Долго ли, коротко, а выбрались новообретенные други к родным границам. Не подвел Ыгбей, не слукавил — аккурат к концу третьего дня пути и вышли на неприметную дорогу. Да так, что поначалу даже и не уразумели, что перешагнули ту невидимую грань, что разделяла Ржавые Степи и Русь Сказочную. Да и, право слово, мало ли дорог да тропинок на бескрайних рыжих просторах. Чай место не безлюдное — и кочевники колесят на арбах, и обозы торговые, и разъезды ратные. Коль посмотреть, ничем не отличается природа дикая по обе стороны утоптанной земли, и тут и там травы высокие гудят ветрами, звенит невидимая мошкара да парят высоко в небе птицы.

Может так и вовсе не приметили бы, что в родных краях оказались, коль не наткнулись бы на дозорных, что как раз, видать, переход совершали от острога до острога.

Отер как увидел загодя высокие шеломы, блеск кольчуг да щиты-капли, что издали алели узором местного князя, так и позабыл все от радости. Кинулся с криками навстречу, руками махать стал. Да так резво припустил, что даже дядька подотстал, не спохватился вовремя, а там уж и вовсе понял — не поспеть за шустрым удальцом. Однако ж, пока несся молодец сломя голову, пока голосил до хрипоты, ратники встречные как-то странно сгрудились. Сбили строй, лошадей боком развернули да щиты вперед выставили. И чем больше приближался юноша к ним, тем яснее понимал, что радушием тут и не пахнет.

«Да что ж это такое, братцы?» — подумал Отромунд, и не собираясь останавливаться. Он с ужасом углядел, как потянули дозорные из налучей тугие луки, как стали медленно поднимать их…

Сзади что-то горланил дядька, но Отер уже не слышал, потому как сквозь ветер в ушах его перебил гортанный короткий крик десятника разъезда. Родная речь, знакомая, да только вот слова чужие, сухие.

Страшные слова.

— Бей по ногам, живьем взять!

— Да что ж это, братцы… — уже вслух пролепетал Отер, в испуге замедляя шаг и невольно озираясь, где бы схорониться. Но по обе кромки дороги была лишь трава да ковыль, ни холмика, ни овражка. А потому парень только и смог, что заметаться из стороны в сторону.

То ли удача-шалунья решила еще позабавиться с несчастным юношей, то ли рука у одного из витязей дрогнула невпопад, да только сорвалась стрела с тетивы, прожужжала хищно, рассекая вечерний воздух и…

Совсем рядом прошла, ожгла щеку парня горячим воздухом, чуть не опереньем гусиным пощекотала, но миновала. Близко' Лишь вошла в широкие свисающие «уши» шапки, вцепилась в мех, будто пес разъяренный, сорвала с головы и бросила в пыль. Шагов на пять улетела та, замерла бесформенной кучей посреди дороги.

Убили шапку.

— По ногам, кому сказано, чужеядье! — грозно рыкнул десятник, но тут же осекся и только и мог, что открывать да закрывать рот.

Потому что видел теперь, как высвобожденные на волю, на ветру плясали непослушные русые кудри. А под ними с гримасой застывшего ужаса замерла конопатая, подгорелая от солнца морда Отера. Обычная такая… своя.

Надо отдать должное ратникам, вовремя осадили, не стали палить почем зря. И лишь запоздало донесся до остолбеневшего молодца издали, будто из другой жизни, очередной окрик дядьки:

— Малахай! Малахай сдерни, дурак!

Отер моргал, с ужасом понимая, как близко просвистела смерть, и губы его беззвучно шевелились:

— Да, да… еще за кочевника примут.

В животе начинало крутить.

Дозорные, да пошлют им предки добра да долгих лет, быстро сообразили, что к чему. Сильно пытать расспросами парня не стали. Слушали его рассказ, кивали головами да прицокивали. Сам же парень ничего не утаивал, все выложил, как на духу. От каравана, что из Керста-острога выехал и до рабства своего у Хатлы да свободы нежданной. Лишь о причинах гостевья у полканов промолчал, мало ли. Так, отбрехался, что запил крепко да отбился от обоза, а там и в реку свалился в потемках. Поверили или нет ратники, то неведомо, потому как пора было в путь-дорогу. Никому, даже оружним витязям, не улыбалось коротать ночь на границе со степью. Уже смеркалось, а до ближайшего погранца-крепостишки было никак не меньше двух часов пути.

