Ночь сокроет то, кем стали мы.
Все забудь у высокой скалы…
Спит младенец, ночью оставленный
Для Владычицы-Луны.
Сыро ночью в лесной чаще. Сыро да зябко.
И не скажешь даже, что уже поздняя весна, – днем солнышко щедрое поливает все окрест, ласкает горячими лучами. Хоть рубаху сдирай да беги к речке плескаться. Кругом зелень сочная, травы благоухают, перезвон мошкары да гомон птичий. Но то днем. Все же не пришла еще пора летняя, не пропеклась-прогрелась Русь, а потому стоит наступить времени ночному, так сразу налетают ветра холодные, гонят дневное тепло прочь.
Вот и теперь не прошло и пары часов с последней зорьки (хоть и поздно темнеет), а я уже дрожал, с головой закутавшись в походный плащ. Благо плотная холстина всегда была при себе: бытие странника – оно такое, запасливости учит.
Зябко.
Или это от близости домовины так могильной стужей тянет?
Я мимоходом глянул на некое подобие избы, срубленной прямо посреди леса и громоздящейся на двух массивных пнях. Обычная покойницкая домовина, последний приют мертвеца. А порой и временное укрытие путнику от непогоды – покойнику-то все равно, а гость и обогреться может, и переночевать. А в благодарность, глядишь, гостинчик оставит, чтобы хозяину домовины в Лесу добром аукнулось.
Срублена домовина была не так давно. Бревна рядок к рядку, не рассохлись еще, не раздались от влаги да времени. Да и крыша ладная, мхом почти не поросла. Хорошее пристанище.
Впрочем, я не был тем самым случайным путником, бегущим от ненастья.
И оказался я здесь с совсем другим интересом.
Стараясь унять мелкий перестук зубов, глянул вверх. Сквозь густую путаницу листвы виднелись медленно плывущие по черному небу облака. Большие, разбухшие. Да порой проглядывала сквозь это течение полная любопытная луна. Зыркала вниз на небольшую поляну со старым гнилым пнем посередке, домовину с одного краю да странного ведуна, примостившегося у ветхой сосны.
Глядела и тут же пряталась игриво.
Усмехнувшись бледной дурехе, я вытащил руку из-под плаща, разжал ладонь и еще раз глянул на блеснувшую в ней серебряную бляху. С тусклого кругляша на меня глядело криво выбитое каким-то горе-мастером хмурое бородатое лицо. Чем-то оно походило на наставника Баяна. Только более суровое, что ли, грозное.
Символ предков.
– Надеюсь, сработает! – пробормотал я, пряча руку под плащ, и вновь глянул наверх.
До нужной поры оставалось не больше двух часов.
Странные дела в этих края случаться стали пару месяцев назад.
Точнее, сперва-то они никому странными не казались: ну, стал излишне озоровать дикий зверь в лесах. Не в диковинку такое: северные края Руси Сказочной лютые, глухие, много мест непролазных да опасностей. Так что жители разумно думали либо на волков, либо на медведя неугомонного. То скотину в поле порвет, то собаку из села утащит да удавит. Обычное дело, казалось.
До тех пор, пока не напал зверь на обоз. Мужички с торжища возвращались с Глума, уже почти до развилки добрались, где прощаться надо да по своим селам-деревням разъезжаться, как в окраинной чаще налетело на них нечто. Кобыл двух разом задрал, да так споро и люто, что лошадки ничего и понять не успели. Остальные кони-то с испугу понесли, разметали телеги по окрестностям. Мужики ж, кто на землю послетал, в ужасе диком бежать кинулись, да так и неслись кто куда не в силах обернуться, пока не попадали от усталости. Еле ушли.
