Узкой тропою вдаль убегая,

Ветром иль скукой гонимы своей.

Что нас в дремучем лесу ожидает,

Знать не дано, дальше будет видней.

Записки Лады, ведунки из капища Ведающих, что близ Замового урочища. Осень. Зоревик… летоисчисление неразборчиво

…медленно шла я меж дворов, косясь на черные провалы избовых окон.

Тихо тут было, ох тихо.

С одной стороны, оно и понятно: неоткуда взяться гомону людскому, лаю-переругиванию собак иль плачу тоскливому в мертвой деревне. Да только и других звуков не было. Не качнет ветер ставни, не зашелестит листва, желтеющая на ветвях понурых деревьев, не ухнет в садах сыч. Давящее безмолвие среди бела дня.

Хотя день и тот казался просто серым, выцветшим. Будто ушла вся жизнь из этих краев, а вместе с ней и краски исчезли, растворились.

Зябко тут было, неуютно. Даже несмотря на теплую еще погоду, хотелось запахнуться в плащ, зарыться в меховые отвороты, укутаться.

Гиблое место.

В эти края привела меня злая молва, что давно кружила черными стаями. Мол, славные когда-то места под Гавран-градом нынче повымерли. Зло моровое поселилось там. Где в прежние времена земля-матушка щедро плодоносила, где леса-дубравы не скупились на ягоды-меха, где полны реки-пучины были рыбой – нынче гибель гуляла необузданная. Уходили отсюда люди, сбегали звери, нечисть, говорят, и та с мест, веками насиженных, снималась да прочь неслась. Кто мог, конечно.

Так, встретился мне по дороге сюда дикий леший, совсем лишившийся разума, порченый. Себя не помнил, уклад свой растерял, владения запущены: зверья нет, деревья все искореженные, чащи непролазными стали. Лишь душегубные твари остались, навроде блуда или пущевика, да и те будто овеянные. Еле ноги унесла от дикого хозяина леса, чудом отплуталась хитростями ведунскими.

И чем ближе к сим краям, тем больше пагубной дряни повылазило.

Это была уже третья деревня на моем пути. И все до одной мертвые, погубленные. Выкашивал мор все нещадно. Оттого и бросил князь Межемир, владыка земель окрестных, клич о помощи. Волновался князь – почти к самим стенам городским подошла зараза. От беженцев из гиблых земель спасу нет, всех не приютишь, не успокоишь. Да и как знать, не войдет ли за градские стены высокие зараза на плечах беглецов. Косятся местные на пришлых уже недобро.

Позвал князь ведунов. Я и откликнулась, неподалеку была.

Негоже ведунам в стороне стоять, когда беда близка. Да и я не так далече была-бродила. Авось кто еще из ведунов на горе откликнется, все веселее будет.

Не хотела я себе врать и не могла – при той мысли сразу подумала я об одном-единственном, кого пуще других встретить бы пожелала. Сводила нас порой судьба с этим молодым ведуном, да все расходились каждый раз, так толком и не объяснившись. Эх, сердце бабье, трепетное.

Я постаралась унять щемящую тоску в груди и двинулась дальше.

Деревня, судя по всему, была брошена давно – вросли уж в землю колеса покосившихся телег, трава поглотила когда-то наезженные дороги, заплелись в тугие объятья хмеля заборы да плетни. У домов и изб кое-где уже порядком прохудились крыши, ставни покосились, а где-то и слетели с петель. Подворья совсем одичали – без доброй косы пробраться до дверей было бы делом непростым.

Продвигаясь к главной площади, я примечала, что нет особо останков мертвых на улицах, лишь пару желтеющих страшных костей довелось мне встретить по пути. Значит, не нечистью лютой вымело деревню.

Добравшись до заросшего, опять же, пустыря, что когда-то служил деревне сходом, я долго стояла у святилища пращуров. Вглядывалась в потемневшие хмурые лица деревянных истуканов. Треснули древние образа, рассохлись по волокнам. Дурной знак.