Отера, само собой, прихватили с собой. Вязать не стали, но и наказали по приезду непременно наведаться к местному дядьке да всю историю свою сызнова поведать.

Судя по тону, которым был дан наказ от десятника, сделать это надо было непременно. А то мало ли… Свой не свой, а вдруг лазутчик? Выкормыш степняков? То-то же!

Отер горячо пообещал явиться, доложиться и отчитаться. Его все еще била мелкая дрожь и никак не отпускало. Одно дело, понятно, когда в бою гибель рядом стоит, на плече руку держит. Ты тогда готов и смерти в лицо взглянуть, и врага вперед себя пропустить в Лес путь-дорогу искать. А чтобы вот так, когда на радостях чуть не получаешь в глаз стрелу… Очень то было чудно. Оттого и потряхивало парня, хоть и духота еще стояла изрядная.

До ворот крепости они добрались, когда сиреневое небо обильно усыпалось искрами звезд. Уже проходя под широкой бревенчатой аркой, юноша на миг обернулся и поглядел в быстро чернеющую даль.

Словно в ответ где-то там раздался протяжный вой.

Ржавая Степь тосковала по своей упущенной добыче.

* * *

Несколько дней ушло на нудные расспросы, дознания да размышления, что же делать с пришлым. В этом принимало участие, как показалось Отеру, все невеликое население острожка. Местный воевода, толстый розовощекий дядька с вислыми усищами, долго фыркал, думал и в очередной раз выспрашивал парня. Ощущал он себя при этом неимоверно важным и, может даже, рисовал в голове уже образы, как лично благодарит его князь за поимку опасного лазутчика. Оно и понятно — в подчинении воеводы было от силы десяток ратников да дюжина селян. Вся же крепостца представляла из себя пяток изб, обнесенных частоколом, и служила по сути лишь перевалочным пунктом между острогами. Да, здесь часто коротали ночь и витязи, и торговцы, но так — проездом. И потому событие с пришлым из Ржавой Степи чужаком было для поселения (Отер таки не понял, было ли вообще у него название) грандиозным! На первое дознание так вообще собрались все от конюха до последнего пьянчужки (надо же, застава-то три хаты да отхожая яма, а и тут свой забулдыга есть). Гудели, совещались, перебивали друг друга.

Дело это могло бы тянуться долго, коль не вмешайся все тот же десятник. Быстро он прикинул, что к чему да, и присоветовал воеводе усатому вола за одно место не тянуть, а отпустить паренька подобру-поздорову. Видно же, что не той повадки юнец, да и, судя по всему, порядком голову ему в диких землях напекло. Пусть его идет куда шел. Домой? Вот и скатертью дорога. А он, десятник, уж замолвит словечко перед кем надо, что, дескать, на заставе глава все по уму сделал, разобрался.

Знамо дело, что убеждал десятник пузатого воеводу не от доброты душевной — уж больно не хотелось ему возиться с нежданным пленником. Ведь коль порешат, что Отер лазутчик, то кому сопровождать до темницы нкяжьей ценного врага? Да ему и придется! А у него объезд, служба, верные витязи по дому тоскуют. Оно ему надо?

Вот и спустил на тихой кобыле разбирательство, и воеводе присоветовал.

Усач пофырчал, прикинул что да как, и согласился.

И впрямь, малец был и нет, а вот с десятником еще не один год видеться, уж лучше в добрых чувствах. Да и словцо обещал замолвить.

На том и порешили. А потому Отера больше никто не держал, и почти все потеряли к нему всякий интерес. Парень еще подумал — хорошо хоть дядьку довеском не пытали. Оно и понятно, что с пестуна-старика взять — ходит тенью и ладно, нянька вечная.

Уходить решили как можно скорее. Нечего судьбу за усы дергать.

На четвертое утро путники выдвинулись с заставы.

Хоть больше разговор о таком не поднимался, да только и Отромунд, и дядька знали, что идут назад.

Домой. В Опашь-острог.

* * *

В ельнике было душно. И это несмотря на уже накатывающий вечер и скорое приближение осенней поры. Темные мохнатые лапы слегка колыхались от ветерка, но и он не мог разогнать тяжелого прелого воздуха. Густой ковер вечной хвои под ногами мягко колыхался под ногами, отчего казалось: примерься, подпрыгни, и подлетишь на добрых пять саженей. Обманчивость леса.