Долго отпаивали потом бедолаг в корчме окружной деревни. Мужички дрожали мелкой дрожью и только мед прихлебывали. Но, как захмелели да поняли, что миновала доля страшная, стали баять, что напал, мол, на них дивный зверь – вроде волка он был, но громадный. Волчище! Не меньше медведя в холке. Да передвигался на двух ногах, будто человек разумный. А еще был на волке этом сарафан девичий, в каких молодки замуж выходят. Когда-то нарядный, по всему видать, да теперь лишь рванина грязная осталась. Тут мужичков-то, конечно, на смех и подняли. Хоть и клялись предками бедолаги да готовы были хоть сейчас клятву пред капищем принести, а все одно не поверили. Видать, крепко бражка на страх наложилась, что такое напридумывали.
И вроде как отсмеялись местные, отхлопали бедолаг-обозников по плечам да разошлись. А осадочек остался.
И пошли по ближайшим деревням шепотки да пересуды. Где у крайних выпасов снова теленка задрали, где ночью в хлев вломились да перегрызли всю птицу, где лошадку выпотрошили прям на пастбище. Пастушонок Емча из дальних Чеброт, говорят, видел волка в лохмотьях, что нес в зубах поросенка. А Федор-бродник, тот, что вдовец Яськи, он…
Ползли слухи, плелись сплетни.
В конце концов собрались старосты с окрестных деревень, стали думу думать, как зверя изводить. Потому как ни силки, ни капканы ту погань не брали, да и охотники-удальцы, что вызвались тварь выискать, так и вернулись ни с чем. Думали, да ничего путного не сообразили, кроме как идти к знахарке местной.
Всем собранием и пошли.
Знахарка Агнеша хоть и молодая была, а у всей округи славу добрую уже сыскала. Многих на ноги хворых да увечных ставила. Немало болезных детишек в печках припекла. А потому мужики со всем почтением к ней на поклон и явились, мол, помоги ты нам, укороти напасть. И скотину жалко, и, не ровен час, задерет зверюга кого из людей.
Покивала знахарка. Выпроводила селян на двор, наказала ждать.
А сама к лесу пошла.
Долго стояла у края поля перед частоколом деревьев, будто говорила с кем. А как вернулась, была бледна и понура.
– Я ничем помочь не могу, – негромко кинула. – Я лешему гостинцев давала, просила зверя дикого укоротить. Да только шепнул мне хозяин рощи, что не в силах он пособить… Ведуна вам надо.
Поднялась по ступеням своей избы, обернулась:
– Волкодлак это!
Тут мужики и ахнули.
Я как раз обретался в тех краях. Гонялся вдоль всей речки Полушки за одним хухликом. Водяной черт никак не желал угомониться и оставить в покое несчастного мельника. Пришлось наябедничать местному водяному, и только тот (за небольшую мзду) нашел слад с мелким пакостником. И потому, как прослышал о горе селян неподалеку, направился я туда. Тем более что это был отличный повод избавиться от бурной благодарности любящего излишне принять на грудь мельника и его не в меру расположенной ко мне дочки.
А потому уже через несколько дней я слушал сбивчивые и шумные рассказы всех старост округи, которых, видимо, хлебом не корми, а дай собраться на совет.
В том, что это был волкодлак, я почти не сомневался. Верил я даже не сколько словам селян, а рассказу знахарки. Девушка была явно умелая, пояснила все весомо и разумно. А чтобы быть полностью уверенным, поболтал я также с местной мелкой нечистью.
И оставалось теперь мне выяснить главное – волкодлак этот принужденный или же колдун. От этого зависело сильно борение с ним.
Холодный порыв ветра налетел внезапно, зашуршал листвой в кронах деревьев, мигом забрался под плащ, разогнав крохи тепла, что я так тщательно пытался сохранить.
Я кинул ветру наговор-пугалку, приправив парой слов крепкой брани для ясности, закутался еще плотнее.
Как сейчас вспомнилось мне родное капище. Вечер. Мы, молодняк безусый, рассевшиеся по скамьям, и мудрый Баян напротив. Вещает негромко.
Много нам рассказывали наставники про волкодлаков да прочих оборотней. Немало такой нечисти обреталось на просторах Руси. Разнообразны сии твари были как по природе своей, так и по сущности.