Помолчав немного, пробралась я к самому подножию истуканов. Достала из походной котомки горсть ягод, положила на блюдо подношение. Пращуров всегда чтить надо, в том сила Руси.

Постояла еще среди давящего безмолвия и двинулась прямиком к дому старосты.

Пасмурный день почти не проникал внутрь светом, а потому в широком тереме головы было темно. Пробираясь на ощупь, я остро ощущала спертый запах… Нет, не гниения или приторного веяния разложения, а тлена. Пыльный запах, сухой. Порой смердит так в заброшенных домовинах, где и от покойного уж прах остался, и охотники-лесники давно не захаживали.

Под ногами негромко хрустел невидимый сор, надламываясь под тяжестью поршней. Этот едва слышный звук казался в тишине громовым ревом трубного рога.

Когда перестало хватать даже робкого отсвета от дверного проема, я достала из поклажи небольшой намоток факелка и запалила его, быстро пробормотав наговор. Чиркать огнивом мне почему-то сейчас казалось неуместным.

Желтый огонек полыхнул сначала робко, но после быстро принялся, озарив почти всю широкую залу дома старосты. Оглядываясь, я не в силах была пошевелиться, отвернуться, закричать.

Мертвые.

Почти вся светлица была наполнена мертвецами. Они были везде: на лавках, на полу, за длинными скамьями вдоль столов, у печи, возле широкого помоста, что обычно служил в деревнях местом разбирательств и судов. Старые, молодые, женщины, мужчины, дети – все они застыли в последних своих позах недвижными вечными изваяниями. Все они давно уж истлели, иссохлись, превратившись в обтянутые кожей скелеты, по чьей-то безумной прихоти разряженные в платья и одежды. Провалы глазниц глядели на меня безучастно.

Неупокоенные.

Я медленно, будто стараясь не потревожить обитателей самовозведенного склепа, пробралась к помосту. Подняла факел повыше, чтобы разглядеть место старосты.

На древнем истертом кресле, откинувшись на невысокую спинку, восседал мертвец-старик. На нем угадывался плотный богатый плащ, хоть и изрядно подернутый пылью и тлением, добротные одежды. На голове, прибирая седые свалявшиеся волосы и чуть уже съехав со лба, болталось очелье старосты. В крепких когда-то руках мертвец сжимал рукоять дорогого меча, упирая острие в доски пола. Даже теперь, истлевший, выглядел он могучим, широкоплечим, статным.

Присмотревшись к лицу старика, я приметила на сухой рваной коже пятна, которые отличались от свойственных трупам при разложении. Похожи они были на следы болезни, заразы. Пройдя вдоль лавок и вглядываясь в лица мертвецов одно за другим, я раз за разом наблюдала подобные пятна. Желая убедиться в догадках, воткнула факелок в ближайшую щель меж бревен и достала припасенную березовую веточку, верную свою помощницу в поисках следов волшбы. Обвязав веревкой основание палочки, зашептала нужный наговор:

С этими словами я со всей силы ущипнула себя за нос, скрутила чуть не до хруста. От боли из глаз брызнули редкие капли, прокатились по щекам одинокими тропинками, упали в подставленную ладонь. И та тут же легла поверх заговоренной ветки.

Сначала ничего не происходило, но я не спешила. Знала, что такая волшба требует времени, но береза всегда откликнется, коль правильно попросить. А потому я стояла, замерев с веточкой в руках среди заполненной мертвецами хаты.

Ждала.

Бегало по страшным лицам пламя факелка, будто силясь заглянуть в глаза мертвецам, разбудить. Текло смолой густой время.

Но вот сначала робко, а потом все явственней палочка задрожала, повела в одну сторону, после – в другую. Задымил еле заметно кончик березовой ветки, заплясала серая струйка. И стали проступать в узорах туманные образы смутные.

