Перепутья дорог, фолианты в котомке

И чернила с пером, я оставлю потомкам,

И в руках старой мойры моя нить станет тонкой.

Собиратель историй, но с душою ребенка.

Мы шли по следу третий час.

Вечер уже полностью вступил в свои права, и теперь вокруг нас возвышались темные мрачные деревья. С трудом верилось, что еще совсем недавно эти страшные исполины, тянущие к нам острые ветви, весело шелестели сочной листвой.

Я взглянул наверх, туда, где алело истыканное черными пиками макушек небо. Надо было выйти на ребенка до ночи. В темноте по лесу блуждать – никакое чутье ведунское не поможет.

Перескочив через очередную корягу, я мельком кинул взор на споро вышагивавшую впереди Ладу. Маленькая, юркая, она ловко уворачивалась от веток, ныряла под раскидистые лапы елей, в последний момент перемахивала через коварные корни. Сейчас она походила на молодую рысь – сосредоточенная, опасная.

Ведунка цепко держала след. Да это было и нетрудно. Я, даже не особо прислушиваясь к чутью, остро ощущал стезю, по которой мы, как по нитке, пробирались через чащобу.

След детского ужаса.

– Сюда, – коротко бросила Лада и нырнула на неприметную, укрывшуюся между корявыми дубами тропку.

С Ладой я встретился случайно.

Так бывало уже не раз. Иногда нам доводилось вместе оказаться в крупных городах на богатых торжищах, куда стекалось много люда. Порой мы сталкивались в шумных корчмах, изрядно разбросанных по Руси. Или же натыкались друг на друга, влекомые слухами о проделках нечисти. Так приключилось и теперь.

Я бродил в окрестностях Опашь-острога, изнывая в местных болотах от поисков обезумевшей по весне кикиморы, когда до меня дошли недобрые слухи. Где-то под Орью в одной из деревень стали пропадать дети. Поначалу, конечно, думали на лес – мало ли несет в себе бед дикая чаща. Полна земля наша лютыми тварями, волками да рысями. Ходили мужички местные в буераки ближайшие, да только не нашли ни косточек, ни одежек. Волчищ, конечно, окрест повывели для порядку, да только детишки и дальше исчезали. Раз в месяц-два по ребенку. Ясно было, что дело недоброе. То ли стрига душежорка завелась, то ли бука…

В любом случае надо было двигать туда, к тому же от болот, где я сейчас томился, до Ори было не более недели спорого ходу. А потому, усмирив наконец разбушевавшуюся болотную дуреху, я первым делом направился к той злосчастной деревне.

Когда добрался до села, что носило гордое название Вересы, не очень удивился, застав у местного головы Ладу. Ведуны часто спешат на помощь, коли поблизости оказались, не оставляем мы в беде люд простой. Да и свой интерес имеем, конечно, мало ли какая Небыль попадется, что узнать нового.

Лада, увидав меня, кинулась обниматься, не скрывая радости. Я и сам, чего таиться, был счастлив вновь встретить эту веселую девицу. Наши случайные встречи, хоть и недолгие, полнились светлой тишиной близких сердец, беседами родных людей и молчаливой печалью расставания. Мне всегда приятно было провести с ней пару дней после окончания ведунского дела, отвлечься от мрачных, одиноких будней отшельника. Под недоуменным взглядом старосты, тучного коренастого мужика с нездоровым красным лицом, мы обхлопали друг друга по плечам, выбили из кафтанов изрядно пыли да и порешили разобраться с делом вместе.

Одна голова хорошо, а две лучше.

Пару дней мы с Ладой провозились в поисках хоть каких-то следов. Ставили манки-капканы, допытывались до домовой нечисти по подворьям, обрядили дворы да дороги, засекая ножами пороги и сыпля золу за печи. Ничего! Деревня, как назло, оказалась широкой, десятка три дворов, а потому искать хоть малейший признак можно было долго. Само собой, первым делом кинулись мы по домам пропавших детей. Тяжко на сердце, когда выспрашиваешь серого молчаливого отца да заплаканную мать, бередишь по новой свежую рану. Тяжко, да надо. Но ничего путного не могли сказать убитые горем родичи, ничего внятного не могла поведать и нечисть запечная. Да и само наличие мелких домашних небыльников служило ясным сигналом, что никакая пакость тут не обреталась. Коли дрянь вроде стриги или буки повадится, то подворная нечисть от нее сторонится, прячется. Потом никакими наговорами кикимору из-за трубы не вытащить.

Дело встало намертво.

В тот день сидели мы с Ладой на завалинке возле одного из дальних подворий, близких к лесу. Понуро молчали. Я бездумно выписывал в пыльной земле знаки кончиком посоха, ведунка же долго уже смотрела на веселящихся неподалеку от речушки детей.

