В сумерках углями раскален,

Выжег темноту дурным изгоем.

Когда неслась моя телега под уклон,

Я был спокоен.

Даже не могу сказать, что занесло меня в земли Рубежа. Бед накликано не было, никакого подозрительно мора, злодейств. Во всяком случае, ничего необычного для тех суровых мест. А так-то жестокости и печалей на Рубеже было с лихвой. Оно и понятно – самый край наших владений. Там, где сочные луга и густые леса сначала робко, а потом все больше сменяются выжженными степями, стоят наши сторожевые разъезды. Несут непрерывную службу, защищают нас от постоянных набегов степняков. Или от кого похуже.

Много зла хранит в себе палящая рыжая степь.

В пути я прибился к походному обозу, который выдвигался от ближайшего торжища из Емшан-острога к дальним заставам. Что-то дернуло меня, то ли интерес праздный, то ли жажда путешествий, да только напросился я попутчиком. Главный по обозу – Ростих, дядька крайне хмурый, битый солнцем и ветром – нехотя принял нежданную обузу. Не был бы я ведуном – идти бы по степи своим ходом. А так, принял, указал место на одной из повозок и как забыл про меня.

И вот третий день мы тряслись по ухабистым неверным то ли дорогам, то ли тропкам. Солнце, обычно ласковое в привычных мне краях, здесь жгло нещадно, и встретиться бы мне с полудницей, коль не сжалились бы погонщики, не одарили непутевого ведуна широкополой соломенной шляпой.

Жаркое лето палило здесь особенно яро. А ведь мы только выезжали к пограничным верстам: еще попадались небольшие, но сочные перелески, дубравки и чащи. До настоящей степи, бескрайнего ржавого моря, было еще пару дней пути.

Порой, когда обоз становился привалом, словоохотливые после сытного ужина купцы травили байки у костра, вспоминали походные приключения, пугали страшилками. Уютно и весело бывало в те часы у трескотни огня в неверной прохладе среди непроглядной черноты южной ночи.

Как я скоро выяснил по отъезде, Ростих со своими соратниками держали путь к самым дальним заставам, к диким местам, что звались Желявы степняки. Там, среди жухлого половодья трав, стоял твердыней Керста-острог. Как поведал мне один из наиболее разговорчивых попутчиков, острогом то место можно было назвать с натяжкой. Так, крепостца на пять башенок и десять дворов. Однако у местных заставщики пользовались заслуженным уважением, а потому к мрачному названию непременно добавляли «острог». Для почету ратникам.

Путь тот был рисковый, но делать нечего: кто-то должен свезти в дальние земли и товары новые, и свежие вести. За риск тот князь Самовлад, местный владыка, втрое платил.

Шел четвертый день пути. Дело близилось к полудню, солнце вновь распалилось не на шутку, расхлестывая лучи по выгоревшей коже тюков, по мокрым от пота рубахам путников, по лоснящимся крупам лошадей. Я сидел в одной из телег, развалившись между товарами и с тоской поглядывая на видневшийся неподалеку лес, непривычно густой и древний для этих краев. Мне казалось, что даже отсюда я ощущаю влажную прохладу, плещущую под теневой сенью могучих дубов, дуновение ветерка, блуждающего меж стройных осинок, далекий гул ручейка.

Чтобы отогнать одолевавшую дрему, я вновь пристал с расспросами к вознице, щуплому хитрому старичку Храбряте:

– И часто ты до степи ходишь?

Старичок, клевавший носом, только рад был почесать языком, чтобы не свалиться под колеса телеги.

– Так, считай, сколько себя помню, отец. Еще мальцом голозадым брали меня с собой братья. А как пришел их черед под руку с ягой к лесу вертаться, так уж сам ездил. С разными купцами. За разъезд к степям хорошо платят, отец!

Он усмехнулся и причмокнул на понуро шагающую лошадку. Я тоже хмыкнул, то ли подражая Храбряте, то ли от этого «отец», которым постоянно обращался ко мне с первого дня пути старичок, годящийся мне в прадеды.

