисленных жалоб в государственные учреждения и к нему, государю, лично. В первой редакции указа от 19 декабря 1718 г. «Каким образом з будущаго 1719 года челобитчиком поступать» Петр отмечал, что практика обращения к нему толп челобитчиков более невыносима. Признавая за подданными право жаловаться на несправедливость, ибо «всякому своя обида горька есть и несносна», он писал, что челобитчики его «непрестанно… докучают о своих обидах везде, во всяких местах, не для покою» и он должен заниматься только разбором жалоб – на другое ему не хватает ни времени, ни сил (ЗА, 381).
В 1710‑х гг. XVIII в. Петр многое сделал по преобразованию системы правосудия и установлению надежного контроля за судебными решениями и апелляциями. После образования губерний была регламентирована такая последовательность в восхождении челобитных наверх: комендант – губернатор – Сенат – государь (ЗА, 372). После введения института ландратов по указу от 28 января 1715 г. цепочка удлинилась: комиссар – ландрат – губернатор – Сенат – царь (ЗА, 376). Одновременно было сказано, при каких обстоятельствах возможно обращение челобитчиков непосредственно к царю. Указ от 25 января 1715 г. называл темы таких челобитных: государственная измена, бунт и «похищение казны» (ЗА, 374). Все остальные челобитные должны были подаваться в заведенном раз и навсегда порядке, суть которого – в обязательности прохождения жалоб по всем инстанциям, не пропуская ни одного судебного звена.
Качество судопроизводства повышалось, по мысли Петра, еще и тем, что сюда, как и в государственное управление, вводился главный принцип – коллегиальность, который царь считал универсальным и особенно важным при судопроизводстве, ибо так сводилась к минимуму возможность злоупотреблений со стороны прежних единоличных судей приказов и воевод. Залогом успешной работы суда было также достаточно четкое отделение суда от управления, достигаемое созданием, по шведскому образцу, провинциальных (нижних) и губернских (вышних) судов, жаловаться на которые можно было только в специальную судебную коллегию – Юстиц-коллегию, которая, как писал Петр, «особливо только для расправы учинена». Указ предусматривал и ту ситуацию, при которой Юстиц-коллегия «правосудного решения» учинить не сможет. В этом случае челобитчик обращался к сенатскому обер-секретарю, а тот представлял дело государю. С резолюцией царя челобитная возвращалась в Сенат, где сенаторы выносили решение по спорному делу (ЗА, 381).
Как и в других случаях, мы видим здесь последовательно проводимый Петром принцип централизации власти, ибо Сенат являлся, как известно, высшей апелляционной инстанцией. Однако вскоре стало ясно: сенатский обер-секретарь, загруженный работой по Канцелярии Сената, – не самый подходящий для подобных дел чиновник. Вот тогда и возникла идея создать особую должность при Сенате для сбора жалоб на действия судов и администрации. Сохранилось доношение неизвестного нам автора, предложившего, чтобы «челобитныя и доношения отдавать одному, учрежденному на то дело, особому человеку, который бы мог их разсматривать и по приказам отсылать» (ЗА, 356). 9 февраля 1720 г. появился царский указ о намерении «определить особого человека, персону знатную, а с ним быть секретарю Ивану Молчанову и те челобитные принимать им и, разсматривая, помечать, чтоб по тем челобитным в коллегиях и в канцеляриях дела решали» (ЗА, 358). Указ определял круг обязанностей секретаря, разбиравшего и сортировавшего челобитные. Тем же указом создавался и штат служащих новой конторы и выделялось помещение (ЗА, 358; РГАДА, 248, 12, 660, л. 76–77 об.). 18 января 1722 г. был назначен и руководитель новой Конторы – рекетмейстер (в некоторых документах – генерал-рекетмейстер).
Им стал В. К. Павлов, получивший 5 февраля Инструкцию, как «ведать управление дел челобитчиковых» (ЗА, 366). Павлову надлежало принимать только челобитные с жалобами на действия коллегий «во многовременных волокитах». С этими челобитными генерал-рекетмейстер обращался непосредственно в учреждения, повинные в волоките. Примечательно, что Петр требовал от Павлова не плодить переписку, а самому наносить визиты руководителям учреждений и на месте решать вопросы, затронутые в челобитной. Дневник рекетмейстера за 1723–1724 гг. показывает, что требования Инструкции исполнялись (по крайней мере, при жизни Петра I). Так, 3 сентября 1723 г. «генерал-рекетмейстер ходил в Юстиц-коллегию и предложил чилобитную с именным указом Ее и. в. государыни императрицы и в тож время той коллегии говорил, что многое время по именному Е. в. указу… решения не учинено, чтобы решение немедленно учинили» (История Сената, с. 241–245).
