Они долго молчали.

Минула седьмица нападения псоглавцев на караван-постой Хатлы. Канули три жутких ночи, полных стенаний живых и бесконечного воя вернувшихся хтхэ, что страшным забором высились теперь почти над всем кочевьем. Навсегда остались на сердце шрамы, а перед глазами ужас от вида множества шестов, устремленных в ночное небо…

Отера больше никто не держал. Да, его не гнали, но теперь волен он был идти своей дорогой или же остаться.

Он выбрал первое.

Его не провожали — не такая важная была птица для племени, да и общее горе занимало умы кочевников гораздо больше, чем какой-то бывший раб, чьего имени никто даже и не удосужился узнать. Урус и урус. Разве что Ыгбей вызвался немного проводить вчерашнего невольника, дабы дорогу показать. А может, просто хотел хотя бы ненадолго покинуть стан безграничного горя. Само собой, лошадь степняк дал лишь до расставания, чтобы быстрее добраться. Дарить коня даже и не думал — расквитались и ладно.

Прощались скупо, холодно. Степняк хмуро глядел вдаль. Он все еще баюкал тяжело срастающуюся руку, а потому лишь мотнул головой:

— Два дня пути, урус, и ты выйдес к васым становисям. Не собьесся, тут степь прямая, загодя увидис. — Он перевел взгляд на спешившегося уже (и очень радовавшегося этому) Отера и усмехнулся натужно. — Ты все равно был плохой раб, урус!

«Хоть перестал добавлять свое извечное „ллэ“,» — только подумал молодец. Значения этого слова он так и не понял, но подозревал, что было оно чем-то бранным.

Парень слегка обернулся и коротко кивнул в знак благодарности. За грубыми словами кочевника все же читалась легкая печаль. То ли проникся он неким уважением к неуклюжему чужаку за тот недолгий срок, то ли просто жалел, что потерял раба. Пусть и плохого.

Отер чуть постоял еще, словно решаясь, и припустил прочь.

Лишь отойдя на добрых полверсты, он все же обернулся, хоть и дурная то примета. Вдали все также виднелся силуэт голого по пояс всадника, почти наполовину скрытого высокой степной травой. Рядом с ним покойно паслась неоседланная лошадка, что привезла Отера.

Парень не выдержал, махнул рукой, и почти сразу фигура кочевника дернулась, закружилась и потрусила прочь. Исчезла.

Молодец хмыкнул, почесал в затылке и пошел дальше своей дорогой. К родным рубежам.

В бурдюке булькали запасы воды, бил по бедру привязанный на веревку ножик, а солнце пока не так уж и палило. И от этого юношу вдруг переполнило какое-то дикое детское ощущение счастья.

Воля?

Воля!

И вновь бескрайняя степь кругом, и снова ноги неспешно переступают средь разнотравья.

До самого вечера юноша не сбавлял хода, стараясь держаться указанного направления, и все всматривался вдаль. Может появятся тупые конусы дозорных башен аль потянется в сизое небо дымок труб деревень? Но сумерки наваливались все сильней, а край так и оставался пустым. Лишь колыхался волнами трав под ветрами.

На ночь молодец пристроился в небольшой рытвине. Выкопал ножичком ямку и запалил крохотный костерок. Хоть привычных дома хвороста и деревяшек было тут не сыскать, однако ж за время своего пленения подглядел он у молчаливого Укха кое-какие хитрости степняков. Так, например, вызнал, что добро и долго может чадить корешок местной травы, похожий на гнутую подкову. А вот наваливать поверх огня сушняк из пушистого сухоцвета не стоит — только надымишь на всю округу. Да и обмолвился как-то Ыгбей, что от того чада плохие видения приходят. Совсем злые. Такие, что можно не проснуться.

