Яйцо замерло на самом краю и, судя по всему, больше не собиралось куда-либо двигаться.

Трое путников стояли чуть поодаль, не решаясь подойти ближе. Оно и понятно, кому ж охота оступиться да сорваться ненароком в глубокую пропасть, у которой и дна-то, может, не было. Разве что Избава, что духом бесплотным все это время следовала за путниками, нынче металась вдоль кромки обрыва, будто птица в силках. То ли чуяла что, то ли себя опять вспомнить пыталась.

Отер с грустью наблюдал за тем, как полупрозрачный образ любимой трепещет и парит, и понимал, что никак не выйдет ей перебраться на ту сторону. По правую и левую руку, насколько хватало взгляда, этот провал бездонный тянулся, и не было ему конца-края. А дальше уж скрывался он в тумане зыбком.

Вообще заросли Пограничья, по которым неслись они следом за яйцом все это время, оборвались как-то внезапно. Вот только сейчас они зайцами виляли меж темных стволов да перескакивали коренья и рытвины, как теперь выскочили на широкий пустырь, что простерся до самого провала. Сей берег — если так можно было назвать эту полосу шириной саженей в тридцать — больше напоминал каменистый скат где-нибудь в краю волотов. Был он пуст и холоден настолько, что серые заросли за спиной вдруг показались местом дивным и даже домашним.

Что уж говорить про саму пропасть, от черноты которой веяло чем-то настолько жутким и безысходным, что Отер почувствовал, как по спине его пробежал холодок, в рот наполнился вязкой кислой слюной. Гибелью несло от провала, но не той, что достается каждому человеку рано или поздно, а такой, что и ни в одной сказке не сказано, ни в одной былине не написано.

Небытием веяло.

Над пропастью нависало все то же серое небо, но чем дальше уходило оно вглубь обрыва, тем чернее становились тучи, гуще, и все больше напоминали медленно бурлящую смолу, какой конопатят борта лодий. Смотреть на это было одновременно и неприятно, и завораживающе. Отер и рад был бы отвести взгляд, но все не мог, и смотрел, смотрел, как завиваются иссиня-бурые клубы, ворочаются, похожие на неимоверно гигантскую тварь. Ленивую и сонную. А там, дальше, еле различимая отсюда, виднелась тонкая полоска другого края провала. И отчего-то по зубчатым краям деревьев Отер каким-то первозданным чутьем сразу и бесповоротно понял — там был Лес.

Тот самый Лес, куда много веков уходили его предки, его родня и даже те, кого он никогда не знал и не видывал. Уходили, влекомые Ягами, чтобы уже никогда не вернуться и лишь оберегать непутевых своих потомков от беды. Вот именно те мириады ушедших и шептали сейчас юноше, вселяя трепет: когда-то и ты должен был попасть сюда.

Должен был.

Должен!

Молодец чувствовал, как по его лбу катятся крупные капли липкого холодного пота, и эта противная испарина нависала на бровях, собиралась в углах век, заползала за ворот рубахи, и оттого чувствовал он себя омерзительно.

«Как покойницкий пот», — отчего-то пришло на ум сравнение, и оттого стало еще отвратнее.

Отер нехотя покосился на дядьку. Лучше бы он этого не делал. На бирюке не было лица, и стоял он теперь весь странно подавшись вперед, слегка подрагивая мелкой дрожью. Рот его был приоткрыт и на бороду стекала тонкая струйка липкой слюны, а в выпученных глазах пестуна застыла пустота. Сейчас он ужасно напоминал одного из тех упырей, которых без числа довелось им крошить рука об руку, и юноша отвернулся, не в силах глядеть на друга.

Пропасть по-своему, видать, давила на каждого из живых, дерзнувших встать пред ее глубиной. Вот и Ханур вновь забормотал какую-то несуразицу, резко озираясь то на одно плечо, то на другое, а то и вовсе бормоча что-то в сторону. Только он, в отличие от впавшего в ступор дядьки, был неимоверно возбужден. Колдун приплясывал, то и дело оглаживал бороду, зыркал на обрыв, на мечущуюся Избаву, и опять на обрыв… и все тараторил, тараторил несуразицу.

Юноша хотел было что-то сказать ему, но тут речь колдуна стала более внятной, и он смог разобрал обрывки фраз, которыми тот перебрасывался сам с собой:

— Пропасть. Пропасть бездонная.