Рассказывали нам про берендеев – сказочных волшебников-оборотней, что обитали в зачарованных потаенных чащах. Не было в их владения ходу без приглашения, а коли кто забредал к ним да вел себя непочтительно – того обращали они в зверя неразумного. Сами же берендеи могли оборачиваться в могучих медведей. Были то великие колдуны, по силам волшбы почти не имелось им равных. Кто-то причислял этих оборотней к древним народам наподобие волотов или чуди, кто-то – к племени лесному. Неизвестно сие, да только нелюдимы были берендеи, не любили являться из своих заветных чащ.
Сказывали нам и про черных приспешников пагубы, что ради силы и славы выменивали свою душу-ведогонь на умения тайные. Некоторые из тех колдунов обретали силу оборотничества – могли они по собственной воле превращаться в волка или медведя. Для того втыкали в землю или пень нож. Коль с нужным наговором перекинешься-перекувыркнешься через нож тот, станешь тут же зверем. Творили они в обличье таком дела свои темные, кровавые, а после вновь человеком оборачивались.
Но были и оборотни, что против своей воли таковыми становились…
Немало истоптал я дорог, обошел деревень да обстучал дверей, вызнавая по крупицам слухов и пересудов детали. Выспрашивал я заодно у баб-сплетниц, коими полна каждая округа, не было ли с полгода-год свадеб шумных да с невестами-женихами завидными. Бабы любят посудачить, стали охотно болтать, что по весне было несколько свадеб. Одна в Верхних Плавунах, где кривой Пронька на вдове Апраксии женился… Потом была пышная свадьба у купеческого сынка среднего Тошки. Кажется, к нему из соседнего села сосватали дочку зажиточного бондаря Велеоку… Ах да, и была еще…
Замолчали болтушки, потупились.
Еще была свадьба молодого дружинника Любомира и местной красавицы Оляны. С детства они друг к дружке прикипели, да только молодца отец отравил в острог службу нести в дружине. Оляна-то хоть и завидная невеста, а всем отворот давала. Ждала любимого. И дождалась – вернулся Любомир, окрепший, возмужавший. Богатырь. Чего тянуть – сразу свадьбу и решили играть.
Пышны были гуляния, звонки были песни, горьки были слезы наемных плакальщиц, пенны были бочки да вкусны яства. Вся округа на той свадьбе гуляла. Явился на пир странный незнакомец. Хмурый, молчаливый. Глазищами куда зыркнет – там смех затихает, веселье гаснет. Но не гнать же гостя, для всех открыт дом в радостный день. Молча он сидел за столом. Не пил, не ел, здравицу молодым не возносил. А как молодые перед холмом предков над огнем руки переплели лентой, вдруг вышел вперед и крикнул что-то. Не понял никто, что за слова то были, но злом повеяло. Да и дурная примета во время переплетения прерывать обряд.
Старшие, само собой, кто за мечи, кто за ножи. Глядь, а того незнакомца и след простыл. Как не бывало. Поискали, конечно, поспрашивали друг друга, кто знал его. Да плюнули и забыли. Не портить же веселье…
Бабы-судачки перешли на шепот, переглянулись.
Да только говорили, что ровно через месяц в доме молодых нашли поутру Любомира с разорванным горлом. Будто псы или волки порвали. А жены его, красавицы Оляны, нигде не было. Думали, что в беспамятстве от страха бежала. По лесам поискали, но та как в воду канула. Сгинула, видать, в чащах непролазных.
Мужа в домовину снесли ягам на милость.
Погоревали. Да время идет, все лечит.
Внимательно слушал я баб, складывал в уме черепки разбитых событий. По всему выходило, что бродит по лесам заложный оборотень. Человек в обличье зверя, проклятьем заточенный.
Конечно, окажись это колдун-оборотник, то делов бы было раз плюнуть – выследить, где воткнут нож заветный, да навести туда дружину из ближайшего острога. А уж они знают, как с почитателями пагубы разговор вести.
