— Так разве ж плохо то? — изумился мальчишка, которому казалось весьма заманчивым уметь ворожить аль раны залечивать.

— Не добро, — грустно улыбнулся отец и потрепал сына по волосам. — Потому как знание это запирает дорогу к Лесу. То еще до раскола было. Человек, что свой век отжил, в Лес идет, под ручку с Ягой-проводницей. Колдуны же да знахари нипочем не найдут туда дорогу. Страшно умирают они, в муках. А после упырями стать могут.

— Так сейчас в Лес всем трудно путь найти, тятя, — тихо сказал Глеб.

— Теперь да, — грустно согласился отец. — Но мы верим, что все же можно.Что рано или поздно забредет туда ведогонь мечущийся, сыщет тропку. А людям знания путь туда заказан. Совсем.

— Так они же добро тоже творят, — изумился мальчик. — Ладно там чернокнижники аль ведьмы, но тот же Гвянчик. Он дед, конечно, с дурнинкой был, гонял нас бывало клюкой. Но так и мы помет козий в него кидали. Но благих дело-то он сделал не перечесть! Его-то за что, чтобы и в муках, и в упыри?

— Уклад такой, — пожал плечами отец. — Испокон веков так повелось. Уж никто и не упомнит, с чего вдруг. Оттого и дают слабину некоторые волшбари, заключают уговор с Пагубой проклятой. Чтобы избавить себя от мук страшных да после смерти не упырем стать, а колдуном мертвым. Умруном. На великое зло соглашаются.

Тят оборвал себя, нахмурился и добавил:

— Тю, что-то мы с тобой не про хорошее заговорили. Не к месту. Ничего, уйдет Гвянчик, а мы уж потом и проводим его, и серпик в домовинке поставим, чтобы упырем не вернулся. А пока, Глебушка, не тревожься. О, а вон и Пень Пневич. Пришли!

Мальчик в этот раз пропустил ласковое обращение отца мимо ушей и с открытым ртом уставился на открывшуюся полянку. В вечерних тенях на ней возвышался громадный остов пня. Некогда могучее дерево оставило от себя в земле лишь корявое почерневшее основание. Был он широк так, что, наверное, охватить его не смогли бы и пять таких, как тятя. Торчащие из земли коренья ветвились во все стороны, отчего Глебу сам пень жутко напоминал мизгиря. Замер, ждет.

Оторопевшего мальчишку отец со смехом подтолкнул в спину. Пошли, мол, герой. И людская толпа стала постепенно наполнять поляну, собираясь вокруг громадины. Теперь народ стал негромко гомонить, копошиться. Кто-то собрался уж было разворачивать гостинцы и проводить обряды да дары лешему, когда вдруг над лесом разнесся визгливый бабий крик:

— Пропала! Радочка пропала! Лапушка! Унесли, унесли лембои!

Толпа расступилась, и на поляну буквально выпала толстая баба. Глеб сразу признал в ней горластую жену острожника, хромого Пеги, Голубу. Известную на все урочище склочницу. Не раз она гоняла мальца от своих ворот. Но все больше потому как с недавних пор завел крепкую дружбу он с ее старшей дочкой — Радой. И от крика бабы у мальчишки все внутри сжалось.

Он с тревогой кинулся было к отцу, но тот и без него уже вышел вперед. Нахмурил брови и гаркнул так громко, что присмирела не только Голуба и все селяне, но даже и птицы вокруг:

— Цыть! Хватит напраслину возводить. Наболтаешь пустое сейчас так, что потом еще наши внуки будут у лешего прощения вымаливать. Где видела ее в последний раз, говори? Думай, баба!

И тут Голуба вдруг потупилась, замялась, и всем стало понятно, что скорее всего она давно уже шла да болтала с товарками, оставив все свое многочисленное потомство на заботу друг о друге.

Понял это и староста. Сложил руки на груди и выжидательно воззрился на бабу. Селяне стали обступать их. Уже все давно забыли про подношения, про долгий переход, и теперь в воздухе витал один вопрос — а куда ж делась девочка? И хорошо бы идти искать, да только вот-вот уже опустятся сумерки, а там и до ночи не более пары часов. Тревожный ропот стал набирать силу, и перерасти бы ему в гвалт, когда вперед, еле выбравшись из-за широких юбок Голубы, не протиснулась другая девчушка. Совсем кроха, малютка с длинными белесыми косами и невероятно чумазой мордочкой. Поначалу на нее никто и не обратил внимания, однако ж та набралась смелости, шагнула к отцу Глеба и дернула того за подол рубахи.