— А когда-то тут была река. И мост.

— Да! Да! Помню!

— И я помню!

— Где же? Где река?

— Мост к Лесу вел. И где он? В пропасти?

— Так что? Что? Девка блудит! Не хочет!

— Не может!

— Помню… Помню!

— Это и есть раскол. Вот он какой.

— Как? Как перейти?

Отер слушал болтовню Ханура, что трещал наперебой разными голосами и, кажется, был совсем плох, и вздохнул. Отчего-то теперь его мало заботило состояние колдуна, да и за дядьку тревожился он мало. Хотя ведь помнил, что раньше бы, лишь заподозрив неладное, бросился бы помогать да искать верное решение. А сейчас… Будто все постылым стало.

Неужто проклятая пропасть все высасывает?

Юноша вновь поглядел на своих спутников, еще раз с силой вздохнул и шагнул вперед.

— Делать нечего, поглядим, что ж это за раскол такой, — проворчал он, дабы хоть как-то себя подбодрить.

Странно, но Отер ожидал, что ему будет идти гораздо тяжелее. То ли надеялся он на отторжение провала, то ли думал, что все силы вокруг будут супротив него. Ну, чтобы как в былинах — что ни шаг, то превозмогание. Чтобы ветер буйный в грудь, чтобы птицы жуткие в лицо, и само солнце вспять, а он такой богатырь, значит, идет. Вопреки!

Ничего этого не было. Прошуршали подошвы сапогов, сбитых по камням, прошелестела мелкая галька, и вот уже встал добрый молодец на самом краю. Да и заглянул вниз.

Чернота, угольная, беспросветная. И не было там ни дна, ни конца. Сорвешься, упадешь так и будешь лететь целую вечность. А как умрешь от страха, от голода иль даже от старости, так потом и телом бездыханным еще вечность лететь будешь. Да так и канешь в никуда.

— Может, — подумал Отер, — там и таится пресловутая Пагуба, что миру зло чинить норовит? Все ей пугают, а никто толком и не знает.

Дурная мысль отчего-то полыхнула искоркой, зажгла задор, и как-то стало парню повеселее что ли. Да где наша не пропадала. Как любил говаривать тятя после пары крынок меда: «Девяти смертям не бывать, одной не миновать!»

И впрямь, Отер, сын Вала, чего ты еще не видал на белом свете? Так что случись чего, то и не жалко. Да и коль любимая рядом…

Отер не глядя протянул руку и почти тут же почувствовал, как в нее юркнула маленькая ладонь. Холодная, призрачная, но оттого не менее родная. Он знал, что сейчас она стоит рядом, спокойная и тихая. Больше не мечется вдоль обрыва, не глядит тоскливо вдаль, стучась в невидимую стену.

Она здесь.

И теперь было ему ясно, что нельзя повернуть вспять колесо былого, нельзя переиначить случившееся, но можно свершить хоть что-то, что было еще в их силах. В конце концов, проводить тоже надо уметь.

Пусть навсегда, но все же.

Отер оторвал взгляд от бездонной пропасти и повернул голову к любимой, встретился с той взглядом и улыбнулся. Избава ответила юноше тем же и еле заметно кивнула.

— Ты навсегда в моем сердце, — молчал он.

— Ты навсегда в моем, — отозвалась тишиной княжна.

Избава нежно взяла под руку юношу и положила голову ему на плечо. Так они и стояли, глядя через черный провал на дальнюю кромку Леса. Туда, куда много веков подряд уходили без числа люди.

Глядели на Смерть.

Они шагнули вместе…

Скрип дерева. Протяжный, жалобный.

И сразу вспомнилось отчего-то, когда он, Отер, еще совсем маленький, бежал по шатким мосткам на речке. Тогда точно также стонали старые доски под каждым ударом босых пяток. И точно также он с разбега, сломя голову и визжа от переполнявшего его восторга, сиганул с края.

Краткий миг полета, когда тело чуть повисло в воздухе и ты успеешь представить себя вольной птицей, и почти сразу падение вниз. Падение, от которого замирает сердце и обжигающая прохлада проточной воды. И ты уходишь вглубь, в гулкую глубину, словно закрываясь от всего остального мира. От мира, что считает тебя неуклюжим межеумком, и только дядька…

Скрип дерева.