– Копишь на что аль просто кладину схоронишь? – чуть погодя лениво спросил я. Обычно не лезу в дела других, да и не мог назвать себя никогда разговорчивым, но с полуденной дремой надо было как-то бороться.

Храбрятя повернулся, глянул на меня хитро, с прищуром:

– Поначалу копил, отец. Все думал, вот придет срок, осяду. Да в том же Емшане и осяду. Хозяйство заведу, лавку открою. Буду пряниками торговать. Жену в дом приведу, детишек сделаем. – Он хохотнул, по-молодому, лихо. – Из всего, отец, только детишек сладилось заделать. Понял я, что дорога мне мила, что в пути мне самое место. А потому детишкам и отдаю весь навар. Мне-то самому многого не надо: сапог подлатать да краюху хлеба. Ну и нож острый, без того никак.

– А нож тебе зачем? – брякнул я больше от пустой болтовни, чем ради интереса.

Старичок вновь глянул на меня, повернулся на облучке, оставив лошадь саму мерно вышагивать по дороге.

– А как же в степи без ножика-то, отец? – Он сидел, повернувшись ко мне, но смотрел куда-то вдаль. Блестели маленькие глазки на сморщенном, загорелом дочерна лице. – Старую подпругу править, мясо в котел порезать, от степняков случайных отбиться или…

Он нахмурился и закончил:

– Или в грудь себе воткнуть, коль на разъезд псоглавцев нарвался.

Я ошалело глянул на старика. Дрему как рукой сняло. То, с какой легкостью Храбрятя рассуждал о страшном деянии, о котором подумать зазорно, меня окатило испугом.

– Типун тебе на язык, старый дурень! – раздалось у меня за спиной. Ростих, подъехавший к нашей телеге конным, злобно проворчал: – Не поминай беды!

Он коротко свистнул, подозвав к себе двух всадников, молодых ребят Яря и Клемату. Парни промышляли охранцами обоза, а потому выполняли роль и дозорных, и, если надо, воинов. От лихих людей сгодится. Ростих махнул рукой туда, где впереди дорога, извиваясь, уходила за тот самый лес.

Проведать надо, мол.

Парни кивнули, поддали в бока своим скакунам и устремились в дозор, оставив нас в душном облаке пыли.

Хрустя на зубах мелкими крупинками песка, я все же решился спросить, повернувшись к Ростиху:

– Неужто правду говорят про них, что никого в живых не оставляют?

Про странный древний народ полулюдей-полусобак, что веками промышляют где-то там, в глубинах степей, я много слышал в капище, читал скудные упоминания в записях, но все больше склонялся к тому, что это байки людские. Мало знаний было про то. Дивно. Не оборотни, не колдуны, чрез нож скачущие, а племя. Крохи остались нам от древних народов, былины да сказки.

Ростих только зыркнул на меня, нахмурился еще больше, хотя, казалось, дальше некуда и брови его вот-вот вонзятся друг в друга. Но все же ответил негромко:

– Правду. – Он смотрел вдаль, следя за удаляющимися дозорными. – Пару раз мы видали разоренные псами селения и обозы. Не просто убивают они, а с потехой, долго глумятся над жертвами, прежде чем отпустить несчастных к ягам. Потому и ножик всегда при себе и у Храбряти, и у меня, и даже у младшего из нас, Прози.

Я невольно поглядел на идущую следом телегу, которой правил мальчонка лет семи от роду. На щуплой загорелой шее Прози болталась длинная кожаная тесемка с ножом.

– А одолеть их нельзя? В селениях и мужики есть, и ратники, – пробормотал я, не в силах отвести взгляда от раскачивающегося перед грудью мальчишки ножа. – С обозами, опять же, всегда охранцы едут.

