Ты бурли, моя Река,

Нет тебе земной управы.

Я приду к тебе, пока

Ночь росою лижет травы.

Колыбелью берега…

Лабиринтами излучин

Ты люби меня, Река,

Коли жизнью я измучен.

Человек уже не первый час шел вдоль озера.

Порой он останавливался у самого берега, приставлял ладонь к глазам, закрываясь от закатного, но все еще слепящего летнего солнца. Долго всматривался вдаль, куда-то в середину, казалось, бескрайней водной глади. Ладью выискивал? Ждал лодку?

Широко было озеро Онь, много рек в себя вбирало, да много и выпускало. Немало по нему ходило и дружинников на горбатых княжьих ладьях, и торговцев на доверху груженых широких шняках, и лихих людей на кривых карбасах. Много водных путей есть на Руси, часто ходят по ним. Может, оттого и бродил у воды одинокий человек.

Сумерки уже окрасили прибрежные леса в густые темные тона, тем более кажущиеся мрачными на фоне яркого, почти рыжего закатного неба. Человек еще раз остановился, поглядел вдаль и вдруг шагнул в воду. Разом до колен. Как был, в одежде, не скинув походные ичиги, кафтан. Даже тяжелую суму и истертый посох на берегу не оставил.

Встал и вдруг с силой, зло ударил ладонью по водной глади.

Раз. Другой.

Брызги плеснули в стороны.

Увидь кто этого безумца, то бежал бы прочь скорее, чтобы не попасть под горячую руку оскорбленного владыки озера. Всякий знает, что страшен в гневе водяной озера Онь. Широко озеро, велика сила озерного князя.

Человека же это нисколько не смущало.

Он еще раз приложился по едва успокоившейся воде и хрипло закричал:

– Вылазь, рыбий князек лупоглазый! Сколько тебя дожи…

Не успел он договорить, как внезапно ушел под воду с головой.

Разом.

Будто и не было.

Даже кругов по воде не пошло.

Широко озеро Онь, много людей здесь сгинуло, навсегда оставшись во владениях водяного.

– Каждый раз не успеваю тебя заметить! – Я рассмеялся, сматывая с ноги и выжимая вторую онучу. Первая ее подруга уже болталась на ветке ближайшего чахлого кустика, безнадежно тщась просохнуть среди ночной влаги. Лето хоть и выдалось теплое, а потому, даже промокнув до нитки, я не озяб, но скинуть мокрые одежды стоило.

Щелкнув перекрученной онучей и отправив ее тоже сушиться, я с притворным гневом глянул на виновника моего купания.

Водяной выглядел очень довольным. Вся его широкая, похожая на жабью морда выражала крайнее удовлетворение. Громадные навыкате глазищи были чуть прикрыты полупрозрачными рыбьими веками, а сомьи усы чуть подрагивали от удовольствия. Растянув рот в улыбке, так что в эту пасть легко могла бы влезть добрая бочка, озерный владыка сложил перепончатые лапы на объемном пузе и вальяжно покачивался на воде. Иногда он почесывал перепончатые красные уши и раскатисто булькал. Так он смеялся.

– Ты, веду-у-ун, – протяжно сказал водяной после очередного приступа пузырящегося смеха, – у-у-умный, знаю-у-ущий, а все же люу-у-удь. Ты все ду-у-умаешь, что в озере, под водой, появлю-ю-юсь я и у-у-успе-ешь у-у-убежать. А я тебе много раз говорил – не так у нас, как вы говорите, нечисти, это у-у-устроено. Пойми, я и есть вода.

– Да-да, вода, – передразнил я водяного, пытаясь справиться с мокрым и разбухшим кушаком. – Ты и вода, и каждая рыбка, и каждый камушек на дне. Помню.

– Именно, – важно надулся владыка, став похожим на шар. – А потому я тебя сразу-у держал, как ты воды косну-у-улся.