Большого огня парню было не надо — степные ночи хоть и холодные, да только веселый кочевник все ж не поскупился, выдал теплый плотный кафтан да шапку на меху. Удобно! Днем солнце не палит, после заката мороз не бьет. Так что угольки чадили больше на случай, коль шакалы наберутся смелости выведать, кто это там в темноте остался. Да и все одно веселее с живым пламенем. Не так тьма бескрайняя давит.

Так и сидел, привалившись к земляному краю, глядел на пляшущие язычки костра, что облизывали почерневшие корешки, и все медленнее моргал. В какой момент веки его смежились, Отер так и не понял. Да и вообще не похоже было происходящее на сон, просто все вокруг вдруг стало каким-то маревным, тягучим. А так — все то же. Непроглядная чернота степи, алые всполохи, отсветы на бурдюке, только вот… Сам не понимая зачем, молодец медленно потянул из ножен короткое широкое лезвие. Повертел в руках. Будто впервые видел. Хотя, может так и было — ни разу после шатра полканов, откуда выкрал он безделушку, толком и не осматривал он свою добычу. А потом Ыгбей забрал. Поди ж ты, красивая цацка, оказывается.

Бездумно глядя на лезвие, Отер крутил его в ладони. На первый вид обычный нож, какой у каждого вольного русича на поясе болтается, но было в нем что-то завораживающее, манящее. Или же это отблески костра так дивно играют, навевают чудеса? Но нет, что ж парень ни разу не видел, как пламя на железе пляшет, ни разу на ночевьях не сидел? Было тут что-то иное…

Отромунд медленно качнул рукой в одну сторону, в другую, и на миг ему показалось, что на железе мелькнули какие-то узоры. Диковинные, не родные, каких раньше не встречалось. Не походили они ни на угловатые рисунки Руси, ни на витые закорючки чуди и северян, ни на палки-стрелки волотов. И уж тем более на «куриные» письмена злодеев умрунов, коими любили те черкать на местах своих расправ. Дивные закорючки мелькнули, дрогнули и пропали, как не было.

То ли сон был такой, то ли сам Отер не уразумел, в чем дело, а только не возникло у парня никакого удивления аль испуга. Мало ли что померещится на лезвии украденного у конелюдей ножа, что лежал в шатре посреди древнего небывалого оружия. Подумаешь!

От этой мысли юноша отчего-то хихикнул и вновь покрутил ножик. Опять выглянули узорчики, но на этот раз более смело. Проступили вязью, остались. И почти тут же налетел вдруг ветер стылый, да такой, что даже под хваленый степной халат пробрался в один миг и прижались в испуге язычки пламени. Будто норовили укрыться, схорониться. А чем меньше становилось света огня живого, тем сильнее стали проступать закорючки. Поплыли по ножу, словно смола пролитая. Заполнили собой всю сталь, вот-вот перетечет за края, на рукоятку, дотянется до руки…

— Спрячь цацку!

Отер, завороженный диковинным чаровством сна, не сразу обратил внимание на голос. И впору бы вскинуться, всполошиться — не доброе дело, коль из ночи степи тебе кто советы давать начинает, однако ж юноша только продолжал глупо улыбаться да глазеть на чернеющий нож.

— Убери, кому говорят! Не корми!

Парень все же встряхнулся, мотнул головой, отгоняя наваждение, и одним махом вернул странную вещицу в ножны. И сразу будто перестала давить ночь, сгинул незваный гость-ветер, а костерок вновь весело заплясал, радуясь махонькой воле. Да и сна будто и не было вовсе.

Прикорнул что ли?

И только теперь удосужился парень задуматься, а был ли голос в ночи, или тоже в дреме привиделось?

Часто моргая и пытаясь подавить зевоту, молодец стал озираться. Хоть и понимал, что дело то бесполезное — от костерка света-то чуть. Руку вытяни и уже темень. Однако, все же крутил головой.

— А ну выходи, во мраке только вороги прячутся! — с легкой хрипотцой крикнул Отер, сам не понимая, зачем. Глупость несусветная. На много верст неоткуда тут советчикам взяться. Крикнул и замолк тут же, от ужаса и удивления разинув рот.