Шумная ватага ребятни самого разного возраста беззаботно веселилась, играя в какие-то свои неведомые взрослым игры. Бегали, орали, топали босыми ногами по мосткам, шлепали по воде хворостинками. И не было им дела до злобы и ужасов этого мира.

Хорошо быть дитятей.

– Смотри! – Лада вдруг больно толкнула меня локтем вбок. Вздрогнув, я дернул посохом, чем испортил красиво нарисованный значок, недовольно и вопросительно воззрился на девицу. Она же, не сводя взгляда с ребятни, лишь выразительно кивнула в их сторону. Смотри, мол.

Я проследил за ее взглядом.

Долго смотрел, пытаясь найти что-то таинственное. Нет, дети как дети. Каких валом в любом селе носится по окрестностям. Играют, кричат, дерутся шутливо, озоруют.

Не сразу, ох не сразу, но что-то стало мешаться в этой беспорядочной возне. Будто соринка в глазу. И не понять же попервой, не уловить. Пытаешься ухватить взглядом, а ускользает. Раз, другой. И лишь после изрядных усилий удалось.

Малец.

Один из всей этой детской толпы. Такой же, как и остальные. Лет десяти, наверное. Одет лишь в изорванную рубаху не по размеру, подпоясан старой веревкой, босой, как и все. Русая копна нечесаных волос торчит соломой. А ниже…

Глаза мальца.

Смотрит он на безумную ватагу детворы, что хороводом обволакивает его, укрывает от чужого интереса. Внимательно наблюдает за ребятней. Взгляд даже не взрослый, а скорее холодный. Рыбий, бесчувственный. И со стороны кажется ведь, что и в играх участвует, и беснуется, а нет: приглядишься – и ясно. То тут ногой топнет, то там ручкой махнет, но так, лишь чтобы создать видимость.

А сам глядит.

– Странный малец, – глухо проговорил я, разом забыв про обиду за испорченные закорючки и стараясь не упустить из вида подозрительного ребенка. – Не нежить точно, те днем ходить не смеют. Оборотень?

Лада лишь отрицательно покачала головой. Нахмурилась еще больше.

– Нет. Они к людям боятся ходить так близко. Сам знаешь, Неждан, им железо заказано, а в любом селении оно на каждом шагу.

Она насторожилась, хлопнула себя по лбу. Тут же поправила съехавшее от удара очелье:

– Дурни мы с тобой, бредни тугоумные. Сидим у окраинного дома и ничего не чуем!

Я кивнул. Ну да, мол, не чуем.

И только спустя миг понял. Не чуем.

Ничего.

Нет в доме за нашими спинами нечисти. Вообще никакой. Живут в доме люди, обитают, а никакой самой завалящей кикиморы при них нет. Ни хлевничка, ни овинника.

Пусто.

– Вежом! – одними губами прошептал я.

Лада кивнула.

Гнусная нечисть поселилась в этом доме. Вежом-подменыш. Тварь, которая убивала ребенка, принимала его облик и обустраивалась под родительским покровом. Обиталась там, кормилась сыто, постепенно высасывая жизненные силы из отца с матерью. До тех пор, пока не становилось подозрительно, отчего дитятко не растет, не крепнет, в одной поре обитает годами. Или же пока несчастных родителей не сносили в домовину на краю леса, ягам на поживу. Иная нечисть бежала от вежома, не могли они жить под одной крышей с изводящим род существом. Даже домовые в подпол уходили, не способные вынести присутствия подменыша. Потому и не почуяли мы ничего – не было нечисти поблизости.

– Но… – Я озадаченно почесал щеку. – Вежом не похищает детей. Эта тварь таится, дабы себя не выдать. Даже про гибель ребенка, которым он прикинулся, никто не ведает – потому как для остальных и не пропадало чадо.

– Правду говоришь, ведун, – задумчиво кивнула Лада. – Да только он один из немногих небыльников, кто в Были может спокойно годами обитаться за счет своей личины человеческой. А так… может, он…

Она не успела договорить, осеклась, потому как странный малец не терял времени даром. Сейчас он, чуть отойдя от общей ватаги, уже о чем-то заговорщически шептался с одним из малышей, белокурым лопоухим мальчонкой лет шести. Очень активно и увлеченно что-то втолковывал ему. Спустя миг малец радостно кивнул, и оба они двинулись по мосткам на другой берег реки.

В сторону леса.

Никто из ребятни даже не обратил на них внимания.

Я крепко сжал посох, не сводя глаз с удаляющейся пары детей.

– Идем! – кивнул я.

Но Лада уже была на ногах, жадно втягивала носом воздух, будто принюхиваясь.

Детей мы нагнали через полчаса, выскочив следом на небольшую поляну. Ох и быстр был подменыш, шустро уводил жертву. Так шустро, что мы еле поспевали почти бегом.