Я все же одолел коварную тряпку, распоясался и теперь, скинув всю одежду, развалился у самого берега. Оперся на локоть, исколовшись паленой от дневного солнца травой.

Это была наша обычная забава – каждый раз, как наведывался в гости к озеру Онь, я заходил в воду и пытался угадать момент, когда знакомец водяной утянет меня на дно. Каждый раз я был предельно сосредоточен, ведунское чутье полностью напряжено, силы на пределе… И каждый раз не успевал даже моргнуть, как над моей головой уже смыкались бурные воды озера. А через несколько минут я, мокрый до нитки, сидел на берегу, наблюдая за довольной мордой друга.

Я притворно зевнул.

– Ты же знаешь, не понять нам этого. Мы люди, у нас все – мое. Вот есть я, а что вокруг – мое. Или не мое. А вот так, чтобы это я, а это не я… Нет, даже стараться не буду!

– Потому-у-у что вы быстрые. Быстро живете, быстро у-у-умираете. Я здесь уж давно. Помню и живность дивну-у-ую, и холода затяжные, и как чу-у-уть не иссыхал до донышка. Проносятся годы-века мимо, не трогаю-у-ут. Я здесь, леший вон там в лесу-у, ворчу-у-ун старый. Я тут, он там. Мы каждый по себе, мы часть мира. Нику-уда нам не надо. А вы бежите, плывете ку-у-уда-то, что-то ищете. Люу-уди, одним словом.

Я глянул на водяного и не удержался, скорчил ему гримасу, надув щеки и вытаращив глаза.

Мы познакомились с этим водяным бочонком давно, еще в первый год моего выхода из капища. Я тогда был вообще дикий, мира не видел, дальше родных домишек да окрестных лесов не хаживал, а потому попервой старался бродить самыми дикими землями. В людские поселения заходить опасался, дорог сторонился. Все больше лесами да полями кочевал. Не знал я тогда, если честно, чего мне от Были ждать. В капище все-то свои были, такие же ведуны, братья. А там, в мире, как? Только по рассказам и знавал. А уж с мелкой нечистью я слад находил быстро. Потому и бродил бирюком нелюдимым.

И вот как-то занесла меня судьба-тропа к берегам озера Онь. К одной из излучин речных. Пекло в тот год стояло, как сейчас помню, немыслимое. Взмокший и изрядно утомленный, решил я окунуться.

Пока плескался да жар с головы сбивал свежей водой, и не заметил, как на берегу появился гость. Выбрался невесть откуда, бочком-бочком стал подкрадываться к моим скромным пожиткам. Приметил я его вовремя – когда наглец уже вовсю копался в котомке. Зарылся туда по самый хвост. Только копытца по песку прибрежному елозят от любопытства и нетерпения.

Как сообразил я, что сейчас эта пакость мои заметки заветные раздербанит да изомнет, – кинулся на берег. С криком да бранью гневной:

– Ах ты чертяка окаянный! – орал я, пытаясь как можно скорее вырваться из воды. Брызги летели во все стороны, я размахивал руками, стараясь отогнать наглого воришку от поклажи. – А ну, прочь!

Моя ругань была услышана, и из глубин котомки показалась зеленоватая толстая мордочка, украшенная маленькими рожками и шикарной гривой волос. Морской чертик сначала встревоженно, а потом глумливо окинул меня взглядом и пробасил неожиданно низким и хриплым голосом:

– Не гомони, человече! Озерцо пользуешь? Плати оброк! – Он вновь сунул морду в сумку, кинув мне: – Экий ты нищий. Кроме бересты да тряпок старых ничего толком и нет. Да и те каракулями и рисульками испорчены!

Я даже остановился на полпути, ошалев от такой наглости хухлика. То, что это был водный чертик, я понял почти сразу – память услужливо подкинула втолкованные годами учения. Наглые обитатели глубин из свиты водяного обычно промышляли на речках и под мостами, докучая путникам, поэтому здесь, у озера, было немного странно видеть этого небыльника. Впрочем, вот вода, а значит, почему бы не быть и хухлику.