Другим типом дел были челобитные «в неправом вершении», т. е. о нарушении законов. Такие дела докладывались рекетмейстером Сенату как высшей апелляционной инстанции. При этом челобитчики неоднократно предупреждались, чтобы они «мимо определенных им судов, и колегей, и канцелярий Е. и. в. нигде прошеней своих подавать и тем Е. в. утруждать не делали» (ЗА, 362). Инструкция рекетмейстеру не упоминает государя как высшую апелляционную инстанцию ни для первого, ни для второго типа челобитных. Реально же царь таковой инстанцией был – довольно много челобитных, рассматриваемых Сенатом, уже имели его резолюцию. Это происходило вследствие приема челобитных самим царем и его окружением. Петру было подчас невозможно избавиться от челобитчиков, находивших к нему дорогу. Поэтому сложилась практика, когда в Сенат приходил кабинет-секретарь Макаров или денщик Петра и передавал на рассмотрение сенаторов чью-то слезную жалобу. Другим путем движения челобитных была подача докладов-реестров челобитных самим рекетмейстером, и на них ставилась резолюция царя с требованием рассмотреть и решить возникшую проблему («Учинить решением в Сенате» или «Решить в Сенате» – ЗА, 364). Роль рекетмейстера была значительна. Его должность была помещена в 5‑й класс Табели о рангах, и Павлов вел себя как вполне самостоятельная административная фигура, требуя особого внимания со стороны Сената и генерал-прокурора, с которым у него происходили серьезные стычки (см., например: История Сената, с. 242–243; Иванов (1859), с. 16). В журнале Сената за 13 сентября 1723 г. сохранилась любопытная запись – свидетельство тех отношений, которые сложились у Павлова с сенаторами и Ягужинским: в присутствии сенаторов «генерал-рекетмейстер, вшед собою (т. е. без разрешения. – Е.А.) и приступя к столу, подавал господам сенаторам выписку, о которой говорил: „Извольте ту выписку прослушать и разсмотреть, которую он зделал из дела…, что вершено в Комерц-коллегии и подписал свое мнение“. И канцлер Головкин говорил, что то дело ненужное, у нас, де, много других государственных нужд, то, де, надлежит перво отправлять… И рекетмейстер говорил: „Я, де, и в Вышней суд мнение подавал и там, де, у меня принято“ и, минув мало, говорил: „Извольте то у него принять и прослушать, а буде не примут, то к государю пойду, у меня и там двери незатворены“. На которые его слова генерал-прокурор ему сказал, что так ему господам Сенату говорить не надлежит и чтоб он к государю и шел. И он, обратясь, выступил вон» (РГАДА, 248, 11, 1922, л. 253 об. – 254). Конфликт, столь характерный для петровской правительственной элиты, продолжался и в 1724 г., когда Ф. М. Апраксин, подобно Головкину, ставил Павлова на место, справедливо обращая внимание на то, что рекетмейстер не может принимать челобитные, не прошедшие низшие инстанции, а также «в разсуждения по делам вступать обще с сенатскими, яко бы сущему сенатскому члену, не надлежит, ибо по Должности ево надлежит только что им, Правительствующему Сенату, предлагать, а не ровной с ними голос иметь» (ЗА, 365. Подробнее об институте рекетмейстера см.: Померанцев). Но позиция Петра в этих спорах была однозначна: институт рекетмейстера нужен, и пусть Павлов работает как умеет.