Сидят люди в доме. Много их. Очень много. Сбор общинный? Нет. Нет движения обычного, нет разговоров. Сидят люди в доме, лежат. Почти застывшие. Кто-то уже навсегда. Не сбор это. Умирать собрались все в жилище головы деревенского. Некуда бежать, нет сил. И на лицах каждого пятна темные, на шеях, на руках. Кожа цвета землистого, предсмертного. Нет плача, нет стенаний. Все уже поняли люди, приняли долю свою. Вместе жили, вот теперь вместе умирают. Сидит староста в кресле древнем, упер меч в пол, держит его из последних сил. Дрожит рука. Нет, не выронит друга верного. А в тенях… Между людей медленно ползают, бродят, ходят сухие фигуры несуразные. Черные рваные тряпки служат одеждами, грязные косы будто плетья болтаются, глаза голодные смотрят на людей, каждому в лицо заглядывают, жадно всматриваются. Ждут. Всех дождутся…

Лихоманки!

Стал развеиваться дымок, уходило видение.

Ох и нелегкая беда постигла края эти, злая судьба пришла сюда. Болезнь сгубила людей, да не просто болезнь – мор. Часто бродят старухи-лихоманки среди люда, наводят пакости-лихорадки, да только очень редко собираются они вместе. Не любят лихоманки друг друга, жадные они до добычи, друг у друга ее отобрать норовят. Но коли уж собрались, значит, быть мору.

В этих мрачных мыслях я вышла прочь из страшной избы. Двинулась быстрой походкой через площадь. Медлить было нельзя.

Не здесь было «сердце» мора, не чуяла я тут остатков нечистого зла. А значит, путь мой лежал дальше, вниз по тракту. Если верно говорили опрошенные беглецы, то за полями приткнулось еще одно селение.

Ведунский опыт звал меня туда.

В спину мне смотрели деревянные истуканы пращуров.

Сумерки уже неспешно наседали на остатки дня, когда я миновала поля и вышла к повороту от дороги.

Эту деревню я приметила издали. Хоть и непривычно было теперь смотреть на крыши частых изб в полном безмолвии. Все и здесь повымерло. Как сразу стало понятно от самых первых хат и плетней – это место попало под мор раньше других встреченных мной окрест селений. Уж не знаю, действовало ли поветрие на строения (не выпадало еще на мой век таких бед), но выглядела деревня так, будто здесь уж много лет никто не жил. Избы покосились, вросли в грязь на добрых пять локтей, провалились во влажную, странно и смрадно пахнущую землю. Бревна стен сплошь поросли мхом и бледными грибами, а крыши ощетинились пучками молодых берез. Кривых и гнутых, будто противились они росту к небу, корежились в муках.

Заглянув в пару изб, я обнаружила то, что и ожидала, – тела. Давно истлевшие, иссохшиеся, будто высосанные. Хотя вокруг было безветренно и влажно, мертвецы не сгнили. Лишь обрывки сухой кожи на скелетах остались. Точь-в-точь как в прошлых селениях. Разве что, в отличие от давешней деревни, здесь каждый укрывался в своем доме. Лежали теперь они по хатам целыми семьями, в своих домовинах.

Невольно я задумалась, как же, должно быть, исковеркало домовых да прочих прилюдных духов, кому не оставить было свое место, не сбежать. Вот уж полны окрестные леса теперь дикой нечистью, кидающейся на любую живность. Долго эту погань выводить придется, не одному ведуну работы вдосталь. Но то потом – сначала надо моровую дрянь искоренять, лихоманок прочь гнать. Коль собрались они таким кублом, то сами никак не уймутся.

Я пробиралась через заросли травы, мне доселе неведомой, колючей, так и норовящей ухватить за платье. Вот уже впереди показались столбы пращуров. Здесь они почти изгнили. Часть «дедов» повалились и теперь медленно и обреченно утопали в земле и траве.

Памятуя о том, что мор любит темноту, я собралась было двигаться к погребам или найти заброшенный ледник, как вдруг…

С детства привычный резкий укол внутри.

Чутье!

Где-то рядом была нечисть!

Это тем более остро ощущалось теперь, потому как последние пару дней я совершенно не чувствовала присутствия и волшбы Небыли. И сейчас мое чутье буквально взорвалось.

Первая мысль была страшная и опаляющая: неужто лихоманки? Чем им тут живиться? Или просто владения обходят, любуются плодами трудов своих?