Завороженный оборотень сильно усложнял дело. Но обороть зверя надо было, и, судя по всему, скоро. Не пройдет и года от наложения волшбы, как вновь захочет он крови человечьей испробовать. И тогда уж назад ему хода не будет.
По всему видать, тот незнакомец на свадьбе – злой колдун. Наложил он заклятье на невесту, уж чем-то не угодили молодые. Или же просто решил зло свершить – сгубить молодую семью – это милое дело для лиходеев.
Долго выискивал я ходки оборотня. Будто охотник матерый, выглядывал зацепки, учуять пытался нечисть. Путал следы зверь, большими кругами бродил. Промышлял волкодлак по всей округе, а потому куда мне пешему за чудищем угнаться. Но все же смекнул я, что в прошлом след искать надо. Выследил.
В луну полную зверь ходил к одной домовине. Была она возле села, где жили когда-то молодые. В самой глухой чаще стоит, подальше от любопытных глаз. Оно и понятно – странная смерть Любомира заставила срубить пристанище для покойника на отшибе. Мало ли. Чтобы не вернулся нежитью в село.
Вот туда и приходил волкодлак, выл всю ночь напролет жалобно. Да не подобраться.
Не поймать зверя по лесам. А потому стал я выжидать да готовиться, чтобы до следующей луны поспеть…
Первым делом заявился я к той самой знахарке, что мужиков ведуна искать и надоумила. Каждый знает, что у таких хозяек всегда запас трав да настоев огромный. Поколениями передают свои богатства-запасы да секреты. Сердечной оказалась Агнеша, допустила в свои потаенные закрома. Я хоть и считал себя в травничестве весьма искушенным, а все же при виде запасов деревенской ведьмы даже растерялся. Много здесь было таких трав, за которыми я бы годами ползал по всей Руси, если не за перевалы дивьих людей или Большого Камня. А о некоторых вообще только читал.
Знахарка, добрая душа, помогла отварить настой, что чутье звериное сбивал. Не пожалела для дела припасов заветных. Лишь робко потом спросила разрешения записать на бересте секрет сего отвара. Да я противиться не стал – коль знание добру послужит, уже радость.
В леске неподалеку нарезал я молодой березки и мастерил между делом оберегов от укуса лихого, от порчи колдунской. Мои-то охранки заветные тоже могли сработать, но и лишний раз уберечься не мешало. Немало рассказывали наставники про тех ведунов, кто в себя излишне верил, – никто из них до возврата в капище не дожил, все ушли в Лес.
Пока ждал срока лунного да готовился, остановился я в доме старосты при той деревне, откуда знахарка была. И все нужное под боком, и до селения, откуда, предположительно, оборотень родом был, не больше дня ходу.
Покопавшись в заметках Ведающих, стал я прикидывать, как мне сподручнее борение сладить. Самым верным способом было «прижечь» волкодлака серебряным кругляшом наговоренным. Такой благо у каждого ведуна при себе с самого капища – многой нечисти белый металл укорот дает. Да только не лежала у меня душа просто силою изничтожить зверюгу. А коли внутри девка та заложная?
Знал я, что буду искать способ попробовать спасти несчастную. Не первый год по Руси дороги топтал. Себя я знал. А потому копался в заветных записках, выискивал способы.
Да и измыслил один.
Была не была! А коль не получится или же зверь совсем опасным для меня станет, тогда и серебром выжгу.
С тем и пришел я к местному кузнецу. Рассказал свою потребу, мол, нож мне нужен большой, не меньше локтя в длину. И чтоб рукоять из осины.
Пожал плечами кузнец, тряхнул кудрявой головой.
– Сделаем, ведун.
А я, только произнеся вслух свой заказ, понял, что попросил-то, по сути, простой нож, каких он, небось, по семь в неделю кует. Для меня-то это будет заветное оружие супротив волкодлака, а для него железка как железка.