Отромунд с удивлением глядел себе под ноги и все не мог понять, что стряслось. Новое наваждение морочит, уносит в чужие воспоминания? Страх переполнил разум и теперь юлит, подсовывая вместо ужасного конца детскую радость прошлого? Или же вот так и выглядит небытие?

Странное какое-то.

Отер подвигал ногой, ковырнул носком сапога темную гнилую древесину и даже чуть притопнул. Ответом ему был легкий гул.

И впрямь — под замершими юношей и девицей прямо за краем пропасти проступал кусок моста. Он виднелся лишь частично, но можно было разобрать, что кривые доски уходили все дальше и дальше и наверняка упирались в тот самый страшный берег. Балки же утопали в черноте пропасти и как будто просто растворялись, и было то жутко и чарующе одновременно.

Парень пожал плечами и, крепче прижав к себе Избаву, сделал еще шаг. Потом другой. И доски древнего деревянного моста, простого и корявого, какой можно встретить в любой самой захудалой деревушке, послушно ложились под ноги. Так богатые ковры расстилаются перед дорогими гостями.

Двое уходили в Лес.

Дядька, что за все это время так и не сдвинулся с места, вдруг моргнул и встряхнулся. Будто сбросил с себя пелену дремы. Во все глаза он смотрел за удаляющейся парой и только бормотал хрипло:

— Живое и неживое рука об руку идут… Как Быль и Небыль, как мир и Лес…

Он медленно побрел вперед, то ли желая и самому убедиться в реальности происходящего, то ли боясь оставить без присмотра непутевого своего подопечного. Хотя какого уж непутевого — кому еще удалось вот так запросто через раскол вступить на Калинов мост, дорожку, к Лесу ведущую? Ну-ка, покажите хоть одного! То-то же!

Бирюк брел к слегка покачивающемуся мосту как привязанный, тяжело переставляя ноги и все бубня что-то под нос. Шуршали под сапогами камушки, плыл туман и еле слышно выла черная пропасть. Словно страшный провал и сам не мог поверить, что кому-то удалось сыскать путь-дорогу, перехитрить его…

Позади, у самой кромки чащи, остался лишь колдун. Он перестал спорить сам с собой и теперь воззрился на идущих прочь пристальным и острым взглядом. На угловатом узком лице его расплывалась хищная улыбка, и уродливый шрам сжимался, начиная походить на готовящуюся к броску змею.

Из-под черных лохмотьев показались узкие ладони, потерлись друг об друга, шурша жесткой огрубевшей кожей, голова его запрокинулась, обнажив темную, грязную шею, тощую и кривую. Запрыгал вверх-вниз кадык…

От страшного хохота, что раскатился над пропастью, содрогнулось даже Пограничье. Отпрянул в стороны туман, заскрежетали жалобно камни, ухнули испуганно корявые деревья, и даже небо — серое, безучастное ко всему небо — будто подпрыгнуло. Словно желало оказаться как можно дальше от безумца.

Замер на полушаге дядька, вжал невольно голову в плечи и крепче стиснул копье.

Вздрогнул призрак княжны, дернулся.

Остановился и Отер, обернулся нехотя.

На берегу, запрокинув лицо и раскинув в сторону руки, хохотал Ханур. Дряхлые лохмотья, свисающие с него, напоминали крылья старого больного ворона, и чудилось, будто рваные черные перья топорщатся во все стороны.

Колдун смеялся зло и торжествующе, и над этим жутким весельем возносился его голос. Это было невозможно, но это было.

— Что, одноглазая, играла да заигралась? — носилось над пропастью, и от каждого слова мир вокруг все больше содрогался. — Хотела собственную оплошность исправить, проторить сызнова тропинки в Лес да как встарь все воротить? А самой никак!

Ханур потрясал узкими руками, все больше и больше походившими на когтистые птичьи лапы. Сам он весь вдруг стал казаться еще более сухим и щуплым. Кожа на его и без того угловатом и изможденном лице вдруг пошла серыми пятнами, лопнула на скулах, обнажая мерзкие нарывы. Волосы колдуна подернулись молочной дымкой, и Отеру на миг показалось, что урод больше не стоит, а слегка парит, что грязные полы его хламиды метут холодный камень, будто черные языки.

— Даже тебе, одноглазая, закрыто Пограничье! — В голосе над пропастью промелькнула злая насмешка, раскатилась во все стороны, ухнула во тьму провала. — Оттого и загребаешь жар чужими руками, играешь куклами да шлешь сюда. Потому как самой — никак!