Купец презрительно хмыкнул:

– Экий ты бойкий – «одолеть». Очень бойцы они умелые, бешеные, яростные. Один псоглавец трех опытных ратников стоит. А разъезды их обычно голов в десять – двадцать. Где ж ты на каждое подворье или обоз наберешь пять дюжин бойцов, чтобы отбиться? Да и на заставу ближайшую весть пока пошлешь – они как раз к подсчету покойных и приедут. Унесутся в степь уже псы. Одним словом, скарядие.

Ростих зло сплюнул под копыта коня, вновь пригляделся к дальней кромке леса, туда, где уже скрылись Яря и Клемат.

Я, заинтересовавшись, тоже выпрямился в телеге, стал вглядываться, пытаясь уловить хоть какое движение.

Нет, ничего.

Мерно топают лошадки, тянут по дороге телеги. Трясется на ухабах поклажа, брякает, шуршит. Сонно погоняют попутники, лениво цокают. Небольшой наш обоз, в три телеги, да с десяток людей тянется неспешно меж полей прямиком к диким границам степей.

Жарко.

Поначалу я даже ничего не приметил, но опытные глаза Храбряти и Ростиха уже угадали возле края леса движение. Привстал в стременах купец, подался вперед в козлах старичок, невольно хватаясь за нож.

Теперь разглядел и я.

От крайних кустарников, служивших пограничьем между полями и лесом, отделилась сначала одна фигура. Через мгновенье – другая. Лошади. Без всадников? Нет, только сейчас я увидел, что наездники вжались в шеи своих скакунов, пригнулись почти к самым седлам. Гнали нещадно вперед.

Наши дозорные мчали к обозу спеша. Силясь уйти от неведомой напасти. Передний всадник, кажется, это был Яря, на миг выпрямился, махнул рукой. Жест отчаянный, понятный сразу. Враги!

Махнул и тут же соскользнул с коня, будто толкнули его в спину. Рухнул в сухую траву, покатился, поднимая пыль. Понесла дальше обезумевшая кобыла, не чуя хозяина.

Я не понимал, что происходит, пока загнанная хрипевшая лошадь второго дозорного не домчала до нас. Только тогда я увидел, что наездник, Клемат, уже никуда не спешит. Прижался плотно к гриве коня молодой воин, вцепился мертвой хваткой в черный волос, не разжал поводья, не оплыл. Так и остался в седле.

А из спины охранца торчала толстая черная стрела.

Мы все ошалело замерли, провожая взглядом коня, уносящего страшную поклажу, но через секунду звенящую тишину разорвал многочисленный лай.

Там, откуда несколько минут назад выскочили лошади дозорных.

– Помяни лихо… – прошипел Ростих и, развернувшись в седле, крикнул так, что его конь испуганно заплясал: – Вертай! Гони сколько можем!

Погонщики, надо отдать им должное, матерые ходоки, действовали без суеты. Споро разворачивали телеги, скидывали лишнюю поклажу, начинали гнать лошадей. Но что-то в этой деловитости отдавало суровой, мрачной обреченностью.

Я только успел рухнуть назад в телегу, на оставшиеся пару тюков, когда Храбрятя лихо свистнул, ожег нашу лошадь вожжами, и мы рванули вперед.

Еле удерживаясь за борт, я глянул назад.

Никого.

Сердце, жавшееся до того в безумном испуге, радостно стукнуло.

Чтобы снова ухнуть от ужаса.

Из-за края леса показалась фигура.

Сутулый всадник на низкорослой лошадке.

Один. Другой. Они выезжали не спеша, выстраивались. Никуда не торопились.

Они нашли свою добычу.

То ли обострившееся от страха зрение, то ли воображение дали мне разглядеть узкие собачьи морды страшных всадников, торчащие вверх уши, жадно втягивающие воздух носы, довольные оскалы желтых острых зубов.

Псоглавцы вышли на гон, почуяли запах.

И теперь не отпустят.

Я бы очень хотел крикнуть, что их здесь быть не может, что до ржавых степей Рубежа еще два дня пути и псы так далеко заходить не станут. Но жгучему солнцу и белесому небу было плевать на мирскую справедливость.

Может – молчало небо.