Потому как ночь у дальнего края рытвины дрогнула.

Ступая по жухлой траве к нему шагнул… дядька.

Это не он ли в дреме советы и давал юноше спрятать ножик? Да и был ли это сон? Или, может, до сих пор он спит, и чудная степь так глумится над ним?

Не в силах хоть что-то выдавить, дурея от каши, закипавшей в голове, парень только и мог, что глупо смотреть, как бирюк проходит мимо него, осторожно обходит ямку с костерком и садится напротив.

Вот пристроил любимое копьецо поперек колен, пожевал ус. Достал откуда-то кривую неоструганную деревяшку и спокойно, как ни в чем не бывало, стал ее обтачивать. Словно не было вовсе долгого расставания, бегства Отера, полканов, близкой смерти в реке и многих недель блужданий по степи. Как будто отлучился до ветру молчун, а теперь вот вернулся и уселся напротив.

И это вот спокойствие дядьки, привычное его занятие убедило окончательно Отера, что морочит его Ржавая Степь, сны да дурманы насылает.

«Неужто я случайно той травы в огонь подкинул, и теперь мерещится всякое?» — глупо подумал молодец, не сводя глаз с бирюка.

В голове парня все совсем смешалось и, порешив, что коль он во власти видений, то и поделать ничего не получится, Отер стал просто наблюдать, что же случится дальше. И дал себе зарок ничему не удивляться.

Так и сидели они вдвоем с призраком по обе стороны костерка, будто огненной преградой разделенные.

— А отчего ножик надо было спрятать? — не выдержал все же Отер после долгого молчания. Сон не отпускал, морок никуда не уходил, а скучно становилось даже в видении. Потому парень подумал хоть попытаться выведать что-то у наваждения. Да и время до рассвета скоротать, а там уж проснуться и дальше в путь.

— Не для того он надобен, — охотно отозвался дядька, не отрываясь от своей поделки. Повертел в руках чурбачок, дунул, сгоняя стружку. — И не здесь. Взял где?

— У полканов? — потупившись, буркнул Отер. Уточнять, как именно добыл ножик, не стал. Воровство тяжкий проступок, а, зная дядьку, выслушивать до самой зари поучения да упреки не хотелось. Даже от призрака.

Добыл и добыл.

— Добро? — кивнул бирюк, не вдаваясь в расспросы. — Любит тебя судьба, малец!

Отер хотел было съерничать про то, что любит так, что аж не знает, куда еще раскаленный прут сунуть. И так и этак мотает да все норовит крышкой домовины придавить. Но не стал. Лишь пожал плечами.

Помолчали еще.

— А ты тут как оказался? — вновь спросил Отер погодя. Он решил уж резвиться от души и расспросить непривычно словоохотливый призрак дядьки. Добрая беседа у огня дело хорошее. Пусть даже и с мороком. — Как сыскал?

— Так… Не чужой ты мне. Сердечко привело. Вот и сыскал. — Дядька пожал плечами так обыденно, словно это было само собой разумеющимся. И впрямь, нет же ничего проще, чем сыскать в бескрайних степях, там, где сгинуть легче легкого, одного крохотного человека. Впрочем, такой ответ Отер решил принять, как должное. Все же — видение, а, значит, и объяснения должны быть под стать.

Сердечко привело. Вот как!

Отер поразмыслил, сострить или нет, мол, коль знал бы он такой секрет, то, может, и не блуждал бы по жаре до беспамятства после спасения из реки, а сразу по зову родных мест пошел бы, куда надо. Дело-то верное. Подумал и не стал. Морок, не морок, а может не знает призрачный бирюк про горести-беды скитаний молодца.

Посидели еще.

Отер в легком смущении (нечасто доводится все же в компании духа степного лясы точить) шебуршил носком сапога землю. Дядька же так и продолжал ловко орудовать резаком, вытачивая неведомую загогулинку.

