Он бежит по полю, себя от страха не помня, и вот-вот кажется, что от ужаса беспредельного исторгнется душа прочь, оставит в высокой траве тело его бездыханное. Обжигает легкие воздух горячий, трещат ребра, жжет в спине и нет уже, кажется, больше сил, но бьет в затылок хладное дыхание и ужас толкает вперед. Вновь и вновь.

Он все же падает, катится в овраг, обдирая в кровь бока, лицо, руки, но не чувствует боли. Пытается подняться, но скользит, месит склизкую грязь. Он вовсе не понимает уже, сколько бежал, сколько дней и ночей несся, гонимый страхом, и даже не может вспомнить себя… Кажется, у него была семья, дети…

Кажется у него было имя.

Но бьет в спину голодный взгляд и тело само рвется прочь. Молотят руки по раскисшей земле, хватают пальцы пучки травы, дерут на себя. Вырваться, выбраться!

Прочь!

И опять горят легкие, а частое хриплое дыхание заглушает все вокруг…

…Когда сил совсем не осталось, он остановился.

Он знал, что она не отставала от него ни на локоть, ни на сажень. Была за спиной, неслась следом, будто привязанная. Он знал, что вся эта гонка с неизбежностью была изначально бесполезна, но животный страх, безумное желание жить, отсрочить неизбежное…

Но теперь вдруг все разом отступило. Не были мочи. Даже бояться.

Вот-вот готовый рухнуть, он собрал те жалкие крупицы, что еще были в нем и обернулся.

Она была точно такой, какой он увидел ее впервый раз. Белый саван, покрытый внизу коркой грязи, сухое тело и черное исковерканное лицо старухи под плывущими, как в воде волосами. Она не спешила, парила в шаге от него и, кажется, даже не смотрела на свою жертву.

— Я готов, — его потресканные губы разомкнулись, набухли в сухих ранах каплями темной крови. — Лучше так, чем коротать век в землянке, умирая от голода и жажды под защитой подковы. Проклятый ведун… Я готов!

Ему казалось, что последнее он выкрикнул, однако с его уст сорвался лишь беззвучный выдох. Но она поняла.

Белая Баба склонила голову набок и улыбнулась…

Плывет туман вокруг молодца, подменяет одно видение другим, как ловкач-проныра на ярмарке. Сам не заметил, как объегорили, подложили вместо золотой монеты отщип ржавый.

— Руби! Секи!

Дружина появилась словно из ниоткуда.

Проморгали ли дозорные? Так нет, не могли. Потому как не за страх, а за совесть всегда следили за округой разбойники. Любой душегуб из ватаги Другавки знал, какова цена оплошности. Тут уж коль не приметил облаву, не дал сигнал своим, то всех повырежут княжьи псы. А кому выпадет недоля в полон попасть… Ох, любит потешиться в пытках князь. Щедр на муки для любителей легкой поживы. Да и опять же, не услышать, как две дюжины конных ломится через заросли? А вот поди ж ты, как с неба свалились!

Лошади неистово ржали, кружа по вытоптанной поляне. Мелькали мечи, свистели стрелы и хищно ныряли взад-вперед копья. Разбойники пытались дать отпор, да только куда там банде супротив выученных ратников, да еще и конных. Тут и в честной-то схватке шансов-то никаких, а вот так, врасплох…

И тем не менее душегубы не старались сбежать, затеряться в чащах и оврагах, уповая на знание местных лесов да тайные тропки и схроны, нет — они бились. Обреченно и отчаянно.

И умирали.

Разве что все никак не могли витязи пробиться к главному то ли дому, то ли землянке, построенной под корнями громадного дуба, потому как путь им преграждала бешеная баба. Дралась она как яростная рысь, и уже двое княжьих людей поплатились за излишнюю самоуверенность, лежа теперь в бурой луже. И неистовая баба все размахивала топором и куском отобранного у кого-то копья, рычала и скалилась. Нипочем ей были даже две стрелы, чьи обломки хищно топорщились у нее из бока. В налитых кровью глазах ее читалась такая решимость, что дружинники невольно начали пятиться.

Ну ее, буйную.

Вдруг среди свалки битвы промелькнул кто-то. Невысокий, юркий…

Мальчишка.

— Мамка! Мамка!

Щуплый, бледный, кинулся он к бешеной бабе, схватился за ногу, то ли ища защиты, то ли сам стараясь уберечь родительницу. Та на миг отвлеклась, и тут же два железных копейных жала блеснули в воздухе.