Весело от того мне стало. Надо же, как бывает, одна и та же вещь для кого-то безделица, а кому и важный укорот. Чудно!
Смастерил мне кузнец ладный нож. Не нож, загляденье. Его-то я и сел заговаривать три дня словом нужным.
А там уж и срок пришел на свиданье с оборотнем идти…
Я вновь проверил серебряную бляху. Нож проверять нужды не было – я, непривычный к оружию, всем боком чувствовал прилегающий к бедру металл.
Холодный ветер продолжал то и дело внезапно налетать, но я ему был даже благодарен – хоть немного уносил он нестерпимую вонь отвара, которым я загодя обмазался. Все то время, что я сидел в засаде, меня не покидало ощущение, будто вся округа чует острый запах, напоминающий смесь гниющего торфяника, свежераскопанного могильника и дыхания опивня после недельной попойки. И оставалось только надеяться, что древние ведающие были правы и каким-то невероятным чудом волкодлак меня не учует.
Со следующим порывом ветра я глубоко вдохнул свежего воздуха и тут же замер.
В густых черных зарослях с другого конца поляны послышался треск. Шум ломаемых веток стремительно нарастал, близился, и через мгновение на прогалину возле домовины выскочило чудище.
Надо сказать, я недооценил размеры волкодлака. В неверном ночном свете зверь казался просто громадным, никак не ниже рослого мужчины. Стоял он по-человечьи на задних лапах, весь поросший густой длинной шерстью, топорщащейся грязными клочьями. Из зубастой пасти свисал длинный острый язык. Волкодлак часто дышал, периодически шумно сглатывая. Между тем сразу приметил я на теле оборотня обрывки когда-то белого, видать, свадебного, платья. Которое, впрочем, уже давно превратилось в грязную мешанину рванья. На лобастой волчьей голове криво, через одно ухо, висел венок из жухлых уже трав, переплетенный яркими до сих пор лентами. Эти пестрые тряпки, нервно колышущиеся на ветру, придавали всему образу зверя какой-то нереальный, противоестественный дух.
Оборотень жадно втянул ноздрями воздух, стал принюхиваться. Глаза его полыхнули алым.
Я весь буквально вжался в ствол сосны за спиной, крепко, до боли в ладони, сжимая серебряный амулет.
Спустя неимоверно долгую минуту ожидания оборотень убедился, что никого рядом нет, успокоился.
«Не почуял!» – тихо выдохнул я.
Волкодлак же повел головой по сторонам, клацнул зубами, присел и протяжно завыл на выглянувшую в очередной раз луну.
И показалось мне, что в вое том столько было боли и безысходности, будто человек рыдает о горькой судьбине своей. Не вой – плач.
Я одернул себя – нашел время в тоску впадать.
Пора!
Понимая, что это самый подходящий момент, я рванул вперед.
Луна ярко освещала поляну, а потому я, не опасаясь запнуться о какой-нибудь коварный корень или пенек, бежал к зверю.
Оборотень, полностью поглощенный своим горем и, видимо, практически не различавший меня из-за отвара, не успел даже дернуться, как я был уже подле него.
Растерянности волкодлака мне хватило, чтобы схватить его и с силой вдавить серебряную бляху прямо в морду.
Меня оглушил жуткий вой.
Я вжал голову в плечи, зажмурил глаза, но продолжал прижимать заветный амулет, каждую секунду ожидая мощного удара, который отшвырнул бы меня прочь. Но серебро делало свое дело, волк почти сразу ослаб, повалился на землю и лишь продолжал выть от боли.
Я, осмелев, оседлал зверя, уже двумя руками вдавливая бляху в мохнатую скулу, как вдруг осекся.
Этак и убить можно оборотня. Хватит уже с него!
Я с трудом выдрал буквально впекшуюся в шкуру бляху и медленно встал.
Убедившись, что волкодлак достаточно ослаб и теперь лишь жалобно скулит, я неверной походкой двинулся к дряхлому пню в центре поляны. Опершись руками о влажную труху, постарался выровнять дыхание. После чего вытащил из-за пояса нож и со всей силы вонзил его в податливое дерево.
