Привела меня тропинка, привела,

Легкой поступью охотника расхожена,

И встречаешь ты меня, верна жена,

А плакун-трава в тугой букет уложена…

Для тебя!

Мужчина стоял и смотрел на серое вечернее небо.

Был он средних лет, кряжист и плотно сбит. И даже в покойной его позе чувствовалась уверенность бывалого воина. Он приложил широкую мозолистую ладонь ко лбу, будто прикрываясь от лучей светила. Хотя вместо яркого солнца теперь уж был лишь размытый бледный шар.

Стоял он так долго, будто ждал чего.

Все вокруг было недвижно, словно вся природа окрест замерла, подражая мужчине. Не колыхнется высокая трава, доходящая почти до пояса, не качнутся лапы елей у кромки недалекой дубравы. Недвижно все.

Мертво.

За спиной мужчины возникла высокая худая фигура. Будто соткалась из воздуха. И чем ближе шла она к одиноко стоящему человеку, тем плотнее становилась. Вот уже можно было различить в ней сухую женскую фигуру, длинную и нескладную, отчего казалась она еще более тонкой. Проступили из марева многочисленные косточки-побрякушки, болтающиеся на веревках почти до самого пола. Стали отчетливыми белесые волосы, старческие, жидкие, но при том сохранила гостья крепость их, позволявшую иметь косу до земли. Длинные, слишком длинные руки, узловатые и страшные, сжимали массивную ступу. Обычную, слегка треснутую у обода. В таких толкут муку в каждом доме. Многообразие невнятных тряпок, свисавших с костлявых углов тела незнакомки, придавало ей неряшливости, дикости. В целом весь вид проявившейся фигуры был мирским, бытовым. Так могла бы выглядеть любая знахарка или наузница-отшельница. Если бы не странные, не людские формы женщины и ее лицо.

Мазня чернильная, не лицо. Только живыми казались те разводы, плыли они, медленно перетекали, как деготь в чане. И в черном этом омуте не разобрать было ни глаз, ни рта, ни хоть каких-то черт человеческих.

Гостья неслышно приблизилась к мужчине. Встала в шаге за его спиной. Тоже молча стала смотреть вдаль. По крайней мере, так могло показаться.

– Ивара работа? – после долгой паузы спросил мужчина. Он кивнул на бездыханное тело, распластанное в высокой траве почти у его ног. Тело со стрелой в спине.

Его тело.

– Какая уж разница? – безучастно произнесла незнакомка за спиной.

– И то верно, – как-то легко согласился мужчина, и оба они вновь надолго замолчали.

Белесое пятно, заменившее солнце, коснулось верхушек далеких деревьев.

– Пойдем. – Высокая женщина слегка тронула воина за плечо.

Тот, чье тело лежало в траве, еще раз кивнул, повернулся и без страха взглянул в черное пятно, заменявшее лицо незнакомке.

Все же он был смелым человеком.

Фигура слегка стукнула пестом, отчего внутри ступы раздался неожиданно утробный и глубокий гул, и собралась уже поворачиваться. Но воин вдруг не выдержал, шагнул ближе и прошептал:

– Каково там, в Лесу?

В голосе его сквозили нотки тревоги.

Фигура плавно повернулась, тряхнула тяжелой белесой косой и чуть склонила голову. Можно было подумать, что она улыбается. Мягко, грустно. Как часто слышала она этот вопрос. Понимая, что за ним всегда скрывался простой человеческий ужас перед невиданным. Она знала, что ответить, как упокоить.

– Не страшно, – даже немного ласково сказала она. Как младенчика баюкала.

Мужчина поджал губы, желваки его заиграли. Он кивнул в третий раз, и они двинулись прочь, уходя в чащу от белесого пятна в сером небе, от недвижной травы, от бездыханного тела со стрелой в спине.

Уходили, постепенно расплываясь туманом, растворяясь.

Вот уже и нет никого.

В Лес увела яга покойного.

Туман тяжелым покрывалом окутывал все окрест. Лежал на корявых сучьях голых кустов, застыл между черных гнутых ветвей исковерканных деревьев, бледным маревом распластался средь мшелых коряг.

Казалось, он был здесь всегда и никогда луч солнца не проникал сквозь мутные низкие облака в эти мрачные места, а тягучий, стоячий туман помнил еще незапамятные времена, когда не было ни людей, ни древних народов, ни нечисти.

Давящая вечность неизменности.