Когда мы с Ладой вышли из кустов на залитую ярким, слепящим солнцем опушку, вежом со своей жертвой был уже почти на другом ее конце. Собирался нырнуть в чащу. Не успел.

Я резко окрикнул детей. Громко, больше чтобы привлечь внимание лопоухого малыша. Нет у подменыша власти морока, а потому, скорее всего, вел он мальца, наобещав вкусные ягоды да интересное приключение. Чем угодно можно затащить ребенка куда надобно, хоть в Пограничье. Посему надежда моя была, что дитя, увидав взрослых, да еще и ведунов, осадится, забоится ослушаться.

– А ну, детвора, куда это вы собрались? Не знаете, что одним в лес ходить не след? Старших не слушаете?

Малыш обернулся, остановился, испуганно и виновато потупился, разглядывая сочную траву под ногами. Развернулся и вежом. Зорко, хищно. Зло уставился на внезапных преследователей, но, увидав ведунские очелья, чуть присел, попятился. Что-то подсказывало мне, что будь на нашем месте простые люди-заброды, случайно наткнувшиеся на детей, остаться им на этой полянке бездыханными.

Смятение подменыша, впрочем, было недолгим. Взяв себя в руки, он решил играть роль до конца в надежде запутать нас или хотя бы оттянуть время.

– Ой, дядечка, тетечка, напужали как вы нас. Кто ж так подкрадывается? Я уж со страху подумал, что лихие люди, разбойники, про каких мне матушка сказывала, на нас напасть хотят. Сгубить хотят. А то не душегубцы, то добрые ведуны. А то мы с Нятей напугались, ох, напугались…

Все то время, что хитрый небыльник стрекотал, будто молодая сорока, он медленно пятился в сторону дальнего края полянки, потихоньку, но настойчиво утягивая за рукав продолжавшего понуро молчать малыша. Шажок за шажком.

Еще чуть – и нырнет в густой кустарник, утянет туда мальчонку, не сыскать.

Лада успела раньше.

Все то время, пока болтал коварный вежом, ведунка не медлила. Незаметно вытащив из походной сумы сухие листья смородины, сгребла их в кулак и шептала на них наговор. Волшба ведунская небыстра, требует подготовки, обряда правильного, но сейчас хватило и пары минут да излишней словоохотливости подменыша, чтобы накинуть обличающий наговор.

Не успел вежом дойти до спасительных кустов. Выбросила Лада вперед руку, выкидывая вперед сухие, ломкие листки. Крикнула последние слова наговора, скрепила отборной бранью. Полыхнула в воздухе смородина, кинувшись яркими даже при свете дня искрами к сжавшемуся небыльнику.

Я мельком позавидовал сноровке молодой ведунки – так быстро и умело сотворить снимающий личину наговор, любо-дорого было смотреть. Вежом меж тем страшно зарычал, завыл.

На наших глазах образ ребенка стал оплывать, меняться. Уходил загар детской кожи, сползала с босых ног пыль, выцветало путаное сено волос. Даже длинная, по колено, рубаха и веревка оказались мороком, дрожали, искривлялись. Вот уже пальцы ребенка стали удлиняться, заостряясь кривыми черными когтями. Кожа обретала неестественную бледность, даже синеву, такую чуждую под лучами солнца. Глаза заблестели желтыми влажными блюдцами, а из покрытого струпьями лба пробились сначала робко, но потом резко, разом две сухие, похожие на рожки ветки.

Лопоухий малыш, вместе с нами с ужасом наблюдавший за преображением подменыша, с испуганным вскриком отшатнулся от недавнего друга.

Обычно нечисть, не обладающая великой силой, при своем разоблачении старается улизнуть, а уж тем более против пары ведунов. На это и был расчет Лады – показать мальцу истинное лицо подменыша, дабы не мог он дальше заманить того посулами. Испуганный ребенок никогда за таким страхом добром не пойдет. Но то ли вежом сдуру решил рискнуть, то ли действительно чья-то злая воля была властна над ним, но небыльник вдруг резко схватил заоравшего от ужаса мальца, легко, будто куклу, закинул на плечо и рванул в чащу.

С миг мы стояли, оцепенев и слушая удаляющийся детский крик, после чего рванули следом.

На ходу Лада уже вышептывала следящий наговор, наматывая на палец невесть откуда взявшуюся красную веревочку.

– Не упусти! – выкрикнул я.

Ведунка лишь кивнула, и мы вломились в дикий лес.

Мы шли по следу третий час.

Внезапно я ощутил, что нить детского ужаса разом оборвалась. Скорее всего, ребенок или лишился чувств, или был одурманен (о другом, гораздо худшем варианте, я думать себе запретил). След стал быстро таять, растворяться, теряясь в бесконечных зарослях.