Как известно, в XVII в. учетом и службой дворян и вообще московских служилых людей занимался в основном Разряд, Разрядный приказ. С 1711 г. Разрядный приказ превратился в один из столов Канцелярии Сената. В нем велись списки служилых (как царедворцев, так и приказных), проводились смотры, определение на службу, отставки, борьба с нетчиками. Вся работа разрядного стола копировала процедуры, характерные для смотров XVII в. Из Сената объявлялись указы о явке служилых людей, которые, придя в Сенат, «записывали свои приезды» у назначенного для этого уполномоченного. В 1721–1723 гг. был объявлен общий смотр служилых, под которыми в то время понимались царедворцы, офицеры и недоросли. После включения в подушную перепись служилых южных окраин – однодворцев – смотр на них уже не распространялся. В октябрьском указе 1721 г. последним сроком явки на смотр было объявлено 31 января 1722 г., приезды записывались у стольника С. А. Колычева, у которого были на руках все именные списки служилых (РГАДА, 276, 1, 2942, л. 112; Филиппов (1911), с. 211; Иванов (1859), с. 64).
В сущности, назначение Колычева руководителем смотра стало предвестником учреждения новой должности герольдмейстера. Петр I давно думал об «особливом человеке, который бы выбирал и представливал Сенату людей, годных в земское служение» (ЗА, 64). Так это было занесено в записную книжку № 2, датируемую примерно 1718–1719 гг. К 1720 г. относится еще одна запись: «О дворянах – кому ведать» (ЗА, 99). 16 января 1721 г. для Петра вопрос уже был решен. В список предполагаемых им преобразований он внес пункт: «Герольд. О человеке, кому ведать дворянство» (АСПбФИРИ, 270, 1, 97, л. 49), а еще через два дня царь учредил должность герольдмейстера.
29 января 1722 г. появился новый указ, давший ход преобразованию системы учета служилых людей: предписывалось выбрать, «кому ведать царедворцев», с помощью голосования в Сенате. С. А. Колычев упоминался в числе семи возможных кандидатов (ЗА, 282, 298). Не дожидаясь выборов, 5 февраля Петр подписал на его имя инструкцию – Должность герольдмейстера, которая обсуждалась на заседаниях Сената начиная с января 1722 г. (ЗА, 368).
В обязанности нового должностного лица, возглавившего особую Герольдмейстерскую контору при Сенате, входило «ведение Е. в. всего государства дворянство высших и низших, прежних и нынешних военных гражданских и придворных чинов и их детей генеральные списки». Кроме списков Разрядного стола, были затребованы списки служилых из Военной и Адмиралтейской коллегий (РГАДА, 248, 31, 1889, л. 703; Иванов (1859б), с. 64). Но высылка списков, требовавших приведения их в порядок, затянулась. Основная масса архивных данных Разряда осталась в Москве в ведении Московской конторы Сената, они находились в распоряжении назначенного тогда же «товарища геральдмейстера» со штатом в 9 приказных (Гоздаво-Голомбиевский (1888), с. 34–38, 42).
Конечно, герольдмейстер должен был следить прежде всего за исполнением дворянами и приказными службы. Он смотрел за тем, чтобы служилые не укрывались от службы и при освобождении от порученных им дел спешили не в свои деревни, а в Герольдию для определения на новую службу или в отставку (ЗА, 368). Новая Контора стала бюрократическим специализированным учреждением, которое выполняло довольно жесткие установки Петра об обязательной, поголовной, непрерывной службе дворянства на благо Отечества и государя. Кроме того, Герольдмейстерская контора стала органом, которому была поручена реализация норм принятой в 1722 г. Табели о рангах. Речь шла не только об учете чинов по классам, но и о ревизии их состава – кого следует признать дворянином, а кого нет. Именно при слушании Должности герольдмейстера 19 января 1722 г. в Сенате зашла речь о «причтении шляхетства ото ста лет», т. е. с родословием столетней давности (ЗА, 368). Та же мысль изложена и в тексте, которым сопровождалась публикация Табели о рангах: чины получают только те дворяне, которые в состоянии доказать принадлежность своего рода к дворянству в течение 100 лет (ПСЗ, 6, 3890).
Герольдмейстеру было поручено это сложнейшее дело, как и реализация нормы Табели о рангах относительно включения в дворянство дослужившихся до обер-офицерского чина. В этом случае он наблюдал за тем, чтобы в дворяне попадали дети, «которые родятца в обер-офицерстве», т. е. после получения их отцом дворянства, но никак не ранее. В «товарищи» к герольдмейстеру указом 1722 г. был назначен граф Ф. Санти – специалист по геральдике, и с этого момента дворянские роды начали получать свои гербы.