Я пробирался вперед, продираясь сквозь цепкие лапы кустарника, сквозь извилистые, норовящие броситься под ноги корни, сквозь густую, будто валеную, пелену.

Ступая по черной влажной земле, я порой оскальзывался, съезжал вбок, но верный посох помогал вовремя найти опору. Вонзался вострым копьем в глухо стонущую жижу, поддерживал хозяина. И я шел дальше.

Сквозь туман.

Плотнее запахнув походный кафтан, я поежился. В этом месте, несмотря на теплую еще раннюю осень, было зябко. А чего еще можно было ожидать, приближаясь к Пограничью? Но мне очень нужно было найти ответ на один вопрос.

С тем и шел уже третий день по мрачным, скользким, укутанным вечным сумраком лесам.

Я должен был найти. Я чувствовал, что уже близко. Ощущал не ведунским чутьем, но той неясной уверенностью ожесточенно ищущего человека. Человека, цепляющегося за отчаянную надежду.

Через туман.

Последние несколько месяцев прошли как в мареве. В вечном поиске ускользавших ответов, намеков. Надежда, дурная девка, вильнув тощим задом из-за угла, каждый раз легко ускользала. Но я искал.

Чуть не всю Русь из конца в конец обошел, не гнушаясь выспрашивать совета ни у разбойников, ни у босорок, ни у древних народов. Слушал я любого, кто готов был говорить. Но, узнав про мою затею, лишь сокрушенно качала головой мохнатая чудь; тяжко и гулко, будто далекий гром, вздыхали волоты; не зная, что ответить, разбегались суетливыми мышами злыдни да калбеи. Не ведали они, что присоветовать странному ведуну. Вскоре я стал замечать, что сторониться меня начали – и нечисть, и люди. Молва-птица быстро летит, несет на своих крылах вести, раздувает ветрами домыслов и слухов пожар сплетен.

Теперь понимаю я, что страшился сам себе сказать правду, сам себе дорогу указать, а потому выискивал чудо, хотел спихнуть на другого, искать «легкий путь».

И я продолжал бродить.

В конце концов ответ сам нашел меня. Сел напротив на лавку в одной из далеких придорожных харчевен. Сел нагло, как когда-то давно, в нашу первую встречу много лет назад. Притянул по-хозяйски к себе мой кувшинчик с брагой, отхлебнул, утер узкой ладонью черную встопорщенную бороду. Дернул, улыбнувшись, шрамом на щеке, мной оставленным.

– Слышал я о твоих поисках, ведун, – говорил он, и не было в его голосе привычных глумливых ноток. Спокойно говорил, по-доброму, как другу совет давал. – Я тебе одно скажу. Да ты и сам внутри где-то, в потаенном, знаешь сей ответ. Знаешь, но страшишься, гонишь от себя дурную мысль. Оттого и бегаешь слепым котейкой, ищешь другой путь. Ну, раз ты сам себя боишься, то я скажу.

Допил наглый гость из моего кувшина, все осушил. Причмокнул, вкус терпкий катая, и закончил:

– К ягам тебе надо. Они одни на Пограничье обитают, в оба мира вхожи. А там уже как пойдет.

Он встал, кинул на стол пару рублянок мелких.

– Удачи желать не буду. И да… Попробуй вход в Пограничье близ Мытной Луки. Авось свезет.

И пошел прочь. Шагнул за порог. И нет его.

Ничего я не крикнул ему вслед, ничего не сказал. Потому как ушел говоривший, а ответ остался со мной.

Я прихлопнул к тертой древесине стола все еще кружащуюся монетку, поднял ладонь, бездумно глядя на тусклую медяху. Не спросил я, как колдун-лиходей нашел меня: у темного племени свои приметы. Не помыслил, а может, вред хотел мне нанести чернокнижник, советом таким поделившись. Даже если и так, то прав был заклятый ворог мой: один путь вел меня.

Искать кого из яжьего племени.

Путь вел к Пограничью.

Немного надобно, чтобы найти дорогу в места дурные. Да только кто ж в здравом уме добром туда сунется. Сказывали средь люда, что часто ходили теми путями богатыри Волотовичи, воины-полукровки, дабы у яги совета испросить да дорогу ко злу разведать. Многие ходили, да немногие возвращались.

Трудно наперед прознать, как тебя порог смерти встретит. Может, и баньку истопит, куличами поминальными накормит, а может, и сожрет-поглотит без остатка. И украсят твои белы косточки частый забор хором Пограничных.