Отер, Избава и дядька в немом ужасе взирали на безумца, не в силах оторваться. А колдун вдруг перестал хохотать, опустил голову и устремил вперед невидящий взгляд. Страшная улыбка, казалось, навечно застыла на его лице, и выглядело оно оттого как жуткая маска, какие любят вырезать из коры племена за Большим Камнем.

Льдом сковало все от холодного шепота, что шел теперь отовсюду. Он множился, превращался в многоголосье, окружал и обволакивал:

— Я! Я лучше сделаю! Зачем мне ползти туда, обратно к трону унылому, мертвецом безвольным там лежать, когда я сюда могу власть притащить. Насмешка Мары — обладать невиданной мощью и быть не в силах ею распоряжаться. Так к чему все это! Иначе, иначе будет!

Он властно провел руками, указывая на черный провал из конца в конец:

— Тут, тут была река Смородина, что разделяла берега мира живых и Леса. А нынче пропасть бездонная. Не виден был мост Калинов, дорожка, по которой уходили души… Но твоя кукла сыскала тропинку, сыскала его!

Ханур подался вперед, сгорбился хищной птицей и прошипел хрипло:

— Я же и вовсе берега сведу! Одним целым сделаю!

С этими словами колдун вдруг взметнул вверх руки, и Отер увидел…

От черного силуэта Ханура стали отделяться призрачные фигуры, парить вокруг него. Были они едва различимы и видны чуть ли не хуже духа Избавы, но все же в каждом угадывалось нечто особенное. И вдруг чужая память услужливо распахнула ставни…

…Как завороженный, не в силах пошевелиться от охватившего меня ужаса, я смотрел, как под неспешный плеск голоса на поляну выходят духи. Почти прозрачные фигуры появлялись из марева, просачивались сквозь камни, выходили из-под земли, поднимаясь, будто по ступеням. Они лишь слегка угадывались, словно сотканные из дыма, но при этом я мог различить их одежды, броню, лица. Десятки давно ушедших призраков вставали в большой круг.

Они были очень разные, в диковинных доспехах или же длинных тканых одеяниях, молодые и старые, сутулые и статные, высокие и совсем коротышки. Такие разные, но все же я сразу ощутил и понял, что их объединяло, сковывало незримой, но нерушимой как вечность цепью.

Все они было Кощеями.

Давно ушедшими ли, побежденными ли, отвергнутыми ли владычицей Леса… не важно. Часть их навсегда оставалась здесь, была здесь. От самого сотворения Леса, от самого первого супруга Мары.

Вечность, почти бесконечность, смотрела на меня из десятков водянистых, почти белесых глаз с призрачным огнем на самом дне. Точно таких же, как у старого мертвеца на троне…

— Не может быть… — потрясенно протянул Отер, и ему вторил злой рык дядьки. Только Избава, вдруг вновь ставшая безучастной ко всему, послушно замерла на мостках.

А призраки все являлись и являлись. Было их уже так много, что самого Ханура можно было едва различить в этом дымном мареве, и когда казалось, что конца этому не будет видно, колдун выбросил вперед узкие ладони.

В тот же миг вся орда… Кощеев? Сорвалась с места. Духи широким прибоем разметались вдоль края пропасти, редкой цепью застыли в воздухе и тоже, подобно хозяину, выпростали вперед руки.

И тогда Пограничье сотряслось по-настоящему. От самого основания, где бы оно ни было, до самых глубин бездонной пропасти. И взвыл черный провал, будто от боли невыносимой, и тряхнуло само небо. Камень под ногами заходил ходуном, деревья стали заваливаться, обнажая пласты сухой серой земли и кривые корни, туман теперь не стоял, он кружился вихрем, закручивался в кольца, плясал, как припадочный.

— Что ты творишь? — прокричал Отер, но в общем безумном гуле его голос утонул быстрее, чем в недавнем безмолвии Пограничья. Ханур же даже не поглядел на жалкого человечишку. Он ликовал.

Десятки призраков в едином порыве напряглись, стиснули крепко пальцы, и тут уже началось твориться нечто невообразимое, от чего рассудок стал мутиться и бунтовать…

Потому как дальний берег, тот, еле видимый с этого края, вдруг дернулся.

Ухнули призраки еще раз, и вновь будто чуть ближе стала кромка.

И еще. Еще!