— А я вот домой иду, значица! — буркнул Отер. Ему вдруг стало очень важным сказать многое хмурому молчуну, объясниться. Морок не морок, а одни чуры ведают, доведется ли свидеться еще когда с дядькой. А так хоть поговорить. Будто с настоящим вроде как.

— Дело доброе, — хмыкнул бирюк и блеснул глазами из-под лохматых бровей.

Щелкнул среди угольков затухающего костра корешок, взвилась к черному небу стайка искорок-шалуний, отплясала свою короткую жизнь да и погасла. Осыпалась пеплом.

— Ты… Прости, дядь, что я тогда ушел? — совсем потупившись, заговорил юноша. Было ему одновременно и чудно, и стыдно. — Из острога. Сам уж понимаю, что дурость сотворил, да только…

Он замялся, чуть порассматривал пыльные свои сапоги и вдруг разом, единым духом, выпалил:

— Да только опасно там. Точнее, тут. За тебя я боялся. Ты старенький уже, сухонький. А у волотов тебя как чуть каменьями не пошибло! Я и решил, уж лучше сам. А коль не получится, то и сгину один. Не жалко!

То, что его пестун все время их скитаний выносил не хуже, а где-то и лучше самого молодца, Отер предпочел не вспоминать.

Все то время, что парень жарко говорил, бирюк внимательно слушал. Даже деревяшку строгать бросил. А после, как иссяк молодец, покачал головой и только обронил скупо:

— Дурак.

И отчего-то Отеру вдруг стало на душе легче, и будто все то, что мучило его последнее время, чем корил он себя, попустило. Дурак и есть, получается. И что дядьку, друга верного, оставил. И что бросился опасности искать да погибель верную, не подумамши. И что не дотумкал до такого простого знания, что и он кому-то дорог да много бы слез пролилось бы. Что тосковало б немало народу по нему. Мамка, тятя, родичи, Избава. Да тот же дядька, что сызмальства сопляку нос утирал да в часы тяжелые подмогой был…

Потому, может, и явился морок в ночной степи, чтобы вот этим коротким словом и растолковать все.

Парень криво усмехнулся, взъерошил непослушные волосы, примятые за день потом и меховой шапкой-даренкой, и чуть погодя сказал с плохо скрываемой гордостью:

— А я с псоглавцами бился!

— Да ну? — лукаво прищурился бирюк.

— Чтоб мне пусто было! — взвился парень. Он придвинулся ближе, подался вперед и затараторил. Словно забыл, что перед ним не дядька, а призрак степей, гость ночной. — Я как раз от степняков сбежал… Да только они меня поймали, а когда мы в стан уж…

Так они и говорили в ночи, сидя у крохотного огня в узкой рытвине. А на много верст вокруг них молчала, притаившись, черная Ржавая Степь. Будто тоже слушала. Болтал-то, конечно, больше Отер, но уж такая была у них манера, и часто одного еле различимого хмыканья бирюка хватало больше сорока слов.

Как он уснул, парень даже не заметил. Даже и подумать не успел, а может ли он задремать внутри дремы или же в момент наваждения. Просто поначалу он делал все более длинные паузы между словами, потом стал клевать носом, а там уж и засопел, уронив голову на грудь.

Затухающие угольки подмигивали багряными переливами.

Крик. Пронзительный крик был такой противный, что молодец, еще не продрав глаза, скривился. И почти тут же вскинул голову к небу, выругался шепотом. Однако ж так, без злобы.

В рассветной розоватой синеве кружили-плясали два молодых соколика. Ныряли, взвивались вверх и петляли друг против друга. Забавлялись. Вот как раз они и верещали высокими резкими вскриками, будили всю округу. Небось окрест все мышки да зайцы в страхе по норам трясутся, пока два крылатых буяна потешиться изволят.