Я грустно хмыкнул от этих мыслей. Что, Неждан-богатырь, идешь навстречу гибели своей или же приветит тебя старуха?

Кажется, заморосил мелкий дождик, впрочем, сюда, под своды корявого леса, он не долетал. Будто туман-острожник испарял рвущиеся с неба капли, не давал прибить себя к стылой земле. Лишь робкая дробь где-то там наверху, у редких гнилых крон, позволяла догадываться о мороси.

Дурное место. Плутное.

Но не было в том блуждании морока попутника или лешего, даже злого умысла блуда-губителя не чуялось. Простое однообразное брожение среди серой череды коряг, кустов и тумана. Без просвета, без ориентира, без мыслей.

Я следовал вперед шаг за шагом и перебирал в памяти крупицы знаний.

Ведающие редко говорили о промысле яг. Даже нашему брату не с руки было часто упоминать этих мрачных старух, вечных сторожих, веками уводящих умерших в Лес. А что говорили, то было щедро приправлено человечьими байками да древними легендами. Мало нам ведомо было о том. Да и что сказать, что знать о такой нечисти. Ни укорота, ни борения против смерти нет. Не перехитрить, не отсрочить свой час. А потому знал я сейчас немногим больше, чем любой сельский мужик. Разве что мог легче найти путь-дорогу к Пограничью.

Для этого не обязательно мне было помирать.

И то ладно.

Домовину я приметил загодя. Шел я с низины, через овраг, и сразу увидел на мшистом мрачном холмике заветную избу.

Почерневшая от времени хибара громоздилась на паре громадных пней. Почти как обычная домовина, что ставят селяне на окраине леса, чтоб родных своих захоранивать. Тоже на пни ставят, чтобы зверь дикий не лез, мертвеца не тревожил, не жрал. Только больше эта хибара была во много раз.

Крыша покрыта палыми чахлыми еловыми ветвями, бревна все заросли мхом да лишайником. Ни трубы печной нет, ни окон. Оно и понятно: некому в той избе греться теплом да на свет белый смотреть.

Дом яги.

Я остановился на миг, постоял, подышал глубоко, собираясь с духом. Липкий страх пробрался под кафтан, пробежался холодными пальцами по спине, но я погнал его прочь. И решительно шагнул к холму.

Вскарабкавшись по моховому ковру, встал перед домовиной и, задрав голову, уставился на монолитную махину бревенчатой стены. Вблизи изба оказалась еще больше. Пни-основания (в народе их часто называли «курьи ножки» за схожесть с птичьей конечностью из-за растопыренных корявых корней) возвышали хижину почти на мой рост над землей. Я мог, даже не нагибаясь, разглядывать подгнивающий подпол.

Набравшись смелости, я крикнул:

– Избушка, повернись ко мне передом, к Лесу задом!

Голос мой, неожиданно дрожащий и высокий, должен был разлететься по округе. Нет, затерялся сразу в туманных низинах, пропал. Жалко, жалобно.

Тишина.

Я стоял и думал, наверное, самую дурную мысль из всех, какие могли только прийти в данной ситуации: «Интересно, если бы люди знали, что заветная присказка, которую помнит каждый малый ребенок на Руси, – мощнейший заговор Перехода, так же бы с умилением мамки да няньки продолжали рассказывать ее в сказках?»

Вот бывает со мной такое – в самый трудный час силюсь весельем да дуростью страх прикрыть.

Тишина.

Ни ветерка, ни скрипа ветки. Такая жуткая, что аж уши давит.

Замороченный этим безмолвием, я не сразу сообразил, что что-то начало необратимо меняться. Окончательно стали пропадать остатки скудных цветов вокруг. Туман вдруг оживился, поплыл куда-то, стал вихриться мелкими смерчами между деревьев. Потемнело, сдавило, навалилась теснота. Будто весь наш огромный мир в одночасье схлопнулся до небольшого островка-холма с черной громадой домовины и одиноко стоящего напротив мужчины.

Честно говоря, я, привыкший обитать среди Небыли, среди того, что порой звали чудом, ожидал чего-то… чудесного.

Как в сказках.

Думал я, что вот сейчас тяжко загудит холм, медленно вырвутся из плена могучие корни-лапы, разбросают комья влажной земли, поскрипят натужно и начнут переступать вокруг, разворачивая тело избы-домовины к вопрошающему. Что медленно, будто тягуче, будет поворачиваться на меня та страшная тыльная сторона избы, чтобы наконец встретить отчаянного путника сияюще ворожейным призрачным проемом входа.