Может – лязгнуло солнце по кривым саблям кочевников.

Может – замер в степи мертвый Яря, уставясь в синеву стеклянным взглядом, и вторила ему черная стрела в спине Клемата.

Телеги дребезжали на ухабах, а я вжался в доски, дрожа от дикого ужаса.

Мы мчали уже с полчаса. Безумная гонка, смесь тряски, натужного скрипа досок, ржания и хрипа бедных лошадей. Каждый из нас порой оборачивался, силясь за столбами пыли разглядеть хоть что-то. И неизменно в редких просветах мы видели цепочку всадников, следующих за нами. Они шли неспешной рысцой, выжидая, пока мы сами загоним своих лошадей.

Наш обоз уже добрался до изгиба дороги, локтях в пятистах от того самого места, где я мечтательно вглядывался в лес (я приметил чащу из-за громадного корявого дуба, застывшего погранцом у самой кромки поля). И в этот момент у передней телеги переломилась ось. Колесо с гулким взвизгом подлетело на добрый локоть, прыгнуло и покатилось в поле. Короб телеги накренился и рухнул, увлекая за собой истошно ржущую лошадку. Люди, возница и три попутника кубарем покатились по дороге. Следующая телега и мы еле сумели притормозить, увести поводья вбок, чтобы не потоптать несчастных.

Обоз встал.

Ростих, гарцуя на хрипящем скакуне, подъехал к останкам повозки. Спрыгнул на землю, стал помогать подняться вывалившимся. Махнул рукой, зовя на помощь.

Мы все поспешили вперед.

Теперь я увидел, что слом телеги не прошел без беды. Возница, белокурый дядька Орек, и толстый усатый купец по прозвищу Кмаря так и остались лежать в пыли. Одного подмяла под себя кобыла, а второго погребло под обломками телеги. Здоровяку Сильнику повезло больше, хотя он, судя по всему, повредил руку. И только Смыка, ворчливый мужичок с вислыми усами, отделался рваной одежей и ссадинами. Мы помогли встать выжившим, сгрудились в кучку, и все, не сговариваясь, посмотрели на Ростиха.

Молчали. Понимали все.

Не уйти на двух телегах.

Да и раньше не уйти было, но жажда жизни гнала в отчаянной попытке бегства.

Купец хмуро потянул из ножен меч.

– Значит, тут, братцы, доведется остаться. Хорошо с вами походили по дорогам, много вместе повидали. Пора и честь знать! – Он обвел всех тяжелым взглядом. – Если кто хочет счастья попытать, держать не буду. Лошадь мою брать можете. Остальные тягловые, на них точно не уйти.

Все молчали.

Никто не двинулся с места.

Стали доставать кто кистень, кто топорик.

Мальчонка Прозя тихо всхлипнул и сдернул с шеи ножик.

Я двинулся к телеге, взять посох. Вот и закончились твои странствия, ведун.

Умирать очень не хотелось. Было страшно.

Я взял верную истертую палку, перекинул через спину короб (почему-то желал, чтобы даже в момент гибели заветные Записи были со мной) и с тоской посмотрел в лес, в тенек.

В это время от поля вновь раздался лай. Я повернул голову и увидел.

Теперь наши преследователи перешли в галоп, разгоняя атаку.

Смять, раздавить, разорвать в клочья.

Я переводил взгляд со скачущей лавины на наш небольшой отряд, сбившийся возле телег в неумелый строй, и вдруг подумал. Была не была!

И заорал так, что ожег криком горло:

– Все к лесу!!! – заканчивал кричать я уже на бегу.

Не медля ни минуты, остатки отряда рванули за мной.

Позади нас нарастал тяжелый гул погони.

Мы ввалились в чащу бешеными вепрями, ломая сучья, топча молодые деревца и кусты. С шумом дышали после горячего бега.

Я быстро оглянулся на поле, где кочевники уже кружили у телег. Нам повезло, что псоглавцы, излишне уверенные в себе, взяли крюк на разгон и не сразу приметили, что мы помчали к лесу. Теперь же они в ярости правили коней к нам.