Однако, по мысли Петра, герольдмейстерство не ограничивалось учетом и контролем за чистотой корпуса русского дворянства. Он предполагал, что при содействии Герольдмейстерской конторы пойдет дело с образованием дворян, создадут школу для обучения дворян «экономии и гражданству». Это положение указа так и не было реализовано, но зато были проведены в жизнь другие важные меры, которые в конечном счете способствовали складыванию русского дворянства Нового времени, оформлению дворянского сословного сознания. Важны были и принятые тогда же меры «социальной гигиены», отделявшие дворян – «шляхетство», по терминологии тех лет, – от прочих служилых, которым было отказано числиться в дворянстве. Наконец, придание учету дворян и их службе систематичности, бюрократической четкости наряду с другими мерами вводило дворянство в структуру регулярного государства, которое строил Петр I. Смотры в Сенате становились систематичными, более квалифицированными, с участием врачей для освидетельствования дворян. Требования к здоровью были предельно занижены, и нужно было быть умирающим стариком, чтобы получить полную отставку и не отправиться на воеводство в какой-нибудь дальний, забытый богом город. Если послать фактического инвалида было нельзя, то в Герольдии часто писали: «Велено написать к делам и отпустить до указу в деревню», в надежде, что через пару лет отставного воина можно будет назначить на какую-нибудь должность (Сенатский архив, 7, с. 636–811).
Реорганизация учета службы дворян в ходе реформы Сената привела к тому, что дворянство, как никогда раньше, оказалось под довольно жестким и назойливым контролем и при выборе службы. Отныне, согласно Должности герольдмейстера, дворянам предписывалось, «чтоб ни в какой уряд без указа из Сената нихто из дворян выбран не был». В итоге к концу царствования Петра I фактически ни одно назначение дворянина на службу не обходилось без участия герольдмейстерского ведомства, к которому стали обращаться руководители различных учреждений, нуждавшиеся в служащих или прикомандированных «для дел» (РГАДА, 286, 1, 86, л. 586, 589 и др.). Такой же порядок распространился и на чиновничество. Указом от 5 февраля 1722 г. вводилась практика публичного объявления о назначении дворян на службу, а чиновников в ведомства. Это делалось для того, чтобы «каждой знаем был, где кто и у каких дел» (ЗА, 369). Именно это и было высшей целью существования Герольдмейстерской конторы Сената, состоявшей, помимо герольдмейстера и его помощников, из секретаря, переводчика, 2 канцеляристов и 3 копиистов (РГАДА, 248, 13, 707, л. 161).
Кроме названных в этой главе контор, в структуре Сената было немало и других подразделений, явившихся следствием реформы, сутью которой была унификация и специализация управления на основе камерализма и «регулярства». Выше уже рассматривалась история образования фискальских органов при Сенате. Образование коллегий, изменение работы многих органов власти – все это внесло новое и в институт фискальства. В 1720 г. Петр I дал распоряжение Сенату: «Указы и должности фискальские, что есть в Сенате», а также выписки из Воинского устава, где шла речь о фискалах, прислать в Кабинет (ЗА, 86). Как правило, такие запросы являлись несомненным свидетельством того, что царь сидит над очередным важным законом. Петр работал над законом о фискалитете.
С образованием коллегий, упорядочением старых и приданием новых функций Сенату роль фискалов оставалась некоторое время неясной. Гвардейские офицеры, которые сидели в Сенате, как будто заменили собой генерал-ревизора В. Зотова. Они поначалу должны были выполнять функции не только явного, но и тайного надзора. В указе от 28 января 1721 г. их назначение обосновывалось таким образом: «Понеже государственного фискала вскоре еще выбрать не можем, того ради, пока оной учинен будет, определяем по одному из штап-офицеров от гвардии быть при Сенате» (ЗА, 283). С созданием института прокуратуры явный надзор полностью перешел к ведомству Ягужинского. Следующим шагом должно было стать урегулирование проблемы фискалитета.
А в феврале 1723 г. Петр распорядился назначить полковника А. А. Мякинина генерал-фискалом и вступить ему в должность после окончания важного поручения – свидетельства душ мужского пола в Азовской губернии (ЗА, 313). Этим уже указом от 22 февраля в армии и государственном аппарате с помощью тайного голосования предписывалось выбрать будущих подчиненных Мякинина – фискалов. Петр стремился поднять престиж генерал-фискала и 19 мая 1724 г. внес поправку в Табель о рангах, определив генерал-фискала в класс генерал-майора (РГАДА, 248, 31, 1927, л. 33).