В конце концов, мне довелось за годы странствий повидать своими глазами такое, что не каждому ведуну на роду выпадало. Всякого дивного мог я припомнить, во что потом и не верилось самому. А потому, привычный к чуду, я ждал чуда.

И не получил его.

Просто в бревенчатом массиве стены вдруг показались еле заметные щели, по форме напоминающие проем. Обозначилась, бесшумно качнулась вперед дверь, еще недавно бывшая частью стены.

Отворилась.

Без единого звука.

На меня приглашающе смотрела чернота внутренностей избы.

С минуту я ошалело глядел во мрак, но, поняв, что никто не выйдет меня встречать, еще раз выдохнул, закинул в провал свою поклажу, посох и, крякнув, стал забираться на верхотуру порога.

Как только я оказался в домовине, дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной.

Глаза мои, обычно быстро привыкающие к темноте, так и не смогли ничего уловить. Ни лучика света, ни намека на щелочку в стенах избы не было. Чернющий, смоляной мрак.

Покопавшись в поясном мешочке, я нащупал огниво, достал его и стал чиркать. Пару робких искр срывались с кремня, но их не хватало, чтоб запалить трут. Я чувствовал, что руки мои дрожат.

Чиркнул еще раз.

Другой.

– Не надо.

Я не сразу понял, что голос, раздавшийся в избе, не был моими мыслями. Несколько дней проблуждав в одиночестве, не видя ни единой живой души, будь то люди или нечисть, привык, что моим постоянным собеседником был лишь я сам, а потому не сразу обратил на голос внимание, продолжая чиркать.

– Не надо! – повторил голос с усталым нажимом.

Я замер в тихом ужасе, боясь даже вдохнуть. К горлу подпрыгнул бешено колотящийся комок сердца.

– Твой огонь… живой. Больно смотреть, – пояснил между тем голос. – Если тебе очень уж свет надо, я свой зажгу.

Бледный голубоватый огонь, вдруг вспыхнувший в дальнем углу домовины, резанул отвыкшие глаза. Я болезненно прищурился, скривился, часто моргая, пока не обвык. Стал шарить взглядом по избе, силясь и страшась обнаружить своего собеседника.

В дрожащем свете ворожейного огня моему взору предстало внутреннее убранство домовины. Голые бревна стен, пара пучков сухих трав развешены по углам (люди вешают такие в домовинах, чтобы запах мертвеца отбить), две покойницкие узкие скамьи по бокам, а у дальней стены…

Там, где обычно оставляют чадить маслянку пращурам, насаженный на длинную гнилую жердь на меня смотрел череп.

Желтый уже, явно старый, временем траченный.

Нет, не было у него глаз живых аль огня волшбы, но я не усомнился ни на мгновение, что он смотрел. И смотрел прямо на меня. Двигал иногда невесть как державшейся челюстью, будто жевал.

Не в силах двинуться, я не сводил глаз со страшного оскала.

Череп меж тем, видимо, удовлетворившись осмотром незваного гостя, заговорил:

– Что-то не похож ты на богатыря-худоборца, мил человек. – Он с сомнением скосил челюсть набок, и я готов был биться об заклад, что это придало голой костяшке эмоцию сомнения.

Он чуть завалился набок со своего насеста, и я невольно дернулся вперед, чтоб подхватить незадачливую черепушку, но осекся.

– Нет, совсем не похож, – продолжал меж тем череп, вполне довольный своим новым покосившимся положением. – Или давно не хаживали удальцы на наши гостинцы, что веков бесчисленно прошло да поистрепался богатырь, поисхудал. А?

Я, немного придя в себя, лишь пожал плечами.

Страшное место, лютое, но череп как череп. Беседу вон ведет, размышляет. Бешеные костомахи-воители, которых доводилось видать на разворошенных колдунами погостах, и то страшнее будут. Тем не до речей заумных, у них лишь черная воля хозяина в голове – убить, уничтожить. Так что, как говаривал наставник Стоян, если даже самая злобная нечисть с тобой говорит, то уже есть шанс миром дело решить.

– А я смотрю, ты разговорчивый, – клацнул зубами череп. В его голосе, шедшем непонятно откуда, промелькнули веселые нотки. Но он вдруг осекся. – Ба, да ты ведун! Никогда не слыхивал, чтобы ваш брат к нам в гости хаживал. Всегда Пограничье стороной обходили. Да и нечего вам тут делать, нет у вас возле Леса интересов. Не мне тебе объяснять, что вокруг яжьих домовин ни нечисть, ни даже нежить лютая не селится.