Рука сама уже нащупывала в котомке сухой пучок травы. Наговорить, сделать защитный огонь. Жаль, не было под рукой никакой тряпицы – лицо обмотать. Не доставало еще заразу какую подхватить от моровых девок.

Держа наготове ладонь с сушняком, я медленно двинулась вперед от площади. Туда, откуда шел след нечисти.

Я быстро успокоилась: отклик Небыли еле заметный, слабый. Не походило это на сытых от мора всей округи лихоманок или голодного ырки. Те бы разили от самых полей. И теперь мной двигало любопытство: что ж за нечисть тут умудрилась затеряться?

Завернув за корявый овин, я протолкалась через остовы гнилых бочек, грудой сваленных у стены. Больно стукнулась коленом о скамью, притаившуюся под бурьяном, и шагнула к темному входу в амбар.

Движение я уловила краем глаза, каким-то нутром, и в последний момент отстранилась всем телом. А спустя миг мимо меня пролетело нечто. Врезалось в скат «журавля» у колодца, брызнуло глиняными черепками.

Горшок.

Кто-то в меня запустил горшок!

Не успела я удивиться, как из темноты сеновала раздался бесистый, но при этом тонюсенький голосок. Как бы это странно ни звучало, но именно так и было. Будто принадлежал он суровому бывалому воину, но очень маленького роста.

– Что, еще хочешь? Вылазь, гадина, у меня на всех хватит удали!

Решив не рисковать, я крикнула из-за угла, стараясь придать голосу наиболее дружелюбные нотки:

– Гой еси, хозяин амбарный! Не гневись, воин, и прости меня за дерзость, что явилась без приглашения. Ведунка я из Гавран-града, князем присланная. Беду вашу обороть.

Внутри амбара повисла тишина. Нечисть (а по следу Небыли я понимала, что там пряталась именно она) явно была в сомнениях. А потому я решила рискнуть и шагнула в проем. Показать себя, очелье ведунское.

С минуту я так и стояла на границе между сумерками и темнотой, ожидая решения небыльника. Или нового горшка по лбу.

– Ведунка… – послышалась из глубины горькая насмешка. – Был тут уже один.

Я несколько удивилась. Не говорил Межемир, что предо мной слал кого-то. Схитрил?

Между тем нечисть явно передумала бросаться утварью, и теперь где-то во мраке раздавалось кряхтенье, грохот и топот. А спустя миг на пороге объявился маленький мужичок. Хоть и был он не больше локтя ростом, но вид имел суровый. Жилистое тело его покрывало множество застарелых шрамов, сухое угловатое лицо было будто рублено из камня. Ратные штаны держались на пузе боевым поясом, смастеренным из монеток-рублянок. На голове красовалась башка здоровенной крысы, служившая ему шлемом, а меховая шкура спадала за спину, как плащ. В руках мужичок сжимал обломок древнего меча, и ему он служил двуручным кладенцом.

Вот уж кого не ожидала повстречать.

Хлевник-крысолов.

Мелкая домовая нечисть, охранитель амбаров и припасов.

Мужичок закинул меч на плечо и, нахмурившись, посмотрел на меня исподлобья. Видно было, что он сильно измотан. Глазки его нездорово блестели.

Решив соблюдать обрядовость и расположить к себе небыльника, я медленно полезла в суму и выудила оттуда кусок пряника.

Протянула хлевнику, поклонилась.

– Прими угощение, батюшка.

Мужичок лишь долю секунды мялся. Вид пряника зажег в его взоре хищный огонь. Я и заметить не успела, а лакомство уже перекочевало в руку хлевника, и теперь он жадно чавкал, брызжа слюной.

Я не торопила. Этот маленький воин, коль не сбежал до сих пор, мог рассказать мне много интересного.

Утолив первый голод, мужичок утер узловатой рукой рот и пробурчал:

– Хорошо утощеньице. Может, и испить что будет?