Однако разработка основных положений об обязанностях генерал-фискала затянулась, и только весной 1725 г. была опубликована Инструкция генерал- и обер-фискалам. Тогда же была создана Фискальская канцелярия при Сенате, возглавлявшая целую систему фискальской службы: фискалы центральных учреждений, фискалы надворных судов, провинциал-фискалы, городовые фискалы (ПСЗ, 7, 4698). Институт фискальства получил развитие, стал четко иерархичным, разветвленным, охватил не только, как раньше, ведомства функционального, но и территориального профиля. Генерал-фискал подчинялся Сенату и, по-видимому, был непосредственно связан с генерал-прокурором, хотя ясности в документах на сей счет нет (Стешенко (1966а), с. 55–57). Надо полагать, что новый институт не начал работу, а Мякинин так и не вступил в новую должность. Он, как отмечалось выше, стал жертвой преследований Меншикова, проявив обидную для светлейшего принципиальность при ревизии населения Азовской губернии. Мякинин обнаружил целую вотчину Меншикова, крестьяне которой с 1703 г. не платили государственных налогов и отсутствовали во всех налоговых документах. Сама же Фискальская канцелярия, штаты которой были утверждены 22 октября 1725 г., просуществовала до 1730 г. (ПСЗ, 7, 4794).
В главах о коллегиях уже сказано, что Ревизион-коллегия была преобразована в Ревизион-контору Сената, что объяснялось необходимостью устранить дублирование контрольных функций и усилить роль Сената как высшего органа управления коллегиями, подконтрольными ему во всех отношениях, в том числе и в финансах. Произошло ли это усиление в действительности – неизвестно. Известно лишь, что после смерти Петра Ревизион-контора была вновь превращена в коллегию. В 1722 г. Петр решил также усилить контрольную функцию Сената ежегодными ревизиями губернских и провинциальных учреждений. Ревизии поручались специальным комиссиям во главе с сенатором и представителями коллегий (ЗА, 123). Вероятно, идея эта не особенно понравилась сенаторам, да и у Петра до организации таких ревизий не дошли руки. Известна лишь одна ревизия 1725 г., осуществленная сенатором А. А. Матвеевым.
Особое место в системе сенатских учреждений занимает Контора Сената в Москве, созданная по указу 19 января 1722 г. Во главе ее был поставлен один из сенаторов, а главная функция Конторы состояла в исполнении указов, приходивших из Петербурга, а также в руководстве отделениями коллегий – конторами в Москве (ЗА, 299). Кроме того, Сенатская контора была передаточным звеном между центром и губернским руководством и имела судебные функции, повторявшие функции собственно Сената, но только в отношении апелляций на решения коллежских контор и Московского надворного суда (АСПбФИРИ, 270, 1, 100, л. 346–348 об.). Впрочем, судебные возможности Сенатской конторы были ограниченны, и на ее действия можно было апеллировать в Петербург (Филиппов (1911), с. 127–128). Компетенции Сенатской конторы были сформулированы в «Инструкции сенатскому члену, в Москве будущему». Сенатор-уполномоченный в Москве (а им стал князь Д. М. Голицын) стоял во главе штата из 2 асессоров, прокурора, экзекутора и служащих канцелярии.
Таким образом, к 1724 – началу 1725 г. структура Сената сложилась окончательно. Кроме Присутствия и Канцелярии, в системе Сената были Прокурорская контора (или «У прокурорских и экзекуторских дел»), Герольдмейстерская, Рекетмейстерская, Ревизион-контора, а также Фискальская канцелярия. В первой половине 1720‑х гг. к системе Сената отошла и Печатная контора (бывший Печатный двор). Под наблюдением обер-секретаря Сената в Сенатской типографии («друкарне сенатской») печатались именной и сенатские указы, рассылавшиеся по всей стране. Известно также и о другой конторе – Раскольничьей, подчиненной Московской конторе Сената, а также о создании в 1724 г. Конторы розыскных дел (Иванов (1859), с. 67).