Он вздохнул:

– Одни мы тут. Только с ягой бы и поболтать, да от нее ж допросишься. Мы ж, головы, аки служки у старух. Только указы да приказы. Я-то последний раз добра молодца видел уж не упомню когда, да и не помню, какой яге служил. – Он задумался, потом словно очнулся, скрипнул. – Да что я все про себя-то? Говори, ведун, чего пожаловал? Хотя… все вы, видать, за одним ходите. Вернуть того, кто мил. Прав я?

Я лишь кивнул. Прав был болтливый череп. Как есть прав.

Мой собеседник удовлетворенно качнулся, вновь чуть не свалившись с палки.

– Ну еще бы. К нам по-другому добром не ходят. Нет бы хоть раз заглянул кто просто так, по-земляцки, на крынку кваса, поболтать да посплетничать. А то мы ж и не разумеем, что в мире творится, где что ведомо. – Череп хохотнул, довольный моим ошалелым видом. – Да шучу я, ведун. Ишь, растерялся. Все мы знаем, все ведаем.

Дрогнул огонь призрачный, пошли плясать отблески бледные по стенам, моргнули языки волшбы-пламени. Изменился голос костлявого собеседника, вкрадчивым стал, страшным:

– Да и гостей мы сами зовем-водим.

И тут же сменился на прежний:

– Тебе, стало быть, яга нужна. Ну так она в Лес повела горемыку очередного. Но не волнуйся, зов Перехода она услышала. Скоро будет. – Он вдруг дернулся так, будто стукнул себя по лбу, если бы у него были руки. – Так что ж я? Ты что посреди избы застыл? Проходи, садись, в ногах правды нет. И котомку свою с палкой прибери под лавку, а то споткнется кто.

Он вновь хохотнул и стал с явным удовольствием наблюдать, как я, все еще ошарашенный, пытаюсь неуклюже запихнуть свои пожитки под покойницкую скамью.

Уладив наконец с пожитками, я набрался смелости и заговорил:

– Ты, выходит, яги подручный? Слыхивали мы о вас, да только не знал я, правда или байки людские, что, мол, у каждой яги-старухи обязательно в свите есть голова мертвая, что все в мире ведает, все своей хозяйке докладывает без утайки. – Я присел на самый краешек скамьи. Холод сырого дерева моментально пробрался даже через плотные штаны и подол кафтана. – Говорят, путь указать может из Пограничья, коль попросить хорошо.

Череп, явно польщенный вниманием, горделиво откинулся назад. Или просто ваньку валял.

– Правду говорят. Да толику малую от всей правды. Мы такие! Важные! И ты молодец, что снизошел до разговора. В беседе всегда вечность коротать веселее. – Он вновь пожевал челюстью. – А вот ведуна живого я впервые вижу. Хотя нет, как-то был я в услужении…

– Врет, балабол костяной. – От дребезжащего старушечьего голоса, который раздался прямо рядом со мной, я вздрогнул и подскочил. Резко повернул голову.

Возле стены, там, где не так давно была впустившая меня дверь, стояла кривая, длинная и горбатая старуха. Темная пергаментная кожа туго обтягивала торчащие в самых неожиданных местах ее тела кости. На ней были давно потерявшие вид и хоть какую-то целостность лохмотья, которые, впрочем, почти не угадывались под разнообразным ворохом ожерелий из костей, медяшек, каких-то кусочков сухостоя и веток. Грязно-бледные по-старчески жидкие волосы были неряшливо сплетены в толстую косу, ниспадающую до самого пола. Эта белая извилистая копна уходила за угловатые плечи, волочилась по полу. Лицо же, точнее, то, что было вместо обычного человеческого лица, представляло из себя какой-то неясный угольный рисунок. Он будто жил своей жизнью, рвано менял края, словно балованный ребенок, перемазавший руки в печной саже, наотмашь мазюкал туда-сюда по побелке. Из-за этого невозможно было угадать ни черты лица, ни формы. Лишь на краткие мгновения, казалось, промелькивали фрагменты людских лиц, но тут же стирались черными размашистыми мазками.

Яга появилась в своей избе бесшумно и внезапно.