Хорошо так дернула, со знанием.

И отчего-то все вдруг притихли. Десятки взглядов устремились на малютку и сам староста сначала наклонил голову, а там и присел, дабы заглянуть в глаза девочке. Глеб тоже выглянул из-за спины тяти. Он весь обратился в слух. Мальчишка узнал в чумазой сестрицу Радки, и понятно было всем, коль малая набралась смелости выйти в круг гомонящих взрослых, то уж точно не для пустяка.

— Говори, — мягко, но властно сказал староста и постарался улыбнуться.

Девчушка, Глеб припомнил, что звали ее Ивочкой, обвела встревоженными глазищами селян, с миг помялась, но после нашла в себе отваги и выпалила тонким голоском:

— Мы сли, — из-за нескольких выпавших зубов Ивочка сямкала, но сейчас это никого не забавляло. — И вдлуг Аада вспомнила, сто оставила китю. Она мне сказала, сто она мигом обернется. Стоб я никому. А узе нет ее и нет.

— Куда она пошла? Где китю забыла? — сипло спросил староста с обмиранием в голосе. Он уже знал ответ.

— Так домой, — девочка развела руками, удивляясь непонятливости взрослых. — Домой и посла. Сказала сколо, а ее нет и нет. Я мамцу уже делгала, а она «иди, Ивоська, погуляй». А я маленькая…

Поток повествования малышки уже никто не слушал. Староста грозно смотрел на совсем притихшую и побледневшую Голубу, по видимому размышляя, не высказать ли все дуре про то, как надо за чадами следить, да что хорошо, что хромой острожник Пега не дотянул до этого дня, а вокруг уже набирал силу ураган паники. Кто-то горланил, что, мол, баба сама виновата. Кто-то предлагал отправиться в погоню, но на резонные вопросы, а пойдет ли он сам, умолкал. Кто-то просто нес околесицу. Бабы причитали, дети, не понимая, что происходит, плакали, и как-то за всем этим ускользнуло из виду то, что в толпе не хватало теперь еще кого-то.

А именно Глебушки, сына старосты.

Разве что любопытная белка, которая все это время сидела на ветке и с нетерпением ждала, когда шумные люди угомонятся и начнут класть на пенек вкусности, приметила, как в сумерках мелькнула белая сорочка.

Мелькнула и скрылась, будто пожратая мрачным ельником.

Глеб бежал со всех ног, ловко петляя по тропинке, перескакивая корни и коряги. Душный воздух забивал горло, но мальчик не чувствовал ни усталости, ни страха. Он страстно желал только одного — успеть! Уберечь Раду.

При каждом прыжке по бедру били красные ножны, придавая чуть уверенности, а в голове эхом звучал голос отца: «Потому как сила их не хочет просто так уходить, ищет она себе новую жизнь… Стоит только нашему Гвянчику, например, тронуть кого, и тут же сила перейдет к новому хозяину… Сила звать будет… манить, морочить…»

Глеб несся сквозь напиравшие сумерки.

Глупый мальчишеский порыв.

* * *

Бескрайние поля, которые порой весьма мало отличались от Ржавой Степи, все чаще стали перемежаться деревьями. Поначалу все больше чахлыми рощицами, но позже им на смену пришли и густые чащобы, и тенистые дубравы. А там уж стали появляться столь милые сердцу ели, березы да сосенки-красавицы. И только тогда Отер стал понимать, как не хватало ему таких родных просторов, привычных с детства, а потому не ценимых. Было в них что-то спокойное, вечное. Да и после злоключений в степях, полных смертельной опасности и ужасов, когда юноша и со счету сбился, сколько раз он стоял на краю гибели, земли Руси казались трижды милыми. Тридцать раз по три!