Я одним прыжком опередил замешкавшуюся Ладу, напряг все свое чутье. Хотя след малыша почти испарился, оставался шанс найти самого подменыша, коли он не ушел далеко. Да, ведуны не способны ощущать присутствие активной Небыли на большом расстоянии, но, если вежом хоть чуть задержался, у нас был шанс.

Я ринулся дальше сквозь бурелом. Скорее наугад, совсем не уверенный в верности направления, но нам повезло. Не прошло и минуты, как среди иссиня-черных веток в прорехах мелькнул сначала робко, а потом все ярче желтый огонек.

Костер?

Но нечисти ни к чему огонь, а кое-кто его даже и сторонится. В целом, небыльникам людские блага без надобности. Хоть часто они и подражают в одеждах и повадках нам, но такие вещи, как тепло, еда или сон, им зачастую просто чужды. А потому…

Я мельком глянул на ведунку. Лада лишь кивнула, соглашаясь. Будто прочитала мои мысли.

Значит, подменыш исполнял чью-то волю, когда похищал детей. И это была воля человека. Того, кому нужно тепло и свет огня темной ночью. Чернокнижник? Босорка?

Сбавив быстрый шаг, тихо, стараясь не шуметь, мы стали пробираться дальше. В груди колотило то ли от недавнего быстрого бега, то ли от волнения.

Я ошибся, когда подумал, что впереди маячил костер. Скоро мы вышли к небольшому холму, древнему, просевшему, сплошь изрытому мшелыми кривыми корнями. Сию лесную прогалину окружал редкий покосившийся заборчик, сделанный неумело и уже не выполнявший своего прямого назначения. Впрочем, этого было и не нужно – почти на каждый колышек были насажены белеющие в сумраке черепа. Много, очень много. Вереница чудовищных украшений улыбалась на нас десятками зубастых оскалов. А потому как, увидав его, только безумец мог бы подумать перемахнуть через страшное препятствие и пройти дальше, к низкой хижине, из окошка которой брезжил свет. Сама хибара, которую нельзя было назвать ни полноценной избой, ни землянкой, наполовину уходила краями скатов крыши в землю, но верх ее резко устремлялся к небу. Вся небрежная, заросшая кустарником, то здесь, то там приваленная сухими корягами, палыми еловыми ветками, она напоминала больше берлогу, чем жилище. Но одного взгляда на густую поросль жухлых, болезненных на вид лопухов хватило, чтобы понять, что мы у дома колдуна. Верный признак.

Прислушались.

Нет, ничего. Лишь тихое перешептывание леса от гуляющего меж деревьев ветерка да далекое уханье филина.

Я шагнул было вперед, но Лада схватила меня за рукав. Шепнула:

– Негоже соваться к лиходеям без гостинца!

С этими словами она полезла в свою котомку.

Я невольно тронул рубаху на груди. Там, где у сердца таились заветные обереги, часто нанизанные на крепкий шнур. На все случаи жизни носит при себе любой ведун такое – от серьезной напасти не спасет, тут уж средства посильнее нужны, но злое слово или волшбу отбить может.

Лада же долго копошилась в поклаже, тихо ругаясь, видать, в сгустившейся темноте непросто было найти заветное. Но спустя пару минут с гордостью извлекла наружу свой «гостинец» – махонький, не больше ладони, туго сплетенный из волос венок, пронизанный несколькими длинными иглами. Я сразу признал «Венец ворожея» – простенький оберег, который при должном наговоре тем не менее какое-то время мог защитить от почти любой волшбы.

«А ведунка молодец, запасливая, эвона сколько таскает с собой», – подумал я с легкой завистью. Сам то я, несмотря на все понукательства старых ведунов, так и не приучил себя заготавливать в странствиях подручные обереги.

Лада поднесла волосяной обруч к губам, быстро-быстро зашептала над ним нужные слова, тронула им меня и себя, после чего запрятала сзади под отворот пояска. И подмигнула мне.

Пошли, мол.

Осторожно, поминутно прислушиваясь к тишине дома, прощупывая бережным словом, нет ли силков или злых чар-ловушек, мы отыскали наконец в покосившемся заборе не менее корявую калитку. С каждым шагом приближаясь к хибаре, я все сильнее ощущал присутствие подменыша, теперь я был точно уверен, что вежом внутри.

Продравшись через чахлые, дурно пахнущие, будто гниющие, лопухи, мы притаились у самой двери. Тяжелой, массивной, потемневшей от влаги леса и времени.

Кивнули друг другу и вошли внутрь, разом отворив жутко заскрипевшую дверь.

Внутри хижина была такой, как я и ожидал. Типичный схрон колдуна. Доводилось мне видеть пару подобных обиталищ за время странствий. Один раз в сопровождении княжьей дружины при облаве на местного чернокнижника в лесах близ Ишем-града. Другой же раз наткнулся я на заброшенную избу в глухом ельнике, заплутав возле перевалов у Силяжь-острога, видать, черный колдун давно сгинул и пустое жилище просто постепенно пропадало в глуши.