В этих краях все еще можно было встретить широкие поля дикой травы или наносимые с Ржавой Степи зыбучники, но лес все больше вступал в свои права. Сказывалась близость старых горных хребтов и реки Россы. Вода и камни, что еще нужно для тучных хвойников.

Люди шли по узкой тропинке, которая петляла меж густых елей, могучих сосен и частой молодой поросли. Шли цепочкой, молча, без привычного гомона и трепотни. Так пробираются лазутчики к стану врага или же поселенцы на новых, неведомых землях.

А еще так идут беглецы.

Их было много, не менее трех дюжин. Здесь можно было приметить и мужчин, кряжистых и крепких ремесленников, и баб, и разномастную детвору от отроков до совсем уж сосунков. Были все они одеты в обычные сельские одежды, такие, в которых каждый день хлопочешь по делам аль сидишь на завалинке после тяжкого труда. Будто вот только вышли всем гуртом за околицу и давай по лесам шастать. Разве что почти при любом из них было по небольшой корзинке аль узелку поклажи. Так, пару дней скоротать, не более — сразу было понятно, что на большой переход не хватит.

Любопытная белка, что носилась до поры с ветки на ветку, явно щеголяя перед товарками своей удалью, на миг замерла и часто задергала носом. Черные бусинки ее глазок с любопытством уставились на диковинную процессию, и все ее беличье нутро возликовало. Даже пушистая дуреха давно уяснила, что коль являются большие двуногие в их места, то быть гостинцам. Всегда так было — идет грибник аль хворостиница в лес, так непременно угощеньице-то и оставит. Во-о-он на том пнище древнем, что даже с ветки виднеется на опушке, и оставит. Оно, конечно, понятно, что батюшке лешему, да только и белочкам хватит. Все же как-никак, а тоже под его опекой, вот пусть и подкармливает.

Белочка с легкой тревогой еще раз осмотрела идущих. При некоторых из них были и луки, и копья, но на охотников похожи они не были. Уж больно не любила хвостатая рыскателей за шкурками. Но нет, миновало. Да и те такой оравой не ходят, да все крадучись, хитро.

Пушистая попрыгунья могла бы еще долго размышлять над пустяками, однако ж хищный клекот невидимого беркута отвлек ее, а там она и вовсе позабыла о странных людях внизу. Пусть себе идут. Не кричат, не шумят и ладно. Да и не выглядели они ни печальными, как шествующие на погребение вглубь леса (редко, но такое бывало на памяти остроухой), ни встревоженными, как от пожара или набега ворогов. Но эхо таких раздумий уже вымел ветер из маленькой головки, и белка шустро рванула с ветки на ветку, пока не скрылась из виду.

Да и никто не обратил бы внимания на непоседу высоко над головами. Люди шли, по больше части глядя в землю. Оно и понятно — уж лучше смотреть под ноги, хвойник раззяв не прощает. Задумаешься, и тут же выскочит корявый корень. Иль запнешься, иль палец ушибешь. Ходи потом, хромай. Тут дело такое — пока до Пня Пневича не дошли да батюшке добра не оставили, вовсю смотреть надо, потому как еще вне кружения его, вне милости. А она нынче ох как потребна, ведь не менее трех дней по лесам колобродить, коль не больше…

Единственным, кто проводил взглядом белку-попрыгунью, был мальчонка. Шел он аккурат за высоким плечистым дядькой, видать, отцом, и от безделья глазел по сторонам. Шли они, надо сказать, не так чтоб долго, не далече пары часов от родной деревни, а только молодому сердцу уже успело опостылеть и лупить хворостиной жухлую траву на полях, и пугать встреченных на кромке леса ежиков, и ловко перескакивать склизкие даже в эту пору коряги. Да и ягоды тятя строго-настрого запретил рвать до Пня. Оттого и таращился малец на верхушки, белок считал. Был он конопат до такой степени, что россыпи рыжих веснушек уже не находилось места на загорелой физиономии. Всю эту красоту дополняли вздернутый нос, два блюдца голубых глазищ и слегка приоткрытый рот, отчего казалось окружающим, что парень постоянно витает в облаках. Одет мальчик был богаче прочих, да и то, что шел в первых рядах, давало понять, что был он из помета старосты или уважаемого в селе человека. К довесок небольшой ножик в дивных красных ножнах, что болтались на пояске (не веревке, как у прочих детей), и белая сорочка недвусмысленно намекали на статус. Спутанные волосы, однако, не знавали гребня, а простые лапти-топтуны могли говорить только о том, что тятя его давно махнул рукой на непоседу и давал тому волю лазать по округе с другой ребятней. Был он уже в той пограничной поре, когда вот-вот и доверят ему и копьецо короткое, и топор. Но все же в повадках сквозила детская порывистость.