Нырнули. Вынырнули.

Баба пошатнулась, ноги ее затряслись, и она, теряя силы, рухнула на колени. Заслонила собой тихо плачущего мальчишку.

Вперед выехал крепкий мужчина с проседью в бороде, в дорогих доспехах. По всему видать, воевода. Хищно улыбнулось с алого щита золотое солнце.

— Вот и довелось повстречаться, атаманша! — В голосе воеводы не было ничего. Ни злорадства, ни злобы. Скука. Рутинная работа, погань разбойничью изводить.

Позади него затихал шум побоища — ратники добивали тех, кто еще дышал. Он все же позволил себе слегка улыбнуться и бросил дружинникам, не оборачиваясь:

— Я ж говорил, добрый знак очельника встретить!

— Проклятый ведун… — прошипела атаманша и, собрав последние силы, кинулась вперед…

Плывут видения, морочат.

— Отер?

Молодец, что ворочался в тревожной дреме, не сразу понял, был ли это очередной морок или же кто и впрямь звал его.

— Отромунд?

Он открыл глаза и долго глядел в серое небо Пограничья. Проклятое место без времени, без расстояния…

— Отер? Ты ли это?

Теперь он ясно различил голос и тут же вскочил. Сна как не бывало, потому как распознать этот зов он мог бы из сотен и сотен других. В долгих странствиях он будто слышал его, берег память о нем, хранил в сердце.

— Избава? — негромко прошептал он и стал озираться.

Дядька и Ханур спокойно сопели, лежа на земле, и дела им не было ни до причуд тумана, ни до манящего голоса княжны. Как в забытье провалились.

И тут он увидел.

Она была такой же, какой помнил он ее всю юность, какой виделся с ней в последний день перед своим не то походом, не то побегом, какой осталась она навсегда с ним. Хрупкий стан, покатые плечи, милое, любимое лицо. Разве что делась куда-то та вечная дерзкая манера держаться, слегка вздернутый подбородок и ощущение, что вот-вот упрет руки в боки, топнет ножкой и заставит мир крутиться вокруг нее. Не было больше того. Лишь кроткая растерянность и покорность.

— Где… где я? — В звонком девичьем вопросе слышалось недоумение.

Юноша поднялся и медленно пошел к призраку, и каждый шаг давался ему с неимоверным трудом. Будто брел он к прошлому, к несбывшемуся, к чему-то, что навсегда осталось там, в темной комнате на скамьях…

Он встал перед ней и понурил голову. Глядя в любимые глаза, тихие и печальные, что смотрели теперь на него, он все хотел и не решался взять ее за руку, коснуться, обнять. Не зная, сможет ли тронуть почти бесплотную девицу…

Отер открыл было рот, но не нашелся, что сказать, и лишь моргал, не в силах оторвать взгляда от любимого образа.

С чего начать? Как?

Он не мог найти нужных слов.

— Где я? — повторила девушка.

Ее лицо было почти живым, на нем вот-вот можно было бы прочитать хоть что-то, и в целом выглядела она как прежде, если бы не… Если бы юноша не видел сквозь нее слегка расплывчатые деревья, полог на земле и стелющийся густой туман. Она была вроде бы и здесь, но и не тут. Так, эхо, осколки памяти былого, что еще немного оставалось с ней.

Верно говорили старики, что нельзя духу ушедшему себя вспоминать, потому и сильно нельзя горевать об усопшем, чтобы не тянуть его назад прошлым, не звать. Да только как же не горевать, когда любимая…

— Ты, — слова давались тяжело. Все нутро сковало, и даже ставшая привычной уже тошнота Пограничья куда-то подевалась. — Ты… умерла.

Уж лучше рубить разом, подумал Отер и все же отвел взгляд.

На удивление, девица восприняла такую весть спокойно. Покачала головой, словно размышляя о своем, и вдруг мягко улыбнулась.

— Вот оно как получилось, — печально сказала она. — Мальчик?

Молодец судорожно кивнул.

— Знать, судьба такая, — она чуть склонила голову к плечу и внимательно поглядела на юношу, как часто смотрела когда-то. — А я ждала, ты не думай. Очень ждала. Я знала, что ты вернешься. Правда, видишь как вышло…

— Я… Я… — задохнулся Отромунд, и все то, что хотел он сказать, как оправдаться, вдруг куда-то улетучилось, и внутри осталась лишь гудящая пустота. Будто вырвали часть души и бросили куда-то.

Княжна вдруг протянула руку и ласково тронула своего суженого, провела ладонью по щеке, продолжая улыбаться. Будто успокаивала.