С той поры, как покинули они заставу, минуло не меньше седьмицы, и путники порядком уже удалились вглубь родных краев. Подальше от границ. Пробираться до отчих мест решили по нижним землям, вдоль кромки Невидали. Достаточно далеко от самых кордонов, но и так, чтобы выйти напрямки к Опашь-острогу. Путь пролегал неблизкий, но возвращение домой всегда идет как-то в охотку. Будто ветерок подталкивает в спину — резвее, странник, поспешай, обними родичей, улыбнись друзьям.

Но сколь бы не спешили соратники, а все ж не пройти без привалов да постоев долгих в дороге дальней. Вот и сейчас вышло так, что уже почти весь день брели они по тракту с лишь одним желанием — приметить вдали заветный дымок какого-нибудь селения. И в том была немалая корысть.

Дело в том, что последние припасы кончились еще вчера поутру, а потому животы путников урчали наперебой, подобно двум озлобленным псам. Однако, могло быть и еще хуже — ведь лишь собираясь в путь, поняли они, что не осталось при них ни медяшки. Благо надоумил дядька Отромунда сменять малахай да халат степнячий на припасы хоть какие, иначе пошли бы вообще впроголодь, да от ручья к ручью перебираясь. Юноша нехотя, но согласился — уж больно мил ему был подарок Ыгбея. Окончательно убедило его лишь ненавязчивое упоминание бирюка про стрелу летящую, да то, что следующий разъезд может не быть таким уж разборчивым.

Молодец повертел в задумчивости пальцем в дырке, что в малахае ратником была оставлена, и согласился.

Тем и жили все те дни. Однако ж всему приходит конец, и поутру оказалось, что на дне узелка остались лишь крошки сухие да жалкий обрез вяленки. И оттого у путников немало ухудшилось настроение.

Конечно, они попытали счастья в охоте, однако дело было так скверно, что даже дядька, бывалый ловец, не смог выследить ни одного зайчишки в поле. И только птица, словно глумясь, порхала над головами раздосадованных друзей.

А голод меж тем подпирал, царапал острыми коготками нутро.

И когда уже казалось, что судьба так и будет мотать их по полям да дорогам, все же чуры сжалились и послали на их пути небольшое урочище. Хоть сами путники чуть не прошли мимо такой милости — уж больно удачно спряталось селение перед небольшим лесочком за овражком так, что с тракта и не разглядеть. И еще тогда насторожиться бы путникам — не видно было ни дымка печного, не слышно гомона людского да скотины, но уж больно голод туманил разум и толкал вперед. А потому Отер и дядька только переглянулись и, не сговариваясь, поспешили к деревенской околице.

Их никто не встретил. Не выбежала вперед загодя неугомонная толпа детворы, не зашлись лаем дворовые собаки. Тишина.

Жалко скрипнула ставенка жидких ворот, больше подходящих загону, чем деревне, да и все. Вокруг не было ни души.

Юноша и дядька не спеша прошествовали по пыльной дороге прямиком до небольшой традиционной площадочки, на которой грустили в каменном кругу истуканы предков. Было их совсем немного, то ли сама деревенька была еще молода, то ли жгли ее дотла когда-то. Бывает такое, места все же неспокойные, далеко от высоких стен градов да столиц княжеств. Смотрели идолки деревянными грустными глазами на гостей нежданных, молчали.

Невольно поддавшись смутной тревоге, путники стали озираться по сторонам, выглядывать какую жизнь. Хоть вызнать, что же стряслось.

— Набежники что ли, аль разбойники-душегубцы? — негромко спросил через плечо Отер.

Дядька, который, видать, пришел в себя и потому стал вновь немногословным, как и прежде, только с сомнением хмыкнул. Не похоже, мол. Те бы уж пограбили, выволокли скарб из изб, беспорядок навели, схроны выискивая. А коль местные в леса сбежали, то и подожгли бы со злобы да лихости ради. Нет, целехонькое тут все было, нетронутое. Будто просто разом снялось все селение да и вышло прогуляться. Разве что скотину увели еще. Небось в какой овраг согнали.

Отер и дядька стали обходить кругом площадь, то и дело заглядывать через плетни на подворья да с опаской нырять в ближайшие овины, но и тут не сыскалось ни живых, ни мертвых.