Лес медленно, но верно приближался. Сжимая пропасть раскола, сближая берега, стирая вечную грань между миром живых и мертвых, духи тащили к себе берег. Теперь чудилось, словно все вокруг рыдает и стенает в ужасе. Трещали шаткие мостки Калинова моста, дрожали берега. и то там, то здесь вдруг прямо поверх пропасти почудились темные стоячие воды. И рябь шла по ним от каждого рывка подручных Ханура.

Дядька еле держался на ногах, так брыкались камни, Отер же крепко прижимал к себе Избаву и все мотал головой в нерешительности. Не знал он, бросаться ли остановить колдуна или же бежать по готовым вот-вот обрушиться мосткам, чтобы довести княжну, дать ей обрести покой…

А вода проступала все больше и больше, и уже под ней с трудом можно было различить бездонную черноту пропасти.

Река Смородина.

Хотя больше все это походило на стоячее болото — темное и мрачное. Вот уже то там, то тут можно было распознать редкие кочки, поросшие жухлой травой, полупритопленные мшистые камни и зыбкие тропки, ведущие в трясинники. Топь, как есть топь.

И она начинала бурлить, как медленно закипающее варево на огне. Жирные пузыри набухали, росли и лопались, рябь вновь и вновь плясала по глади, а призраки все тянули и тянули берег.

Отер обернулся и увидел, что там уже можно разглядеть и мрачную монолитную громаду Леса, и темный узкий берег, усеянный то ли домовинами, то ли черными истуканами, и врезавшиеся в него края моста. Еще дюжина-другая усердных махов приспешников — и два берега станут одним, и тогда…

Что тогда — Отер не знал, но и он мог сообразить, что от такого единения бед будет не меньше, чем от раскола, и потому…

За спиной раздался яростный крик. Видать, дядька, что пришел к такому же выводу, принял решение и теперь несся на колдуна с занесенным под удар копьем. Честно сказать, никогда еще не слышал юноша такого злобного рыка от пестуна, не видывал раньше столь безумного гнева.

В два прыжка бирюк оказался подле Ханура и выбросил вперед руку. Это был отличный удар опытного бойца, от которого любой противник отлетел бы на добрых пять локтей, но колдун лишь повел бровью, и вихрь тумана, что роился вокруг него, попросту отшвырнул дядьку прочь. Почти к самым мосткам. Бирюк с трудом встал на колено, однако видно было, что сил на новую атаку у него нет.

В грохоте и тряске, что творилась вокруг, Отер спрыгнул с края моста, протянул руку верному другу и вложил в нее ладонь Избавы.

— Обереги ее, — прокричал молодец и толкнул дядьку на шаткие доски. Сам же всем телом повернулся к колдуну, набычился и пошел вперед. В руках юноши уже ждал своего часа топор.

Кажется, что-то голосил позади бирюк, но парень уже не слушал. Ухал, приближаясь толчками, за спиной берег Леса, содрогалось в конвульсиях Пограничье, и небо готово было рухнуть наземь, но сейчас ничего этого не было для Отера, сына купца Вала. Он принял решение — он должен был остановить безумца!

Каждый шаг теперь давался с великим трудом. В грудь били клубы тумана и ветер.

«Не этого ли ты хотел, богатырь Отромунд?» — подумалось вдруг молодцу, и он крепче стиснул зубы.

Когда до замершего с простертыми руками колдуна оставалась пара саженей, тот все же обратил внимание на приближающуюся досадную помеху. В глазах урода мелькнуло что-то человеческое. Любопытство? Насмешка? Он вновь захохотал:

— Смотри, маленький человечек, как вершится судьба! Мои верные слуги тянут Лес, тянут мир мертвых ко мне будто ладью к пристани. Вот-вот накинутся веревки на колоды причала, и навеки два станут одним! — Голос колдуна громыхал, бурлил силой и властью. — Не остановить этого никому! Мы! Мы воцаримся над всеми и не будем больше ничьими куклами. Ни для Лихо, ни для Мары, ни для Пагубы! Наш трон будет выше прочих!

Отер видел, что призраки продолжают тянуть дальний берег, и даже почудилось, будто и впрямь идут от них через раскол прозрачные канаты. Юноша изо всех сил рванулся вперед, норовя дотянуться, достать до чародея острием топора, но очередной туманный вихрь с такой силой ударил в грудь, что он, как до того дядька, отлетел прочь. В затылок больно ударил камень, а перед глазами все поплыло. Хотя и без того весь мир теперь отбивал дикую, последнюю пляску.