От неожиданно холодного прикосновения, больше похожего на дуновение ветра, Отер вздрогнул.

— Я все понимаю, Отер, — негромко и тягуче прошептала она. — Не кори себя. Никому из нас не подвластно изменить отведенное. И я рада, что довелось мне тебя еще хоть разок повидать…

Вдруг девушка на миг замерла, смотря куда-то мимо парня. Образ ее задрожал, поплыл, и Отер хотел было кинуться к ней, но тут княжна моргнула и удивленно посмотрела в глаза парню. Улыбнулась растерянно.

— Отер? — в голосе был покой и отрешенность. — Отер? Где я?

Глядя на покорно стоявшую княжну, юноша с обмиранием сердца понимал, что был прав — обрывки былой памяти.

— Избава… — прошептал он, неуклюже вытирая проступившие слезы.

— Она будет возвращаться, — раздалось за спиной молодца. Ханур стоял неподалеку и рассматривал призрак девицы. — Будет помнить то одно, то другое. Все больше о тебе. Ты говори с ней, в том зла не будет. Да и она все равно забывает почти сразу. Вот только не пытайся назад тянуть, а то знаю я вас, влюбленных. Удумаешь еще, а потом всем расплачиваться.

Отер, которого как раз начали посещать подобные мысли — схватить княжну, мчать назад да и сигануть в прореху, а там будь, что будет, лишь украдкой покосился на колдуна. Кивнул судорожно.

Девица стояла перед ним тихая и неподвижная.

— О чем говорить-то? — ляпнул Отер, чтобы сказать хоть что-то.

— О вас, о странствиях своих, о прошлом. Она будет слушать да идти, куда надо. А мы следом. Думаю я, что должен звать ее Лес. Так вот и выбредем.

Молодец робко взял девушку за руку, поглядел в широко распахнутые глаза и постарался улыбнуться:

— Мы отведем тебя, Избава. Отведем.

Княжна послушно кивнула и прижалась к груди парня, которому стоило неимоверного труда не разрыдаться прямо здесь, столько горя и тоски бурлило в нем.

* * *

Они кружили по Пограничью.

Кажется, дни сменялись днями, если считать, сколько они ложились на ночлег. Или же дрема одолевала их все чаще и, сами того не понимая, впадали они в сонное забытье. Среди тумана и марева, погружаясь в видения, упорно брели они незнамо куда.

Избава появлялась все чаще и, наверное, только в те моменты Отер хоть ненадолго выныривал из водоворотов наваждений. Они говорили о разном, но каждый раз вдруг княжна замирала, чтобы тут же очнуться, не помня ничего, что было до того. И тогда парень тихо отходил прочь и дальше шел понурый и мрачный.

Дядька не лез, понимал, что не помочь тут ни словами, ни делами, и самое лучшее, что можно — это побыстрее разделаться с этим всем. Коль получится Избаву в Лес к предкам доставить, чудно, а коль нет… ну так что уж поделать.

Так и пробирались все дальше.

Колдун же, что поначалу чуть не скакал от радости, видя, что дух княжны уверенно ведет их, с каждым днем становился все мрачнее. Он все больше ворчал, начал опять бормотать себе под нос, и Отер не без основания стал опасаться, что урода опять хватит приступ безумия. Вот только этого им не хватало посреди Пограничья.

В конце концов Ханура не выдержал.

Когда брели они меж кривых, будто закрученных в узлы сосен, а ведогонь княжны мелькал где-то впереди в белесой дымке, он вдруг остановился и обернулся к спутникам. Узкие плечи его понурились, и даже клочковатая борода как-то опала, повисла сосульками.

— Оплошал я! — нехотя буркнул он. — Думал, что манит Лес дух неприкаянный, что плевое дело будет. Раззадорим Избаву, да она нас и приведет прямиком к воротам заветным. А там уж думать останется, как ведогонь девицы переправить, как запор сломать… А оказалось…

Он вздохнул и закончил:

— Кажется, что в этом и беда — не чуют души Леса, не могут сыскать к нему путь-дорогу. Блуждают по Пограничью, носятся туда сюда, пока в отчаянии не вываливаются обратно в мир живой! Не думал я, что так оно обернется…

Дядька злобно и витиевато выругался, в красках расписав, что он думает про колдуна и его бредовые затеи. И Ханур, видимо неимоверно подавленный, даже не ответил бирюку. Что само по себе было диво, потому как отчего-то крепко невзлюбил урод пестуна Отерова.