Я усмехнулась. Полезла в котомку-спасительницу. Всякое люблю брать с собой загодя. Никогда не знаешь, что пригодится в моем ремесле. На свет появилась маленькая долбленка. Мой запас-припас на темный день. Вода-живица. Нелегко достается она ведунам, да только часто польза от нее тем, кто не ленится припас такой делать. Вот и сейчас вместо простой воды родниковой (припасенной, конечно, – из местных колодцев даже врагу бы не дала) протянула я небыльнику сей отвар. Вода та полезная: и сил придаст, и разум прояснит…

И мне правду в охотку расскажет хлевник, без утайки.

Напившись, мужичок крякнул, поблагодарил и, явно впервые за много дней расслабившись, затараторил. Не забывая, впрочем, порой покусывать пряник.

– Да что и говорить, дочка. Началась беда давно, пошло от селений, что еще дальше по дороге, к лесам чужим. Да и докатилось до нас. Поначалу думали, хворь какая, мало ли. Бывает, со всеми случается. Но начали люди чахнуть, урожай стал гибнуть, вода в колодцах да реках мертвячиной засмердела. А там уж поняли, что беда. По ночам бродили по дворам лихоманки. Люди-то их не видят, а вот мы отлично рассмотреть можем. Те поначалу робко, боязливо, все по углам темным да по стеночкам. Мы, домовые, их сперва гоняли для острастки. Да толку. Они все смелее становились, с каждым днем их больше было. Я уж и не упомню, когда такое было. Стали они в дома забираться. От них же ни запор, ни засов не поможет. Глядишь порой – спят хозяева на печи да по лавкам, а рядом с ними стоят лихоманки незримые, смотрят жадно, ждут. Оглянуться не успели – пошел мор. Люди, кто еще живы и могли бежать, те бежали – кто в леса, кто к родне в соседние селения. А за ними уж и небыль потянулась. Вымерла почти деревня.

– А ты ж чего не бежал? – не удержалась я.

Хлевник гордо подбоченился, перестал жевать пряник. Зыркнул грозно, по-боевому.

– Я воин! Воин свои земли не бросает! – И продолжил: – Я попервой амбары сторожил, все думал, быстро сгинет хворь, вернутся люди. От крыс отбивал запасы, сторожил добро. Да потом уж не от кого стало сторожить – даже крысы и те сбегли.

Он глубоко вздохнул, видать, тяжко ему было то вспоминать.

– Я уж и надежду потерял. Нет вестей никаких от соседей. У нас лишь мертвецы по хатам да лихоманки резвятся. И непонятно, что им тут делать, пировать уж не над кем. Совсем закручинился я, прятался под амбаром, таился. Но в одну ночь, слышу, – хлевник вдруг дернулся, махнул рукой с пряником, – идет кто-то по деревне. Чую – дух живой! Кинулся я подглядывать, выбрался под крышу. Оттуда вид отличный – почти вся деревня до окраин проглядывается. Смотрю – идет к площади человек. Один. Мне-то темнота не помеха, я в ночи с крысами веками воюю, а потому сразу уразумел – ведун. Идет спокойно, справно. А как дошел до «дедов», так погань лихоманская и полезла. И что тут началось. Ведун тот, видать, из матерых оказался. Боец знатный. Полыхнули у него руки огнем-пламенем, стал он моровых девок гонять, пулять в них искрами да молоньями раскаленными.

Я приметила, что хлевник, увлекшись, начал привирать да приукрашивать, но виду не подала. Надо было выговориться бедняге. Пусть рассказывает.

А мужичок продолжал. Он уже скакал по земле, размахивал обрубком меча, изображая сражение.

– Он их и так, и этак. Ну, думаю, задаст он им жару, наша возьмет. Разгонит тварей. – Хлевник вдруг остановился как вкопанный. Склонил голову понуро. – Я даже и не знаю, откуда появилось это полено треклятое. Коряга сухая. С виду смешная, неуклюжая. Ножки, что твои веточки. Умора. Да только сразу учуял я за этой палкой силу. Страшную силу, великую. Я про такую и не слыхивал. А я уж про многое знавал – у меня Злыдни знакомцы. Так они по Руси много где шастали, пакостили, много видели, про многое баяли. А про такое не говорили даже!