Парень немного полюбовался на вольных птиц, но вдруг вскинулся. Вспомнил он ночной морок, дух дядьки диковинный да беседы чудные. И только теперь стало ему страшно — ведь, почитай, в самый страшный час сидел он да раз-на-раз гутарил с порождением мрака. А мало ли какая нечисть в сих краях может дурман наводить да честных людей путать-блудить?

Внутри парня все сжалось, и он не без опаски опустил голову. Глянул на противоположный край рытвины… И не без облегчения выдохнул. По ту стороны давно погасшего костра, уже даже не чадившего копотью, было пусто. Пропал, значит, дух полуночный.

Отер невольно выдохнул и на всякий случай помахал рукой по обе стороны от себя. Дурнину, значит, смахнул. После чего стал спешно собираться. Оставаться здесь уж больно не хотелось, да и желательно было б добраться до родных границ побыстрее, мало ли степь злая какие еще напасти приготовила. Бормоча такие размышления себе под нос, парень споро сложил нехитрую свою поклажу в походный узелок, проверил перевязку с ножиком (про странные узоры, что мерещились ему, Отер старался не думать), нахлобучил на макушку шапку кочевью, одним махом выбрался из рытвины и застыл…

Шагах в десяти, в рассветной дымке стоял дядька. Он замер спиной к парню, упер копье в землю и глядел куда-то.

Пока Отер тер глаза, плевал через плечо и решал, мерещится ему или нет, бирюк бросил, не оглядываясь:

— Засоня! Уж час, как выйти можно было.

И тут молодца взяла злоба. Да что ж это творится, люди добрые. Ладно, по ночам от духов до мороков покоя нет, разговорами докучают, но днем-то? Когда время солнышка ясного и света белого. Совсем распоясалась нечисть поганая! Аль в степи другой уклад, и местным злым духам все нипочем? Так нет, Ыгбей вон сколько сказов баял про то. У них тут наоборот все куда строже с этим, и даже, например, нет небыльников, с кем в ладу живут степняки да в помощи. А этот, вон, стоит! Еще и дядькой прикидывается, хмарник!

Распаленный такой подлостью морока, парень в несколько прыжков оказался подле бирюка, выскочил перед ним и, от души плюнув на скрученную дулю, сунул прямо под нос злобному наваждению.

— На! — крикнул Отер и для пущего эффекта покрутил обережный шиш. На его памяти такое часто работало против домовых кикимор и прочей мелочи. Помнится, часто еще малышней забавлялись они, гоняя хлевников дулями по двору.

Впрочем, на призрака это не произвело должного воздействия.

Дядька внимательно осмотрел подсунутый кулак со всех сторон, закусил ус и, о чем-то поразмыслив, сказал серьезно:

— Весомо!

После чего легко подхватил копье и добавил:

— Теперь пошли?

Сверху вновь раздался резкий клекот, будто смех.

— Тю, ну припустил! — в очередной раз раздавался за спиной насмешливый голос дядьки. — Сколько ж повторять тебе!

Но Отер шел вперед, не оборачиваясь и стараясь не слушать. Он дал себе твердый зарок больше не говорить с приставучим мороком, не отвечать на его подначки и не спорить. Потому что последние пару часов, что докучливый призрак плелся следом, он успел почти убедить юношу, что и не является духом вовсе.

Что он, дескать, всамделишный дядька. Что пошел он искать непутевого своего подопечного в Ржавую Степь, что скитался от кочевья к кочевью… Юноша вскинулся было, что где ж это видано, что в диких землях спокойно разгуливает одинокий мужик да везде запросто выспрашивает, не видел ли кто дитятку. Однако дядька спокойно ответствовал, что именно так и было. Мир не без добрых людей. Даже в степи. И отчего-то Отер не нашелся, что сказать, ведь самого ж Хатлы отпустили лишь за удаль ратную, коль так разобраться. Дальше бирюк поведал, как вызнал он, будто у одних караванщиков объявился раб-урус, что те перед осенью едут к самым границам северным на выпас большой. Вот туда-то и припустил дядька да немного припоздал… Слушал дядьку Отер, думал про себя — ага, пешим ходом немного припоздал за кочевьем с табунами, а до того всю степь из конца в конец облазил невредимый. Ерничал молодец, но с каждой такой мыслью понимал, что все меньше кажутся ему такие небылицы сказками.