Кое-как сложенные бревна стен почти полностью были скрыты за самого разного рода пучками трав, черепов скота и птиц, связок грибов, смрадных кусков содранного меха и самых разных колдунских завязок и амулетов, котелков и крынок. Заместо привычного дощатого пола стелилось густое покрывало мха, кое-где по углам торчали группки бледных грибов. Убранства домового почти не было – лишь пара гнилых бревен-палышей, служивших скамьями; кое-как сложенная, закопченная до черноты печь, уходящая трубой под резкие своды крыши; несколько массивных древних сундуков по углам да тут же лежанка, заваленная шкурами. Вот и все.

Ах да, и, конечно же, посреди хижины возвышался громадный серо-зеленый пень, раскидавший по сторонам корни, будто паук лапы. Главное место – алтарь чернокнижника. Тут колдун приносил жертвы, творил свои черные обряды, варил зелья да готовил волшбу.

А на пне-алтаре лежал в беспамятстве давешний лопоухий малыш. Над ним возвышалась сухая фигура в черных одеждах, подле которой суетился взволнованный подменыш.

Колдун вздрогнул, явно не ожидая гостей. Поднял голову.

Мы узнали друг друга сразу.

В хижине напротив нас стоял тот самый любитель кузутиков, встреченный мной в одной из питейных, казалось, вечность назад. Узкое горбоносое лицо, серые глаза, угольная взлохмаченная борода. Тот самый излишне осведомленный колдун, знающий про тайные замыслы Ведающих, родство лихо и много чего такого, что простому чернокнижнику знать не положено.

Испуг на лице лиходея почти мгновенно прошел, сменившись привычной глумливостью. Отвлекшись от своих дел, он в притворной радости раскинул руки, заорал:

– А, Неждан! Вот уж не ждал. – Он хохотнул от своей прибаутки. – Не думал я тебя так рано встретить. Смотрю, и ведунку молодую привел. Ах, краса! Здравия тебе, любава.

И вдруг разом повернулся к прячущемуся за его полами вежому, внезапно страшно изменившись в лице. Прошипел:

– Привел выследков, керасть!

Мы даже не успели спохватиться, как колдун резким движением руки махнул перед подменышем, взметнулись черные крылья рукавов, блеснул кривой нож, на миг явив миру медное лезвие. Мелькнули на острие отблески чадящих лампадок, страшно взвыл вежом, скорчился. Повалился на пол, забившись в диких судорогах, будто обуянный, царапая себе голову, извиваясь.

Стоял над ним чернокнижник, спокойно наблюдая, как все тише скулит подменыш, все реже содрогается его тело, истончается, проседает сквозь мох, исчезает. Совсем пропал вежом, не осталось ничего, кроме двух рожек-веточек, обрубленных одним махом. Мы с Ладой невольно переглянулись, разом приметив такую деталь борения против подменыша. Что поделать, ремесло ведуна накладывает свои отпечатки.

Колдун же, вернув себе самообладание, обернулся к нам. Он вновь был радушен и приветлив.

– Трудно найти хороших услужников. – Я с опаской теперь следил за его руками, где в рукавах прятался кинжал.

– Верни ребенка, – хрипло сказал я, хмурясь. – Верни добром! Не будет тебе теперь покоя. Ясно, что ты детей сгубил, не скинуть уже это на нечисть. Будут за тобой по пятам идти, везде по земле Руси искать будут. Но сейчас уходи, коль отдашь малыша!

– Хорошее предложение, ведун, – беззаботно улыбнулся колдун, медленно двигаясь вокруг пня. Тронул мимоходом плечо тихого, недвижного ребенка. Мы с Ладой разом подались вперед. Одна мысль сейчас была у нас – уберечь дитя. Незнамо, что на уме у чернокнижника, а потому первым делом забрать малыша. А там уж посмотрим, как повернется судьба. Судя по ехидной ухмылке лиходея, он прекрасно понимал это. – Хорошее. Но у меня свои планы.

Он уперся руками в пень, склонился над ребенком, будто прислушиваясь к мерному детскому дыханию.

– Времени у меня немного, ведун. А планов громадье! Величие! – Голос его стал меняться, набирать силу. – Величие ждет меня! Вечное!

Раскатисто прогрохотали его слова под сводами хижины. Дрогнули языки пламени в лампадках, зашумел ветер в печной трубе.

Я же, не особо обращая внимания на постепенно впадавшего в экстаз собственных мечтаний колдуна, мельком глянул на Ладу. Она коротко кивнула, показывая глазами перед собой. Ее план был предельно понятен и прост: грубой силой кинуться на лиходея, повалить, прибить к земле. Наши наговоры и волшбы против нечисти тут были бесполезны, но и колдун, коль решит остановить нас своей ворожбой, тоже разобьется о заготовленный гостинец Лады. А потому оставалось лишь, как в молодецком бою, решать все скоростью, сноровкой да силушкой. Хоть я и не отличался богатырским станом, а Лада и вовсе была не больше подростка, но и чернокнижник выглядел щуплым, сухим.