Парень все пытался проморгаться, вскинуться, а над ним витал насмешливый хохот Ханура:

— Ты ничего не можешь мне сделать, человечек! Я, я сильнее всех! Неуязвимый!

Хохот бил в уши, хлестал по щекам порывами ветра, толкал, не давал подняться. Краем глаза Отер видел, как на шатающемся хрупком мостике замерли две беззащитные фигуры. Дядька, верный старый друг, и Избава, так и не обретенная любимая. Почти вся его жизнь сейчас готова была рухнуть и раствориться то ли в бездонной пропасти, то ли в темной стоячей воде. Провалиться, лечь в основание нового мира.

Стать первой жертвой будущего дома.

Дома вечной власти колдуна.

Юноша глухо зарычал и врезал кулаком о камни. Сбитые костяшки засаднили, резанули болью, и это отвлекло, заставило подняться. Парень быстро огляделся и только теперь обнаружил, что единственное его оружие, простенький топор, валялся нынче шагах в десяти. Отлетел, видать, при падении.

Парень страшно оскалился и снова шагнул к хохочущему колдуну, по пути вытягивая ножик. Случайную добычу в шатре полканов.

И тут время вокруг него будто окончательно устало от происходящего безумства и присело отдохнуть. Застыли белесыми силуэтами духи над обрывом, замерли в натужном беззвучном крике призрачные рты, стояли на мостике друг и любимая, и даже, казалось, сам гулкий звук насильно притягиваемого Леса остановился на одной бесконечной ноте.

Лишь медленно, словно само по себе, ползло из ножен темное узкое лезвие. И с каждой пядью, на которую оно выходило из плена, серое марево Пограничья начинало будто наливаться углем. Хирел туман, терял свою силу, пытался испуганно жаться за колдуна. И проступали на тусклом металле неведомые узоры, переходившие в кривые угольные разводы, что змеились прочь, на рукоять, на руку, под самую кожу…

Отеру казалось, что он вовсе не двигается, однако ж колдун становился все ближе, и вот теперь юноша мог даже заметить, как бросил тот взгляд на руку парня. Как торжество сменяется в глазах злодея сначала недоумением, а потом и ужасом, как расширяются его зрачки, распахивается в беззвучном крике рот. Но в киселе застывшего времени под монотонный гул Леса пролетел лишь шелест шепота:

— Этого не может быть! — Теперь в голосе Ханура было столько простого человеческого страха, что от прежнего будущего властителя миров не осталось и следа. — Игла? Но… Откуда?

Но в следующий миг время скакнуло вперед, и Отер, оказавшись почти вплотную к чернецу, двумя короткими махами рубанул по протянутым рукам колдуна.

Отделяя целое на разные части.

Что было единым, вдруг стало чужим.

Ханур с недоумением глядел на кровоточащие культи, что еще миг назад были его руками, что только что держали судьбу целого мира, а теперь же…

— Одноглазая, — прохрипел он еле слышно. — Подстраховалась и тут, дрянь. Подстелила соломку…

Он стал заваливаться на колени, а вокруг громыхала вечность. Тяжко вздохнул Лес, останавливаясь, по земле прошла крупная дрожь, которому вторил вой десятков призрачных глоток.

Отер занес нож, чтобы обрушить последний удар, вонзить тусклую сталь прямо в гнусный шрам, но тут же был сбит с ног. Десятки бледных фигур, что до того были заняты делом, теперь рванулись к хозяину, подхватили обмякшее тело, закружили в дымном вихре, защищая, не давая убить владыку. Миг, другой, и смерч превратился в густой кокон, затрещал, лопнул и исчез, не оставив и следа.

Как не бывало.

Оставалось только гадать, куда понесли призраки ослабшего хозяина, но это, впрочем, мало сейчас тревожило юношу.

Отромунд с трудом поднялся и обернулся.

Пропасти больше не было. Только стоячая река, больше похожая на пересыхающую топь. Теперь среди воды можно было разглядеть множество сырых тропинок, что змеились от одного берега к другому. Да и сам берег уж был гораздо ближе, рукой подать. И бежал к нему кривой мостик на гнилых сваях, которые обнимала темная жижа.

И стояли на мосточке двое. Дядька и княжна.

Парень устало улыбнулся и, пошатываясь, побрел к ним.