Хлевник куснул пряник. Пожевал задумчиво. Продолжил рассказ:

– В общем, деревяха эта за спиной ведуна объявилась и сразу к нему. Да не напала, а в беседу. Говорит, мол, ты… имя у ведуна еще оказалось забавное такое. Немил… Некрас…

– Неждан! – ахнула я и дальше слушала уже с замиранием сердца.

– Точно! – гоготнул мужичок. – Значит, говорит бревно: «Ты слово давал, что любая моя просьба тобою будет исполнена взамен на то, что мы отдали тебе девку княжью!» В общем, по всему видать, какой-то между ними был уговор. А ведун озлился, кричит, мол, никогда я не поступлю так. Не было такого уговора, одну жизнь на целую округу менять. Лихоманки-то со страху попрятались, скулят под избами. Тут и началось – бревно тоже закусилось, и быть беде бы, да только…

Хлевник внезапно умолк. Глаза его испуганно забегали, затрясся он мелкой дрожью. Будто вспомнил что ужасное, будто вода-живица открыла в памяти то, что давно он забыл по доброй воле, от страха. Забормотал небыльник шепотом:

– Думал я, что хуже и некуда. Сцепится сейчас ведун с дивным бревном. А оказалось, хуже много есть куда… – Он нервно сглотнул. – Я-то небыль мелкая, не знатного роду, мне-то откуда такое видеть? Ох и страху натерпелся. Да только сковало меня так, что дернуться не мог. Только сидел, дрожал, как лист на ветру, и смотрел.

Я ждала, когда мужичок соберется с духом.

– Явилось… лихо! – наконец выдавил он и захлопнул себе ладошкой рот. Будто сам испугался сказанного.

Впервые видела я, чтобы нечисть поминать нечисть опасалась. Хозяйка всех лихоманок явилась сюда? Теперь стало понятно, откуда так много моровых девок скопилось разом. Знала я, что им по доброй воле не собраться, но чтобы такое! Не бывало много веков подобного…

Хлевник меж тем чуть пришел в себя, вновь продолжил:

– Хозяйка-то эту корягу мигом прогнала. Видать, не в ладах они. По всему было видно. И бревно ее не выносит, но боится до поры. И хозяйка явно не дозволит в свои дела чужим лезть. Прогнала она корягу, как мальчишку выставила. – Хлевник вдруг подскочил ко мне, призвал наклониться, будто тайной поделиться хотел. Хотя на много верст вокруг живыми были я да он. – А она… ведуна-то не убила! Не искорежила, не потравила. Говорить с ним стала. Представляешь? И дивные вещи говорила. Будто с ведуном этим они родня кровная. Что в ладу надо быть. Я уж думал, со страху повредился разумом, пойду теперь блаженным духом по лесам в камни вселяться. Ан нет. Слышу, с ведуном они уговорились, что коль так, то отступит хозяйка. Уйдет из окрестностей, уведет своих девок. Уж не знаю, что за ведун такой был, да только лихо ему слово дала, что оставит в покое земли.

– Я знаю, что за ведун такой, – тихо шепнула я, но хлевник, кажется, не расслышал моих слов.

– Условились они. Поверил хозяйке ведун. И ведь действительно пропала, сгинула, как не бывало. И лихоманок след простыл. Ну, думаю, заживем теперь! Сладил ведун беду! А уж вернутся люди. Мертвых отплачем, новых народим. Отживемся как-нибудь! Так небось и ведун подумал. Ушел к утру, работу свою сделанной посчитав.

В этот раз хлевник замолчал надолго. Сумерки уже почти переросли в темный вечер. Впору ухать сычу, да только нет живности окрест. Тишина.

Я ждала, сама погруженная в свои мрачные мысли. Что же получилось так, Неждан?