Жеребенок.

Мальчик зевнул, слегка разморенный переходом, и слегка дернул идущего впереди отца за рукав.

— Тятя, мы от Пня Пневича сразу домой воротимся? — Он старался держаться взрослее (по крайней мере ему так казалось), но в только начинающем ломаться голоске сквозила растерянность и усталость.

Мужчина слегка обернулся, тряхнул черной, еще даже не начавшей седеть, бородой и мягко улыбнулся. Усищи его, забранные серебряными колечками в аккуратные косы, расползлись в стороны, как пологи шатра, обнажая ряд крепких зубов.

— В третий раз докучаешь ты мне этими распросами, Глебушка, — не сбавляя шаг, пробасил он и улыбнулся еще шире, заметив, как смутился малец от ласкового обращения. — Идем на поклон к лешему, чтобы приютил он нас на несколько дней. Чтобы зверь дикий не лез почем зря, чтобы деревом поваленным никого не зашибло, аль в овраге ногу не искалечил. Потому как переждать надобно нам. Говоришь, говоришь, а у тебя в одно ухо влетит, в другое вылетит. Память, что у глупой белки.

Батя хохотнул и кивнул в сторону дальней елки, на одной из лап которой раскачивалась в озорстве пушистая кроха. Мальчик даже пристально вгляделся в нее, уж не та ли егоза, что только недавно скакала по верхам? Но все же собрался, вернул разговор.

— Не гневись, тятя. Помню я, — важно сказал он, насупившись. — Что идем мы в лес хорониться, пока старый знахарь Гвянчик, что на отшибе за дикой рощей жил, дух не испустит. Да только в толк не возьму, зачем нам всем урочищем в такую даль тащиться? Неужто не могли по хаткам попрятаться да и всех делов?

Он ненадолго замолчал и добавил уже тише:

— Да и Гвянчик… Он добрый был. Всем помогал. И тебе, когда ты после набега только вернулся, раной долгой маялся. И Калику, когда того под телегой придавило. И Краснульке, девке со двора Кривлятых, когда окривела она от ссоры с кикиморой. И мамка в Лес уходила легко от настоев Гвянчика, без боли… — Он замолчал, часто задышал и шумно сглотнул, стараясь побороть подступающие слезы. Все же нельзя нюни распускать. Добавил хрипло: — Да много кому пособил. А мы его вот так бросили. Да и коль помрет он там один-одинешенек, то кто ж его изрубит, чтобы нежитью поганой не обратился?

Отец мальчика вздохнул, пропустил мальчишку вперед (благо тропинка расширилась, дала ход двоим). Положил широкую ладонь на плечо сына. Так и пошли дальше рядом.

— Понимаешь, Глеб, — на этот раз он обратился к мальцу серьезно, и тот притих, давно усвоив по интонациям тяти, когда разговор пойдет действительно важный. — Есть люди, которые носят знание, силу. И это не только колдуны да босорки, что норовят вред учинить. Это и знахари, и волхвы, и обрядники. Живут они с нами рядом, всегда готовы на помощь прийти. Ну то ты и сам разумеешь. Да вот только та сила, что внутри них, меняет их. Страшную цену платят люди знания за умение свое. Оттого после и умирают они долго, люто. Потому как сила их не хочет просто так уходить, ищет она себе новую жизнь. Вот оттого, как приходит пора такому человеку духом исходить — никому нельзя быть поблизости. Оттого и идем мы на то время подальше. Потому как будет сила звать любого, манить, морочить. Дабы привлечь к себе. А там уж… стоит только нашему Гвянчику, например, тронуть кого, и тут же сила перейдет к новому хозяину.