Чуть выждав, когда увлекшийся рисованием своих великих планов колдун отвлечется, мы рванули вперед…

И не смогли сдвинуться с места.

Поначалу я с недоумением подумал, что чернокнижник все же умудрился накинуть на нас чары, пробив обереги, но спустя миг понял, что все гораздо проще. Почти мгновенно перехватило дыхание, грудь сковали крепкие объятья чьих-то рук. Намертво держали, не разорвать.

Я дернулся раз-другой и перевел взгляд на Ладу. Она тоже была в плену – обоих нас цепко держали два мертвяка. Пустые глазницы, ввалившиеся щеки с сухой пергаментной кожей, безвольно обвисшие рты и железная хватка. Какая бывает только у нежити – чуждая, искаженная сила. В нос резко ударил запах сухого тлена.

– Ах да, – вдруг прервав свой величественный монолог, спокойно обратился к нам колдун. – Сейчас у меня небольшая… затея с этим дитятком. А чтобы у вас, горячие головы, не возникло желания со мной раз на раз выходить силушкой меряться – мои подручные вас чуток попридержат.

Он вновь замер перед пнем, широко расставив ноги и явно готовясь к какому-то обряду.

– Это ненадолго, гости дорогие. А после уже подумаем, что делать с вами, ведуны. Сгубить вас, конечно, нельзя: Уговор между Былью и Небылью и нам до поры чтить надобно, – а вот на каком на погосте оставить, чтобы случайная нежить потерзала, то вполне. Хотя тебя, Неждан, трогать не буду. Все же лихий сын… – Колдун уже больше бормотал. Он сосредотачивался, уходил в себя, в ритуал. – А девку… девка не нужна…

В бессильной ярости мы с Ладой тщились вырваться из хватки мертвяков-умранов. Куда там – не под силу простому человеку разомкнуть такие путы. В злом порыве Лада крикнула пару матерных укоротов на нежить, державшую меня, но впустую. Мертвяк даже не шелохнулся – явно лиходей защитил своих рабов. Да и вообще Слово плохо действовало на примитивную нежить из покойников.

Так мы и стояли, почти обвиснув на руках умранов, с отчаянием взирая, как колдун готовится к чему-то страшному.

А чернокнижник уже читал свои наговоры.

Губы его быстро шевелились, шепча череду нужных слов, вплетая силу, единственный смысл. Глаза его широко открылись, впился он взглядом в ребенка, не отрываясь от тела малыша. Руки чернокнижника жили своей жизнью: из широких рукавов возникли сначала куски бересты, испещренные угольными каракулями знаков, легли на пень; следом оттуда явились свету три пучка сухих трав, невиданных даже мне, упали поверх бересты; а за ними…

Колдун продолжал доставать и раскладывать из недр рукавов (бездонные они у него, что ли, будто зоб у Коловертыша?) самые разные предметы для обряда, составлял их в единственно нужном положении на пне, не прекращая ни на миг плести узор слов наговора. Вспыхнули трескучими искрами воткнутые в щели пня лучины. Вылезла мягко из-под ткани на запястье тусклая кривая змея.

Нож.

Бормотание колдуна становилось быстрее, громче, превращаясь из бессвязного потока в осмысленную речь. Голос его вновь нарастал, как при недавнем запале. Уже можно было разобрать обрывки наговора.

Со стороны, рискни приютиться в ночной страшной хижине простой путник, могло показаться, что колдун перебирает разрозненные нелепые слова. Но мы с Ладой сразу почувствовали знакомый ритм наговора. Здесь не имели значения сами слова, их порядок и смысл, главное в волшбе – чарующая, уводящая в беспамятный транс ритмичность. Она вгоняет говорящего и слышащих в пограничное состояние между Былью и Небылью, чтобы сказанное, пусть даже и внешне пустое, обрело силу. Как-то старый Баян, находясь в добром расположении духа, рассказывал нам, что где-то колдуны придумали свое черное наречие, с помощью которого творили злую волшбу. Поведал старик про то, усмехнулся, пожевал ус и добавил: «Неважно, дитятки мои, каким словом вы творите волшбу наговорную, хоть псом войте. Да только верный ритм взовет к силам, нужно подобранная мощь или шепот голоса отзовутся правильно. А что получится у вас… то от человека зависит. Нет ни злой волшбы, ни доброй. Нет в природе тех сил таких понятий. И самые лютые чернокнижники простое русское слово пользуют в делах своих… и мы. Что на сердце – тем и обернется».