– Врет он, путник. – Она тяжко выдохнула, пытаясь распрямиться. Но уперлась хребтом в потолок. Только теперь я понял, что росту в этой угловатой тощей старухе было головы на три выше моего.

Поставила узкую гнилую ступу в пустой угол под лампадку волшебного огня.

– Врет и не краснеет. Один череп-служка у каждой яги. Выкапываем мы их на Сарынь-поле, в услужение подчиняем обрядом. Вот и этого старого дурня я себе добыла-подчистила, на покойницкую жердь посадила. Да только знания тебе эти уже вряд ли пригодятся, добрый молодец.

Череп явно обиделся, замолк. А яга повернула ко мне голову, замерла вдруг. Долго смотрела на меня черными провалами, расположенными там, где должны были быть глаза.

Ох, долго смотрела.

Потом двинулась длинным шагом через избу, сутулясь. Скособочилась, села на скамью напротив меня. Забряцали костяшки да медяки ожерелий, расплескались нижними ярусами по половицам.

Спросила чуть погодя, как мне показалось, с тоской:

– С чем пожаловал, ведун?

Череп, обиженный, но, без сомнения, боявшийся хозяйку, не рискнул встрять.

Я приложил руку к груди, поклонился с почтением:

– Добра тебе, хозяйка. Прости за дерзость мою, что потревожил тебя, от трудов оторвал. Сама ты разумеешь, что не от праздного любопытства я здесь. Не ходят люди в Пограничье просто так к яге на пироги, уж не возьми в обиду.

Я глянул мельком на притихший череп, на ягу, молчаливую и страшную в бледных отсветах волшбы, собрался с духом и выпалил:

– Друга моего верного похитили против воли ее. Ладу-ведунку украли-угнали. – И резко закончил, как в воду бросился: – Кощея я ищу!

Вновь долго молчала яга. Лишь коверкалась сажа ее лица. Дрожало пламя волшбы. Замер на жерди череп-служка.

Я ждал.

Знал я, с какой страшной просьбой иду. Чем рискую и какую плату могут стребовать те, что вечность водят мертвецов из мира живых в Лес, в смерть.

Не торопил.

Молчала яга.

Вздохнула.

Дернулась сажа черная, провал рта обозначая. Или показалось?

Заговорила:

– Ты любишь сказки, ведун?

Все как в сказке.

Знаешь ты, что у смерти людской есть владычица – Мара. Черная дева, что Лесом заведует, что собирает жатву ведогня людского.

Слыхал ты и про Кощея-колдуна, бессмертного владыку на краю земли. Много про него сказок сочиняли. Да только мало кто знает, да и вряд ли в ваших манускриптах то написано, что Мара-дева – жена законная Кощею.

Много на земле злых людей, из них же немало тех, кто ради власти, силы, жизни вечной пойдут на многое. На страшное пойдут. Про то ведуны знают, с ними борются. Знаете вы, что чернокнижники, люди злые, норовят себе при жизни выслужить ужасными поступками милость Черную, дабы стать в посмертии великими колдунами-умрунами. Сохранить себе память да обрести силу волшебную. Самые древние же из них, самые могучие становятся ератниками – великими повелителями нежити. Но лишь одного из них одарит-обласкает своим вниманием Мара-дева, самого лютого да властолюбивого. Сделает она его своим верным рабом, любимым мужем.

Сделает своим Кощеем.

За века долгие немало поменяла она супругов. Кто не оправдал доверия великого, а кого и богатыри обороли-одолели. Немало, надо сказать, во времена силы богатырской добры молодцы Кощеев порубали, поизвели черных колдунов.

Оно и понятно, ведь главная задача Кощея – девушек-красавиц похищать да прямиком в Острог Мары доставлять, что по ту сторону Леса. А самые красные девицы у самых достойных мужей.

Вижу, хочешь спросить ты, ведун, а зачем же Маре-деве те Кощеи в услужении, отчего сама она не явится за младой красой?

Все просто: не может сама она явиться да взять-тронуть ничто живое, потому как касание ее гибельно. А нужны ей девицы непременно живые. Вот и помогает ей с тем делом Кощей. В Остроге темном забирает Кощей часть жизни девицы молодой, свою силу нетленную продлевает, запечатывает. Мара же в опустевшее наполовину тело своих сил «наливает».

Создавая себе в услужение ягу.

Вечную служку в Пограничье. Ни живое ни мертвое. Ту, что вхожа в оба мира. И несут яги бабы, бывшие девицы-красавицы, службу средь мира живого, дабы ведогонь-душу упокоенных уводить в Лес. Много людей, много гибели, а потому много яг бдит на своем посту, дабы вовремя уходили усопшие, не блуждали средь живых, не оборачивались нежитью лютой.