Потому и замолчал он, перестал болтать с призраком — потому как сам себе боялся признаться, что ему до слез, до крика хотелось поверить в это чудо. Что сыскал его дядька в Ржавой Степи, что за ним отправился в края лютые, что смог пройти… Но Отромунд прекрасно понимал, что такое только в былинах бывает аль у доблестных витязей да колдунов. Вот у Марьи, богатырши мертвой, вполне подобное приключиться могло бы. Потому как вся жизнь (да и после погибели) ее — это сплошная былина. Шагу не ступить, чтобы какое величие неведомое не стряслось. А они-то люди маленькие!

И желал поверить молодец, и страшился.

Оттого и топал спорым шагом по степи, оттого и не слушал духа.

— Вот же ж… — раздавалось позади. — Я столько лет подле тебя был. Думаешь, нынче брошу? Дудки!

Парень чуть было не огрызнулся, что уж больно дух болтливый для обычно замкнутого бирюка, да вовремя прикусил язык. Ишь, морок, чуть не поймал!

Парень стиснул зубы и припустил пуще прежнего.

Призрак вздохнул, хмыкнул и вновь забряцал ржавой кольчужкой, следуя по пятам.

Когда степь окрасилась в багряные закатные цвета, Отер все же решил сделать привал. Вдали все также колыхалось рыжее море, и не было в дымке ни намека на остроги, деревни или хотя бы чахлый лесок. И значило это, что еще одну ночь придется коротать под черным покрывалом Ржавой Степи.

Доставучий дух дядьки, что все это время неотрывно следовал за молодцем, как ни в чем не бывало расположился неподалеку от быстро сооруженного постоя и теперь с усталой улыбкой глядел в небо. Отер, который старался не замечать морок, деловито жевал жесткий кусок вяленого мяса. Рот и поцарапанные пальцы жгло, однако юноша не спешил запивать острую закуску. До сих пор в памяти свежа была трапеза в корчме Керста-острога. Нет уж, мы теперь ученые!

Вдруг в какой-то момент юноша хитро усмехнулся и коротко присвистнул, привлекая внимание дядьки. Бирюк оторвался от созерцания заката и вопросительно глянул на юнца. Щерясь аки довольная ласка перед беззащитной добычей, Отер протянул призраку ломоть темного мяса.

— Что ж ты весь день голодный-то? — притворно-лелейным голосом замурлыкал молодец. — Откушай с братом по оружию.

И застыл с угощением в руке. Вот сейчас дух бесплотный или отнекиваться начнет, или пропадет вовсе. Потому как всякому известно, что мороки бестелесны и лишь дурманить головы и могут.

Гордый своей придумкой, Отер тряхнул шматком угощения. Мол, ну, голодный ведь, бери!

Дядька медленно поднялся, уперся в копье и встал. Закатное солнце плескало на крепкое тело бирюка алые всполохи, и парень вдруг задумался, а отчего ж это свет не проникает сквозь него. Ведь должно бы…

Бирюк меж тем постоял немного, поразмыслил, а после кивнул чему-то и шагнул к юноше. Оказался подле него он так неожиданно быстро, что парень невольно вздрогнул. Дядька же присел на корточки, оглядел еще раз мясо и одним ловким движением ухватил угощение. Да и отправил его в рот.

Вот уж этого Отер никак не мог ожидать. Вся его хитрая затея в один миг осыпалась, и он с открытым ртом только и мог, что глазеть, как довольный бирюк смачно жует мясо, пуская на бороду темную от специй слюну.

— Так ты… Ты… не дух? — Недожеванная конина встала у Отера поперек горла. Он засипел и шумно сглотнул.