И вдруг осознал такую простую, но ускользнувшую от меня мелочь:
– Клопов мне за воротник! Все продумал! Отвар сделал, обереги смастерил, нож заговорил… – Я ругался уже в голос. – А кто эту зверюгу будет кубарем через нож перекидывать, подумал? В нем весу пудов шесть, а я ну совсем не богатырь!
Продолжая ругать себя на чем свет стоит, я не сразу сообразил, что за моей спиной мгновенье назад замолк скулеж.
Я со всей возможной скоростью развернулся, чтобы кинуться обратно, вновь придавить серебром волкодлака, но успел сделать лишь шаг.
Навстречу мне уже летела мохнатая, клацающая зубами ярость.
В грудь больно ударило. Меня одним махом ухнуло оземь. В глазах моментально поплыли алые круги. Я понимал, что будь зверь не так ослаблен амулетом и моими оберегами, лежать бы мне уже с разорванным брюхом, но оборотень, сбив меня с ног, теперь застыл, покачиваясь, в каком-то шаге. Хрипло дышал.
Собирался с силами.
И прыгнул вновь.
Каким-то внутренним чутьем я выставил вперед две ноги, вбил свои сапоги в брюхо уже навалившегося на меня волкодлака и со всей возможной мочи толкнул его, направляя всю мощь прыжка зверя через себя.
Совершенно истощенный, глядя на мир вверх ногами, я будто в мареве видел, как лохматая рычащая громадина перелетает через пень.
Через нож.
И за этот кувырок происходило чудо. Шерсть отваливалась со зверя крупными неровными пластами, тело оборотня стремительно уменьшалось, исчезали животные угловатые черты, бугристые мышцы сменялись на гладкую покатость кожи, плеснула по воздуху длинная волна русых волос.
Миг – и то, что только что было оборотнем, исчезло по ту сторону пня.
Охая и потирая ушибленную грудь, я кое-как поднялся. Долго-долго пытался удержаться на ногах – перед глазами все плыло, а в затылке ныло от удара о землю.
Наконец, собравшись с силами, я медленно побрел к трухлявой махине. Второй раз за эту ночь опершись о влажную древесину, заглянул за пень, на всякий случай держа перед собой серебряную бляху.
На земле, освещенная совсем потерявшей страх луной, лежала девушка.
В остатках разодранного когда-то белого платья.
Человек.
Я дал ей свой плащ.
Пока выбирались из леса, я пытался разговорить ее.
Она почти ничего не помнила из поры волкодлака, лишь обрывки кровавых всполохов жажды охоты. Последним ее осознанным воспоминанием было лицо любимого, искаженное ужасом и болью.
И кровь, пульсирующая из разодранной шеи кровь.
А дальше лес, лес, лес.
И лишь полная луна возвращала этот страшный обрывок памяти, и выл оборотень от горя и отчаяния возле домовины суженого.
Говорила она мало, отстраненно, все еще не осознав себя.
Я не давил.
Я оставил девушку у Агнешки.
Добрая знахарка приняла несчастную, выслушала мои наказания, обещала позаботиться об Оляне. Думали, может, отвести к родне ее, да только девушка воспротивилась наотрез: не сможет она в глаза смотреть селянам после того, что с любимым сотворила. Пусть и по чужой злой воле, а все ж своими руками. Уж лучше на отшибе сельской ведьме помогать, коль та приютит.
Агнеша кивнула: живи уж. Да и в ремесле лишние руки будут.
Уже почти распрощавшись, я вдруг вспомнил. Повернулся к Оляне, показал неумело на ее лицо, пробормотал:
– Ты теперь человек. Значит, это… через пару дней пройдет.
Девушка осторожно коснулась щеки, где густо алел круглый кровоподтек с явно различимым силуэтом хмурого бородатого дядьки.
Поморщилась от боли.