Медленно заговорил небыльник, тяжко ронял каждое слово:

– Я уж по-всякому, по-доброму вспоминал ведуна того да по утрам забирался на крышу крайнего дома, высматривал – когда обозы с родными селянами в деревню вертаться будут. День глядел, неделю глядел, все глаза проглядел. А как-то пролетал мимо крыжатик, ворон-гибельник. Окрикнул я его: мол, куда летишь, какие вести окрест? Сделал круг надо мной белый ворон, гаркнул – много оплакивать надо неупокоенных да следить, чтоб не разбрелись неприкаянные. Нынче по всем селам окрест мор идет. А путь он держит в Вялки, селение тут неподалеку, за полем. Там нынче лихоманки лютуют. Да и много где… Сделал еще круг белый ворон, да и ушел дугой вдаль.

Понурился хлевник, жевал грустно остаток пряника:

– Обманула хозяйка ведуна. До поры схоронилась, а после пуще прежнего лютовать стала…

И такая тут меня взяла злость. Никогда такого не чувствовала, не доводилось ярости место уступать. В гиблых местах, в страшных странствиях, всегда была я спокойна и рассудительна, дело свое ведала здраво. А тут будто лопнули какие оковы, треснули стены темницы, да и вырвался бабий гнев наружу. Неукротимый, сжигающий.

Неждана моего обманула, тварь нечистая! Доверился он тебе, как родной. Ведь правду тут услышал хлевник, кровь от крови, родня. А ты!..

Отшатнулся от меня мужичок, в страхе шарахнулся, чуть было меч не выронив. Во многих битвах неравных боролся он, а ярости девичьей испугался. Да не стыдно ему того было, потому как страшна я была, наверное, в тот миг.

– Я иду искать лихо! – процедила я сквозь стиснутые зубы. – Хочешь, со мной идем, маленький воин? Все одно тебе на этом погосте больше нечего делать.

Хлевник кивнул и спрятал огрызок пряника куда-то за пазуху, под крысиный плащ.

Уходя, мы сожгли всю деревню, дабы придать гиблое место огню.

Я шла по ночной дороге, рядом семенил хлевник, а за спиной жаром полыхали Ночевьи заводи…

– …Тебе и передаю. Насилу нашел тебя. – Мужичок покосился на увесистую котомку. – Я уж с этой поклажей по всем лесам да болотам от хищного зверя отбивался. А донес.

Мужчина аккуратно свернул только что дочитанный лист. Руки его едва заметно дрожали. С минуту он собирался с мыслями, крепко прикрыв глаза. Позже шепнул чуть хрипло:

– Дальше что было?

Хлевник виновато развел руками.

– Знамо что. Бабе ж когда что втемяшится, не остановить. Долго вела охоту ведунка. Что твой пес по следу мора шла. Лихоманок пожгла… жуть сколько. Порой ни сна, ни отдыха не знала. И нагнала хозяйку. – Мужичок задумался, добавил: – Или это хозяйка позволила себя догнать. Уж не знаю. Явилась одноглазая. Так Лада ей все и выпалила. Как на духу. И что думает про нее, и про кривду ее, про ложь… От души прикладывала, весь ведогонь вложила…

Небыльник замешкался, но мужчине стоило лишь коротко глянуть на него, и хлевник мигом продолжил:

– Хозяйка слушала, а потом и говорит с насмешкой: «Эвона как, красавица. Вижу я, любовью здесь пахнет. А это может быть очень полезно, если так подумать. И знакомец у меня один есть – он как раз по таким делам любовным. И по девицам! Ты ведь знаешь, красавица, поговорку – не буди лихо!»

Хлевник вздохнул:

– Хозяйка сказала то, какую-то скоморошинку прочитала, пальцами щелк! И пропали обе… Только котомка ведунки и осталась. Так я схватил ее – и тебя искать! Уж сколько истоптал, исходил…

Мужчина кивнул еще раз. Он уже не слушал болтовни хлевника. Смотрел на лежащий перед ним лист заметок Лады. Сколько жизней легло на его вину теперь. Сколько еще ляжет.

– Нет, матушка, Ладу тебе не забрать! – одними губами выдохнул мужчина и сжал кулаки.

До побелевших костяшек.