— На мор тоже не похоже. И на исход. Деревенька-то не закапшивела. Вот говорю тебе, коль в избу какую загляну да печь трону, то теплая еще будет, — бормотал Отер, и с каждым словом в нем росло неприятное подозрение. Он гнал его от себя, сторонился, но оно подкрадывалось все ближе и ближе.

Пока не встало в полный рост за спиной.

Парню было достаточно одного взгляда на бирюка, чтобы понять — они подумали про одно и то же.

— Волшбарь исходит, — хрипло шепнул парень и стал затравленно озираться. Будто боялся, что вот-вот тот самый волшбарь выпрыгнет-выскочит, да как давай прямо перед ним исходить. До донца, значит. — Видишь хату?

Вместо ответа дядька только дернул бородой, указывая куда-то. Молодец глянул в нужном направлении и обомлел. Да, теперь сомнений не оставалось, и угораздило их оказаться в урочище, где прямо в это время умирал колдун. Небось местный знахарь или обрядник. Там, за небольшим полем да кустарником, который можно было лишь с натяжкой назвать леском, торчала хижина. И не было б в ней ничего приметного, коль не виднелась бы даже отсюда наспех разобранная крыша. Неведомые крушители (местные, кто ж еще) кое-как стащили настилы из соломы, свалили неряшливыми пуками, расковыряли балки, да тут же и приставили к стенам, а те, что не смогли выкорчевать, лишь изрубили топорами. От этого дом казался жалким и каким-то растрепанным. Да только так и надо было — тут селяне молодцы, не струсили, не сбежали раньше срока. Потому как понимали, что умирать колдун будет долго, но все же уйдет. А вот коль будет над ним крыша, то нипочем не исторгнуться силе. В землю уйдет. С болью, с криком. И незавидна будет тогда участь тех краев. Оттого и разворотили настил над домом. Небось тряслись так, что зуб на зуб не попадал.

Отер лишь несколько раз на своей памяти помнил исход колдунов, да и то лишь те, что в окрестных деревеньках были. В самом остроге-то не селятся чаклуны — и они сторонятся люда, и народу не по себе, когда такой человек рядом. Коль помощь нужна да отблагодарить, тогда пожалуйста, а чтобы перед глазами елозить. Дудки. Вот и тогда помнил юноша, что всей деревней на несколько дней прибивались жители в Опашь. Но особо удивляло не это, а то, что принимали их пуще родичей дорогих. Даже прижимистые обычно купцы да хмурые ушкуйники чуть не последним делились. Потому как все понимали, что нелегко сейчас беглецам. Тут тебе и знахаря аль волхва терять, да еще и упыря заполучить под боком можно. А то, что кого-то тот колдун за руку схватить может, про то и думать не хотелось. Вот так и выжидали, пока далекие крики стихнут в окрестности…

Юноше отчего-то вспомнилась странная девица в чудном лесу, что его выхаживала. Показалось ему вдруг, что было это целую вечность назад. Парень еще подумал, что и ее ведь ждет такая страшная участь — кричать будет, мучаться. А коль не успеет из-под крыши выползти, то…

Его размышления оборвал страшный протяжный стон. Был он таким громким, что слышала его, наверное, вся округа. Не стон — раскат грома. И доносился он прямехонько из той самой полуразобранной халупы на окраине.

Путники невольно попятились на пару шагов и переглянулись.

— Ноги уносить надо, — одними губами прошептал молодец, словно боялся, что его услышат. — Чаклун еще жив. Пока не приметил…

Но он не договорил, замер, вглядываясь в дикое поле.

Там, в желтом, слегка колышущемся разлете померещилась ему крохотная фигурка. Колыхнулись белые одежды, прыгнули русые косы.

Показалось?

Сбоку заворчал дядька, намекая, что хорошо бы им подобру-поздорову уносить ноги. А что съедобного ничего не сыскали, так уж лучше ягод поесть да мох пожевать в лесу, чем подле умирающего колдуна ошиваться.

Это было разумно, это было правильно, но парень уже не обращал на это внимания. Он все всматривался в поле.

Отеру уже стало казаться, что ничего больше и не случится, но тут вновь над деревней разнесся протяжный стон. И почти сразу вдали мелькнул белый сарафанчик. На этот раз молодец успел различить и русые косы, и крохотную хрупкую малышку.