— А ты голова! — прочавкал с набитым ртом дядька. — Я тебе о том весь день талдычу, а ты уперся. Морок, морок! Башку включай, межеумок. Какой толк степи наваждения на тебя насылать, а?

— Так… Это, — парень прокашлялся, часто заморгал глазами. На широком лице его отразилась неимоверная работа мысли. — Чтоб запутать, заплутать, значит…

— А то ты без мороков с этим плохо справлялся, — хмыкнул дядька и шустро занырнул в походный узелок парня. Еще за одним куском.

Отромунд невольно улыбнулся в ответ и все глядел, глядел на диковинное наваждение, которое и не было им вовсе. В груди парня начало что-то медленно сдавливаться, будто кто взял и стиснул сердце в кулак. В горле вновь встал ком, но уже не от острой конины. Глаза застили проступившие слезы, и он одними губами только и выдавил:

— Дядька?

— Дошло! — ощерился обычно хмурый бирюк и не удержался, потрепал парня по волосам.

Отер же одним рывком навалился на молчуна бешеным медведем, подмял под себя, а после еще долго с диким ревом таскал несчастного дядьку по округе, выкрикивая бессвязные песенки и подбрасывая друга к чернеющему небу. Будто и не крепкого мужика в кольчуге да одежках кидал, а мальца голоштанного. Дядька притворно охал, однако ж не противился.

Пусть потешится — радость парню.

Лишь когда Отер все же выдохся да притомился, сели они вести беседы. Парень рассказывал про свои странствия да злоключения, как с торговцами шел, как меч-кладенец выкрасть хотел, как полканы казнь ему учинили да как в полон попал. На этот раз говорил все, без утайки, как на духу. Уж больно велико счастье было от встречи нежданной. А там уж дядька коль заругает, то так тому и быть. Да и по делу будет, если руку на сердце положить. По делу.

Дядька же в ответ поведал о том, как очнулся на постое в остроге да как, не обнаружив парня, бросился искать непутевого. Быстро сообразил молчун, что удумал молодец, а потому в тот же день и приняла в себя Ржавая Степь одинокого путника. Тут и думать нечего было, чтобы мальца шального без попечения оставить. Делов ведь натворит.

— … и, смотрю, натворил! — усмехнулся в усы дядька. — Накуролесил как в последний день перед свадьбой, а, малец?

Отер лишь виновато развел руками да качнул широкими плечами. Чего уж там, было и было. Судя по всему, нагоняй от бирюка откладывался. А коль и иначе, то ничего не могло бы сейчас испортить радость встречи.

Так они и прогутарили до самого утра. И даже сна не было ни в одном глазу, столько чувств да счастья вдруг расплескалось после долгой разлуки и тягот.

Один раз только нахмурился дядька, глянул грозно, как умел порой, да сказал негромко:

— А за меня, малец, не думай! Ишь, нашелся, защитничек-оберегатель. Я, знаешь ли, такого повидал да в таких переделках бывал, что и не пересказать. Уж сам порешу, как мне быть. Уяснил?

Юноша лишь кивнул и дал зарок более сумасбродством не заниматься и дурнины не чинить.

На последнее бирюк только и хмыкнул что-то вроде: «Да трех дней не пройдет, чтоб ты глупость не сотворил!» Однако заострять не стал. Ударили по рукам, на том и порешили.

А как первые лучи стали разгонять мрак над степью, друзья уже были на ногах, готовые продолжить путь. Только на миг тронул молчун юношу за плечо, сунул в руку что-то и буркнул:

— Не теряй больше, раззява!

Отер недоуменно глядел на ладонь, где замер кругляш яйца. Того самого, что перед уходом парень заложил под бок дядьке. Непонятного дара чудной знахарки…

Хмыкнул парень, кивнул благодарно да и сунул отдарочек за пазуху, после чего оба двинулись в путь-дорогу.

Коль верить Ыгбею, то к вечеру выйти надо было к границам.

К родным землям.

Скоро!