Оторопь моя быстро прошла – горячая молодость взяла свое, а потому без лишних рассуждений я швырнул в хамоватого чертенка Наговор. Не сильный, а так – спесь сбить. Но мелкому хватило и этого – тельце его будто толкнуло в бок, выкинуло из котомки и кубарем протащило по песку, земле и мелким острым камням. Из поднявшегося облака сухой пыли раздался плаксивый бас:

– Ты чего бьешься? Я вот все батьке расскажу, он тебя, лиходея, вмиг на дно утащит!

С этими словами чертик вскочил на копытца, утер лапкой обиженную и порядком исцарапанную физиономию и, подпрыгнув, исчез.

Как не бывало.

Проворчав разные малоприятные слова про всякую мелкую нечисть, я наконец-то выбрался на берег. Первым делом проверив сохранность заметок и убедившись, что чертик не натворил бед, я стал одеваться. Купание было испорчено. Но не успел я натянуть штаны, рубаху да подпоясаться, как спокойное до того озеро вдруг пошло рябью, забурлило. Казалось, что до самого дальнего края, где еле виднелся противоположный берег, вся поверхность кипела. Там и тут кружили водовороты, играли буруны, вода плескалась и пенилась, будто сотни нерестящихся рыб бились в ней. Поднялся ветер, всколыхнув кроны ближайших к берегу деревьев.

Я встал, крепко уперевшись босыми ногами в песок, и набычился.

«Наябедничал, мелкий пакостник!» – подумал я.

Разбираться с водяным я не боялся. Не раз даже мальцом доводилось мне общаться с водными владыками ближайших к капищу рек и озер. В большинстве своем эта Нечисть была благодушной, с расположением относящейся к людям. В отличие от своих ближайших родственников болотников, попусту люд не губили, всегда были за лад да мир. Силой они обладали громадной, в родной стихии одолеть их или найти какой укорот было невозможно, а в облике от своих мест они старались не отходить далеко, а потому слад с водяным был лишь в беседе доброй.

Коль уважишь его да по справедливости все будет, то миром уйдешь. Про то каждый знает.

– Хватит стращать, владыка! – заорал я, силясь перекричать вой ветра и шум ярящегося озера. – За своего служку явился извиниться? Это правильно. Князь за холопа в ответе!

Конечно, было нагло и рискованно с моей стороны, но я чувствовал за собой правду. К тому же мой выпад сработал.

Из пучины вскинулся густой сноп брызг, завихрился смерчем, и через миг из него выскочил взбешенный хухлик. Весь его вид выражал воинственность и негодование. Глазки горели ярым огнем, все волосы встопорщились, как у бешеного кота.

– Кто холоп? Холоп кто? – заголосил он хрипло, грозя мне кулаком.

Впрочем, близко лезть не стал. Приплясывал в гневе, топая копытцами и косясь на беснующееся озеро.

Я молчал.

С наглым чертиком у меня был разговор окончен, и теперь предстояло держать слово с владыкой.

Ждать долго не пришлось. Вскоре волны стали собираться в некое подобие широкого столба. В водяных вихрях проступал пузатый силуэт, наполовину уходивший в пучину. Через мгновение струи опали, и миру явился водяной озера Онь во плоти. Плоть представляла из себя обильное тело с кожей, покрытой влажной, блестящей на солнце чешуей, и полупрозрачного пуза, внутри которого, казалось, плавали рыбки. Над тушей покоилась широченная жабовидная голова, с которой на меня гневно таращилось два рыбьих глаза.

– Ты смеешь обижать моих подданных, человек? – раздался булькающий голос из рыбьей пасти водного владыки. – Не проявляешь почтения!

Я поклонился, приложив руку к груди. Взгляда, впрочем, не опустил. Смотрел в упор на водяного.