Скажу тебе так, ведун. Как родной ты мне стал (меня продрал озноб, больно ударили знакомые слова).

Кощей девок похищает, чтобы наказ жены-хозяйки исполнять. В сказках людских, сам знаешь, едет за любимыми добрый молодец. Да всегда к яге едет, хоть и рисково это, ох рисково. Чтобы выспросить, как одолеть злодея да любовь свою вызволить. А вот почему яга сии тайны открывает?

Помнит потому что, до поры, но помнит яга, кто ее похитил, кто часть жизни отнял да себе припрятал. Знает, что участь страшная уготовлена несчастной. И по чьей вине появляется в Пограничье новая домовина да заступает на вечную службу новая яга. Дарует ей крупицу своих сил Мара, но забирает красоту, жизнь, радость – и водить-провожать теперь вечность яге умерших в Лес, помогать смерти в ее мрачном деле. И не вырваться никогда былой девице-красавице из поруки той. С Марой-смертью не поспоришь.

Но вот если убить Кощея…

Яга замолчала надолго. Я подавленно молчал, уставившись в пол.

– Со временем все забывает яга. Себя былую, жизнь людскую. И хоть может она обращаться порой в себя прежнюю, но спустя века остается лишь личина. Нет под тем лицом человека, нет памяти. – Старуха сгорбилась так, что ее побрякушки уже вовсю мелко дребезжали по полу. – Но одно помнит твердо каждая яга. Хранит ту крупицу памяти потаенным огоньком внутри. Подлость Кощееву! А потому коль видит яга, что за настоящей любовью едет удалец, то всегда подсобит-подскажет, как бессмертного гада найти да одолеть. И девицу спасти.

Она замялась и добавила тихо:

– Если еще не поздно.

Я сглотнул с трудом. Облизнул пересохшие губы и просипел:

– Ты сама все знаешь, зачем я иду. Правильно ты говоришь: за одним к ягам ходят по доброй воле. Вот и я ищу девицу, мне милую. А там уж гляди сама, коли увидишь в моих помыслах корысть, то вари меня, толоки в ступе. Да только верю я своему сердцу, не отступлюсь!

Она тяжко вздохнула.

– Ой, дурак!

Яга медленно поднялась (я невольно вжался в бревенчатую стенку позади себя), походила по домовине, подошла к непривычно молчаливому черепу. Встав ко мне спиной, принялась гладить изъеденную временем и землей лобную кость своего служки.

– Я, думаешь, каждому встречному богатырю те тайны рассказываю про ненависть нашу к Кощею, про долю яжью?

Она говорила глухо, но в голосе ее мне почудились нотки досады.

– Не мучай парня. Скажи ему, – вдруг очень серьезно и тихо буркнул череп.

Яга помедлила, коротко кивнула, тряхнув белесой длиннющей косой («Старуха с косой», – невольно подумал я невпопад), и повернулась ко мне.

Шагнула вдруг быстро, внезапно оказавшись рядом.

Прямо перед моим лицом перекрывалась мазками черная сажа на лице Яги.

– Не сразу теряет память яга, – сказала старуха. – Не сразу девичий образ лишь личиной становится без памяти.

Я как завороженный смотрел на непрерывные мазки сажи, как угольные разводы сменяются раз за разом.

Раз за разом.

Раз.

Сквозь мешанину мазни с узкого черепа яги стали проступать человеческие черты. Расходилась нехотя черная сажа, впитывалась, пропуская вперед линии лица, загорелую кожу.

Девушка.

Милое лицо, простое, приятное. Искры больших зеленых глаз. Рубленые по плечо волосы.

У меня сперло дыхание.

На меня смотрела Лада.

Грустно глядела, молчала.

Миг, другой, и сначала один черный развод наискосок мазнул по знакомому, родному лицу, потом другой. Пошли угольные штрихи накладываться один на другой, перечеркивая лицо любимой.

И вот вновь передо мной темное месиво в обрамлении белесых старушечьих волос.

Я все же смог вдохнуть. Внутри меня все оборвалось, умерло. Я осознал все сразу и ясно.

Опоздал.

Вот почему яга была так словоохотлива, поделилась тайнами заветными.

Боль выплеснула.