Молодец почесал в затылке, понимая, что от криков и ругани толку не будет вовсе, и спросил:

— Так. А делать-то чего теперь?

Ханур лишь развел руками и плюхнулся на ближайшую корягу. Думать, значит.

Парень проводил взглядом мечущийся неподалеку призрак Избавы и тяжело выдохнул.

Застряли, выходит.

Путники крепко кумекали вот уже несколько часов.

Позади остались жаркие споры, крики, свара и почти что драка, когда дядька и впрямь чуть не полез на огрызнувшегося особо едко колдуна. Не помогли и умные разглагольствования. Ни к чему не привели в сотый раз повторенные действа, что позади остались. В надежде выискать какую лазейку, припомнить, может, что упущено было, да только куда там. Уж коль даже Ханур, странный чаклун, что и про прошлые обряды до раскола знал, и пути в Пограничье, и явно еще немало скрывал, и тот сидел понуро, то что уж говорить. Дело и впрямь было дрянь.

Дядька было выдвинул мысль, а не завел ли их подлый чернец в западню, дабы сгубить, но юноша разом отсек ее, заявив, что коль хотел бы сгубить, то сам бы в прореху и не лез, да оставил тут дураков и всех делов. Бирюк недовольно поворчал, но с доводом согласился.

Теперь же все трое сидели кругом, понуро опустив головы и размышляя.

Вдруг Отер вскинулся и треснул себя ладонью по лбу так сильно и звонко, что даже туман, что медленно подбирался к путникам, в испуге отпрянул:

— Дядька! Дядюньчик! — Он заплясал вокруг пестуна и колдуна, поднимая в воздух целый ворох сухих иголок. — Как же я забыл! Ты же сам говорил?

Бирюк недоуменно хмыкнул и непонимающе воззрился на парня. Его примеру последовал и Ханур.

Молодец подскочил к ним и жарко затараторил:

— Дядька! Сам же говорил! Тогда, в чаще. Когда от Блуда уходили!

Парень хлопнул себя по одеждам в области живота и хохотнул, удивляясь несмышлености остальных:

— Яйцо! Ну же! Как сейчас помню ж — твои слова.

Он резко выпрямился и забасил, явно пытаясь подражать образу бирюка:

Говорила знахарка-матушка да все загадками. Три раза яичко пособит. Куда надо доведет, когда надо — выручит, откуда надо вытащит…

— К-какое яйцо? Ты что несешь, Отер, сын купца Вала? — совершенно растерянный Ханур переводил взгляд на гогочущего молодца и на начавшего вдруг тоже щериться дядьку.

А после и вовсе захотел спрятаться за ближайшую сосну, когда бирюк тоже вскочил и заскакал, следуя примеру юнца. Седина в бороду.

Когда же оба спутника колдуна чуть успокоились, то кинулись они к нему. Юноша полез за пазуху с глупым хихиканьем и позже выудил наружу ладонь с чем-то. Колдун подался вперед и с удивлением рассмотрел на раскрытой руке небольшое яйцо.

— Вот, колдун. Глянь-поглянь на подарочек. Это яичко нас уж раз выручало, может и теперь сгодится. «Куда надо — доведет! Когда надо — выручит. Откуда надо — вытащит!» Смекаешь? Тогда от Блуда к Избаве вытянуло, за уши. Чудом ушли. Нынче тоже сладиться может.

— Верно ты припомнил, — скупо усмехнулся бирюк и с одобрением хлопнул по плечу парня. — Сладится!

Колдун не сводил взгляд с тусклого кругляша, теребил бороду и бормотал себе под нос:

— Не прост ты, Отер, сын Вала. Ох, непрост. — он поднял взгляд на спутников и кивнул. — Может и выйдет толк с затеи.

Вскоре, когда дядька и Отер унеслись вперед, следуя за ожившим и укатившимся куда-то в туман яйцом, Ханур на миг задержался на опустевшей полянке.

Он все также нещадно теребил бороду, которая вот-вот готова была пойти клочками.

— Не так прост… — повторял он, будто наговор читал.

— В чем тайна его вызнать надо! Где силу взял. Сгодиться может, — вкрадчиво шепнул на ухо Тот, То Знает.

Ханур кивнул и пробормотал:

— Не так прост… Или же… — Он покосился через плечо и процедил: — Или же дуракам везет.

Тот, Кто Знает ответил что-то неразборчивое, но колдун уже спешил следом за спутниками.

Не хватало еще в Пограничье затеряться.