Пока я, уже даже не пытаясь высвободиться, вслушивался в отголоски памяти, заодно судорожно стараясь вспомнить хоть какое борение, чернокнижник уже набрал полную силу. Голос его то громыхал, то резко падал в хриплый шепот. Он брызгал слюной, глаза его закатились. Воздев к закопченному потолку клочковатую бороду, он выплевывал фразы, раскачиваясь в такт наговору.

Я не сразу сообразил, что в этот ритм вдруг исподволь, вкрадчиво, еле слышно стал вплетаться второй голос. Тот, который я теперь узнал без промедления. Голос-насмешка, голос-власть. Принадлежавший одноглазой рогатой твари из далеких Ночевьих заводей.

Это стороннее шуршание ненавязчиво вплеталось в моей голове в наговор колдуна, ложась стройно и плавно:

И я вдруг решился! А почему нет? Не раз эта дурная сила приходила мне на помощь, незваная, выручала меня. Пусть дареная, пусть чужая, но она была. Хоть от лиха, хоть от самого Кощея, а чего добру пропадать?! Все одно уже хуже не быть, и сейчас я готов был отдать что угодно, лишь бы спасти этого малыша, распластанного на пне. Невинного ребенка, приговоренного прихотью безумного колдуна к участи жертвы. Если есть во мне дар чужой, так пусть поработает во благо! А иначе пропади все пропадом!

Я не знал, как призвать мне эту силу, – обычно она накатывала внезапно, без предупреждения. Ее суть отличалась от привычных мне обрядов и наговоров ведунов, где важны были подготовка, внимание к порядку обряда и ритуал. Я не знал, что делать, а потому просто стиснул зубы и страстно, отчаянно возжелал того, чтобы она явилась. Чтобы накатила гулкая теснота, мир схлопнулся до узкой прорехи события и зашептал насмешливый голос.

Ну!

Давай же, клятый дар! Иначе и не нужен ты мне!

И вдруг нашло. Так легко, что я, не ожидая подобного, готовый к превозмоганию и борьбе, даже растерялся. Просто мир, громадный, бескрайний наш мир, собрался вокруг лесной хижины колдуна, замер в ожидании, навалился всем своим могучим весом на мои плечи.

Не разумея, что делать дальше, я смотрел на почти беззвучно бормотавшего свои наговоры чернокнижника. Я едва слышал его, будто из-под воды.

Ждал, когда насмешливый голос вновь начнет свои скороговорки, но давящая тишина внутри оставалась безмолвной. Отчаявшись, я глухо зарычал от бессилия, но тут в голове раздался знакомый голос:

– И чего ты ждешь? За тебя все делать? Э, нет, дроля, сам вызывался – сам и ворожи!

Хихикнул, и нет его.

«Сам, говоришь?» – зло подумал я. И тут же почувствовал, как во мне распаляется жар безудержного веселья. Сердце радостно заколотилось, захватило дух. В пальцах запылал невидимый огонь.

Я засмеялся, звонко и искренне, не обращая внимания на испуганную Ладу, на безучастных мертвяков, на продолжавшего волшбу колдуна.

И крикнул:

Чернокнижник осекся, запнулся. Стал недоуменно моргать, выпадая из своего ритма, из ворожейного дурмана. Поводил непонимающе взглядом по хижине, пока не уперся в меня.

– Ты что это? – сипло гаркнул он.

Но я не слушал. Обуянный лихим задором, выкрикивал несусветную чушь, переплетая ритм черной волшбы под себя, меняя суть, переворачивая так, как нужно мне:

– Ты что творишь? – вновь закричал чернокнижник, но теперь истерично, испуганно. Он совсем забыл про свой обряд, про малыша, про все вокруг. В глазах его плескался ужас.

Растеряв все свое недавнее величие и игривость, он рванулся ко мне и зло зашипел:

– Прирежу! Лучше уж снова искать другого выкормыша Ведающих-отступников, нежели ты сейчас нас всех погубишь!

Он уже перебрался через пень и теперь быстро приближался ко мне. В руке крепко сжимал все тот же кривой нож. Нас уже разделяло с десяток локтей. Вот сейчас он дойдет и деловито сунет мне медное лезвие в живот.

Но мне было совершенно плевать. Я продолжал выкрикивать последние слова наговора, чувствуя, как меня почти полностью уже поглотил кураж, а резь в пальцах от огня стала нестерпимой.

Я улыбнулся колдуну и тихо щелкнул пальцами.

Непонятно откуда вдруг на мшелом полу взялся корешок. Совсем небольшой, выбрался из-под зеленого влажного покрывала, показал свету древесный, измазанный землей бочок. Да так невовремя, что чернокнижник разом налетел на него ногой, споткнулся, стал заваливаться вперед. И вроде не сильно – упади на колени, прими удар на руки о землю, побранись на содранные ладони, да и делов-то. Но тут, как на беду, обе веревки-подпояски от кушака запутались вокруг ног, плотно обмотали полы черного кафтана. Будто спеленали. А вторая рука, та, что пустая, без ножа, возьми да и отстранись в сторону. И вроде как равновесие ловит, а будто, наоборот, вбок тянет.