– Добра тебе, озерный князь! Полных вод! – крикнул я. Хоть ветер и волны изрядно утихли, но сам водяной, придав себе для важности росточку, сейчас возвышался на добрых три моих роста. – Не хотел гневить я тебя и без нужды не собирался лупцевать подданного твоего. Да только он первый нарушил обычаи радушия и полез в пожитках моих копаться, пока я от жары окунулся в воды твои. За что и был бит для порядку. Нет вины за мной, владыка!

Водяной нахмурился, сомьи усы его часто затрепетали. Я видел, что взглядом он мазнул по оставленным на берегу вещам: раскрытой котомке, скатанному кафтанчику, очелью и посоху. На очелье взгляд его задержался, моргнули рыбьи веки.

Испуганно ойкнул хухлик.

– Вот оно как! – немного погодя пробулькал водяной.

Было видно, что ему неловко, и находился он теперь в затруднительном положении. Ясно, что ведун, даже молодой, не поругал бы себя ложью или наветом. Да и о нраве и повадках хухликов знал каждый селянин, и вряд ли владыка был несведущ в этом вопросе. Но в то же время не мог властелин озерный пойти на попятную перед человеком, хоть и ведуном.

Смягчившись, я решил пособить совсем уж озадаченному небыльнику. Еще раз поклонившись, мягко сказал:

– Не серчай, владыка. Коль переусердствовал я, то прости меня. Урону моим пожиткам нет, да и чертик твой в порядке. Вон как сопит! Разойдемся миром да дружбой.

Водяной с видимым облегчением кивнул, но для порядку важно надулся и пробулькал:

– Так и быть, веду-ун! Зла не держу, а с ху-ухликом мы на дне потом побеседу-уем, чтобы глаза разу-увал, прежде чем соваться ку-у-уда не след! – При этих словах чертик ойкнул и мигом исчез в брызгах. Водяной же ухмыльнулся и добавил: – А не сбрызну-уть ли нам по чарке за такой оборот дела? Прошлой весной потону-ула ладья торговая с бочками вина заморского, да там и не с кем испробовать. Не с подчиненными же кру-у-ужками биться.

Видимо, водяной был не дурак хлебнуть. Сам я лишь пару раз пробовал брагу в капище, но отказывать владыке в момент шаткого перемирия было рискованно, а потому я кивнул.

До утра мы распивали утопленное вино и горланили песни купцов и морских разбойников.

С тех пор и пошла наша дружба-приязнь, и с каждой оказией, как бывал я близ озера Онь, наведывался к закадыке-небыльнику.

– Ну-у что, Неждан? – заговорщически подмигнул водяной и выудил из темной глубины кувшин, изрядно покрытый уже ракушками, водорослями и тиной. – Сбрызнем встречу-у-у?

– Куда ж без этого, – усмехнулся я. – Ты будто меня и выжидаешь все это время.

Пока владыка возился с прикипевшей пробкой да посылал рыбешек отыскать на дне какие-нибудь чарки на потопленных ладьях, я любовался гладью ночного озера, слушал треск разведенного костерка, тихий шелест леса.

Наконец все было готово, вино плеснуло в мокрые еще от воды чарки. Водяной, залпом опрокинув в пасть свою, поморщился с удовольствием и громко почавкал губищами. Глаза его заблестели.

– Рассказывай, веду-у-ун, что в мире творится, где хаживал, что видел? – Он блаженно растекся по воде, чуть утонув, так что на поверхности оставалась лишь громадная голова.

Я вздохнул и стал рассказывать.

Все же не просто так я шел к озеру Онь. Нужно мне было выговориться, совета испросить. Со стороны Нечисти на себя глянуть.

За тем к другу и шел.

Вдалеке занималась заря, когда я умолк.

Темные пятна ночи нехотя отступали перед робким еще серым рассветом. Но пройдет немного, и розовая волна накроет мир, загонит остатки мрака в леса. А за ней огненным колесом покатится солнце, понесется по Руси, даря лучи тепла и света.

Мы молчали.