Понимание того, что нечего больше искать, некуда больше идти, бороться, пытаться одолеть, подкосило меня. Я обмяк, глядя куда-то мимо этого мира, мимо домовины, мимо всего Пограничья, Леса, всех далеких земель.

Все кончено.

Старуха присела рядом, прямо на пол, чтобы быть вровень со мной.

Тихо, боязливо положила седую голову мне на плечо.

– Я еще временами помню, Неждан. – Я вздрогнул, услышав тот, родной, голос. Ком подкатил к горлу. – Но уже редко. Не вырваться. Тяжко.

Я неуклюже, деревянной непослушной рукой поглаживал волосы яги, не придавая значения тому, что под ладонью сухими ломкими прядями сминались старухины патлы. Это было неважно. Там, внутри чудища Пограничья, еще теплилась искорка памяти моей Лады.

– А я верила, что ты придешь именно ко мне. Из всех домовин Пограничья наткнешься именно на мою. Я очень хотела этого, чтобы увидеть, чтобы сказать, что не успела. Дать весточку. Пока иногда помню.

Она продолжала говорить.

Внезапно перед глазами возник образ нашедшего меня чернокнижника, вновь услышал слова его, будто ненароком брошенные, где искать надо.

Я кивал и гладил ее волосы.

Не знаю, сколько я провел времени в домовине яги. Не помню, о чем мы говорили. Кажется, много вспоминали из странствий, страшные и веселые моменты. Смеялись, чтобы потом внезапно замолчать и грустно отвести глаза.

Я не просил, но яга на все то время обернулась Ладой, наверное, даже больше не чтобы было радостно мне, а чтобы самой вновь побыть собой. Той живой, веселой и отважной ведункой, беззаветно верящей в добро и приключения.

Мы много говорили. Потом много молчали. И я никогда бы не ушел, если бы не моргнул вдруг призрачный огонь в углу и лицо Лады не подернулось рябью, сквозь которую вновь пошли сажевые пятна. Она тихо сказала, вслушиваясь куда-то в неведомый мне зов:

– Пора.

Я шагнул к ней, взял за хрупкие плечи и крепко прижался, ткнувшись лбом в ее лоб. Так что наши ведунские очелья соприкоснулись. Крепко закрыл глаза.

И почувствовал, как вдруг под руками у меня оказалась пустота.

Яга ушла провожать в Лес очередную смерть.

Постояв с минуту, я стал выгребать свои пожитки из-под лавки.

Медленно, неотвратимо во мне закипала страшная холодная решимость.

Я глянул на череп, до того все время делавший вид, что спит, а теперь с интересом наблюдавший за моими сборами.

– Голова, – бесшабашно, лихо крикнул я. – Со мной пойдешь? Свет белый посмотришь, мне поможешь!

Череп клацнул зубами раз-другой. Хохотнул.

– А пойду! Что мне тут прозябать? А ягушка себе нового нароет, послушного.

Я подошел к коряге, схватился двумя руками за костяную башку и с силой дернул вверх. Череп соскочил на удивление легко.

Стащив один из ремней, я перетянул череп наискосок и примостил его к поясу. Почему-то я был уверен, что яга-Лада не будет ругаться из-за пропажи служки.

– Пошли, что ли, – сказал я, в недоумении озираясь, где бы найти выход.

Череп присвистнул (как это он сделал без губ, я даже не хотел думать), и в стене образовался знакомый уже проем.

– Уходя, гасите свет! – наставительно буркнул череп, клацнул челюстями, и призрачный огонь в углу моментально потух.

Как много часов назад, я с силой выдохнул и шагнул – на этот раз из темноты в вечное сумрачное марево Пограничья.

Мы выбирались из серого лабиринта сухих исковерканных деревьев.

– У тебя имя-то есть? – спросил я, вдруг осознав, что даже не удосужился за все это время узнать.

– Давно не величали меня, как при жизни, – брякнул череп с пояса, весело покачиваясь и явно получая от этого удовольствие. – Много веков прошло. Звали меня Горын!

– Гой еси, Горын! Будем вместе путь держать.

Я выбирался из Пограничья с новым знакомцем.

Невидимым, невозможным здесь ветром мне в спину била решимость. Я твердо знал, что должен найти способ вернуть Ладу.

Даже если для этого придется пройти сквозь Лес и одолеть Кощея.

Глупо? Безумно? Конечно!

Ну и пусть!

Вскоре меж кривых лап ветвей забрезжило робкое солнце. Пограничье выпускало нас.