И нож кривой так неудачно вверх лезвием стал задираться.

Прям беда.

Я смотрел, как колдун падает. Медленно, будто в киселе.

Вот он валится мешком прямо на пол, прямо всем весом, не в силах сгладить удар. Вот рука с ножом хитрым ужом проскальзывает вниз под телом.

Прямо к горлу.

И я уже понимал, что еще миг, и медная полоска войдет по рукоять под куцую черную бородку.

Я очень этого хотел. Жаждал. Представлял пропавших, загубленных чернокнижником детей из Верес. Наверняка он совершил очень много зла. Наверняка.

Но я не смог. Не смог пересилить себя и убить человека.

Зная, что буду корить себя за это, но не в силах поступить иначе.

Легкое движение горячих пальцев, и лезвие ножа чуть уходит плашмя, мимо горла.

Рассекая до кости щеку колдуна.

Страшный крик, и мир тут же возвращается в привычную свою колею. Потеряв интерес к происходящему, он расступается от хижины. Исчезает духота.

Молчит внутри голос, но мне кажется, что я чувствую его довольное присутствие.

Корчится от боли на полу колдун, схватившись за лицо, заливая кровью мох.

Корчится.

Живой.

Почти сразу я осознал, что не ощущаю прежней стальной хватки. И действительно, умраны, потеряв веление хозяина, мигом освободили нас и теперь стояли безучастными истуканами, все так же бездумно таращась пустотой глазниц куда-то вдаль.

Не обращая внимания на чернокнижника, мы с Ладой кинулись в мальчишке на пне.

Убедившись, что малыш не пострадал от обряда, мы аккуратно снесли его с пня. Он все еще был без сознания, а потому я подхватил легкое детское тельце и быстро направился к выходу. Прочь из страшной хижины.

Когда мы были уже на пороге, в спину мне раздалось хриплое:

– Ты даже не знаешь, ведун, с чем играешь. Думаешь, раз сын лиха, то, как и оно, можешь играть с Былью и Небылью? Только лихо такое может, потому как чуждо ей все человеческое. Ты же запомни, Неждан. За все надо платить! И не всегда цена равнозначна будет…

Я не обернулся. Крепче сжал зубы и шагнул прочь.

Мы шли по лесу долго. Не было спешки теперь, да и до рассвета оставалось никак не меньше часа, а потому легко могли заплутать, оступиться или же вообще ухнуть в овраг.

Малыш у меня на руках, кажется, уже просто спал. Идя вперед, стараясь плечом придерживать ветки, чтоб не посекли мальчишку, я думал обо всем произошедшем. Когда лихое наваждение окончательно отступило, на смену ему пришло похмелье тяжких раздумий. Вопросы и сомнения теперь раздирали мою голову, норовя расколоть ее изнутри.

– А я сразу в тебе почуяла что-то… нечистое.

Не вмиг я сообразил, что Лада заговорила со мной. Ошалело глянул на нее. Моргнул. Она улыбнулась, подмигнула.

И мы тихо, чтобы не потревожить малыша, рассмеялись.

– Если то, что сказал колдун, правда, – чуть погодя уже серьезно добавила она, – если у тебя с нечистью родство, то не сторонись меня, Неждан. Я чем смогу – помогу.

И, потупившись, добавила свое любимое:

– Все же как родной ты мне стал.

Почему-то даже в предрассветных сумерках я был уверен, что она покраснела.

Постепенно лес редел, и вскоре мы уже различали меж стволов алые отблески. Светало.

Я вдруг встревожился, глянул вбок, на небо. Туда, где бледно-розовое зарево гнало прочь покрывало мрака. Никак не могло быть два рассвета.

Мы с Ладой переглянулись и, несмотря на усталость, ускорили шаг.

Чем ближе подходили к окраинам леса у Верес, тем яснее приходило понимание, что произошло что-то ужасное. Кругом уже разнесся запах гари, душный, едкий, а дым, как туман, плавал меж стволов деревьев. А когда мы вышли на опушку невысокого холма, с которого открывался вид на деревню, все стало окончательно ясно.

Верес больше не было. Лишь догорающее пожарище. Селение выжгли полностью. Острый запах гари резал горло, лез в глаза. Мы долго вглядывались, вслушивались, надеясь разобрать хоть крик, хоть плач, хоть зов помощи или суету тушения пожара.

Тишина.

Только гул затухающего жара.

– За все надо платить, – глухим, бесцветным голосом сказал я.

Лада промолчала.

Лишь положила мне на руку ладонь.

У меня на плече заворочался, просыпаясь, малыш.