Вокруг нас валялось уже несколько пустых кувшинов и пара бочонков. Костер давно погас и теперь лишь чадил, развевая в свежем утреннем воздухе запах прелой гари.

– Богатыри, – спустя какое-то время тихо булькнул водяной. – Богатыри были ну-у-ужны. Только они смогли спасти наши земли от напасти. Пу-усть поздно, пу-усть спешно, но вы нашли этот пу-уть. Это было правильно. Я их помню-у-у. И первых Волотовичей, и тех, что после были. Тяжело им было. Как Волотам тяжело сту-упать по земле и лишь камень их держит, так и богатырям было тяжело. Жить тяжело было. Лишь в ратном деле им отдых. Но враг был откину-ут, нежить пору-ушена, оплоты Змиев сокру-у-ушены, а разбойники повыведены. Настала мирная жизнь, а в ней им места не было. Первые Волотовичи – те так вообще не смогли даже попробовать, все отшельниками у-ушли в чу-ужие земли, где и пропал их след. Чада их да внуки остались – тем полегче было. Все же крови лю-у-удской больше стало. Но все одно му-учались. У-уходили на старости один за одним. Ку-уда – неведомо. А их у-уже внуки прижились, у-уже почти людьми стали.

Замолчал водяной. Поглядел в пустую чарку, будто искал там что. Продолжил:

– Так было надо. Потому-у как терзал враг Ру-усь много веков. И лишь богатыри смогли дать надежду-у, примирить князей самоду-у-уров, прогнать врага. Ты, Неждан, что мне рассказал, то верно может быть. Знамо дело, чернокнижнику-у лиходею верить не след, да только теперь вижу-у я, что есть в тебе лихая кровь. Значит, правда.

– А раньше? – спросил я хрипло. Горло ожгло сухим воздухом. Я прокашлялся, повторил: – Раньше ты видел?

Водяной глянул на меня, верно считав злость.

– Не могу-у сказать, веду-ун. Мы дру-уг дру-уга совсем иначе чу-у-уем, да и много вокру-уг Небыли. Считай, под каждым ку-устиком моховичок, в каждых камышах шишига, на каждой ветке по ру-усалке. И не различаем мы меж собой дру-уг дру-уга как иное. Вас, людей, остро чу-уем: вы чу-у-ужие. А мы все часть мира. А потому-у как не выследить в озере каплю-у, так и не учу-уять чу-уток крови Небыли в Были. Коль не присматриваться. – Он внимательно посмотрел на меня, сморгнул. – А теперь вижу-у, Неждан.

Я покивал, глядя в землю. Попинал мыском недавно натянутой ичиги пепел костра. Пробормотал:

– Как же с этим жить-то? Делать что?

Водяной подплыл к самому берегу. Ткнул меня длинным пальцем в грудь:

– Ты не о себе ду-умай, веду-у-ун. Правда или нет тот заговор Ведаю-ущих, да только если сделали они это, то, знать, действительно беда на Ру-усь идет снова. Очень хочется мне, чтобы те Ведаю-ущие, что эту-у затею-у затеяли, ошиблись, чтобы неверно знаки прочитали, зря воду-у му-утя. Да только…

Он дернул обвисшими усами.

– Только на моей памяти Ведаю-ущие редко ошибались.

– Не время думать о себе? – спросил я, горько усмехнувшись.

Водяной усмехнулся в ответ:

– Ты веду-ун, Неждан. Вся твоя жизнь – не время ду-умать о себе. А лихо? Не выбрали бы Ведаю-ущие, пу-усть даже отсту-у-упники, то, что Ру-уси бы навредило. Значит, так надо было. Ты, веду-ун, свою недолю в долю оборачивать у-учись. В любом слу-учае от себя-то нику-уда не деться.

Мы вновь надолго замолчали, каждый думая о своем.

– Благодарю тебя, друже! – тихо сказал я. – Правильно ты говоришь, от себя никуда не деться!

Рыжие стрелы солнца залпом выпорхнули из-за частокола леса.

Начался новый день.