Добыча в телегах их интересовала мало – главной целью были мы.

Люди.

Прикинув, что до кромки леса скакать им не более пары минут, я не мешкая выдавил:

– В чащу! Уходим! – и рванул на подгибающихся от страха и бега ногах сквозь колючий кустарник.

Я слышал, как остальные устремились за мной.

Когда я перебирался через очередной поваленный ствол (лес оказался на удивление густым, с буреломом и оврагами), меня нагнал Ростих, тронул за локоть.

– Есть мысли, ведун? – бросил он коротко, по-деловому.

Я кивнул и принялся проламываться дальше, глубже в заросли.

То, что лес был плотный, нам только на руку, но я понимал, что в нем не скрыться даже от простых кочевников-следопытов, а уж чтобы уйти от псоглавцев с их звериным чутьем… О том даже помышлять было нечего. Но моя безумная затея была в другом.

Надо только добраться до какой-нибудь тропинки.

На наше счастье, уже локтей через сто нам попалось некое подобие звериной тропы или же протоптыша охотников. Куцая, еле различимая в высокой сочной траве пропутка. Все лучше, чем ничего.

Я быстро огляделся по сторонам, прислушался к птицам, шелесту листвы, дыханию леса. Да, наше наглое вторжение явно не осталось незамеченным. И это сейчас было на руку.

Окончательно измотанные обозники повалились в траву, затравленно и сипло дыша. Сил у них не то что давать бой, а просто пропихиваться дальше в чащу уже не было. На ногах остались только Ростих и двужильный Храбрятя, который, казалось, даже не сбил дыхание. Крякнул:

– Ну что, отец?

Я только приложил ладонь ко рту, тише, мол. И продолжил внимать звукам.

И услышал.

Среди скрипа стволов, перебора листвы, блуждания ветерка в кронах, шелеста беличьих лапок по коре, хруста травы под тяжелой поступью оленя я уловил надсадный гулкий вопрос:

– Кто? – Это нельзя было назвать людской речью или голосом в голове. Нет. Это было вплетено в шум леса, отдавалось в каждом его рокоте. И вопрос, интонация не сулили ничего хорошего ответчику.

Я еле стукнул посохом по земле, как бы представляясь. Поклонился в пояс, заговорил, очень стараясь придать голосу максимальное почтение и успокаивая дыхание:

– Гой еси, батюшка леший. Прости нас за столь неучтивый визит к тебе, да только гонятся за нами злые степняки. Да не простые, а самые лютые сыны жгучих полей – псоглавцы. Побили наших другов, нас сгубить хотят. Просим мы, батюшка, схорони нас от беды!

Тишина.

Подпритих лес, задумался.

Стоим мы с Ростихом и Храбрятей, озираемся на кроны могучие. Замерли в почтенном страхе обозники, даже дышать боятся. Все они слышали вопрос леса, все ждут ответа на просьбу.

Вздохнули тяжко почвы под корнями, всколыхнулись листья. Послушал хозяин, посмотрел свои владения, вернулся с ответом:

– Стар народ псов, много веков ходят они под своими повелителями степей. Стар, да мудрости не набрался. Живут злом да огнем. Без справедливости и правды. – Мы терпеливо внимали, не смея оборвать речь лешего. – Чужды они нашим землям. И вы чужды, пришлые. Но с вами можно жить в согласии, договариваться можно, ладить.

Треснула кора на старой коряге неподалеку, взметнулись потревоженные стаи птиц в кронах.

– Помогу вам, – наконец продолжил владыка леса. – Схороню. Наведу на вас морок да отворот. Обернетесь вы деревьями да пнями, где были, там и останетесь. Обождете, пока устанут искать псы.

– Учуют они их, батя! – От внезапного насмешливого голоска я вздрогнул. Развернулся.

Прямо меж обозников, которые тоже ошалело глядели на гостя, стоял мальчишка. Возрастом не старше Прози. Потешный. Курносый, со спутанными рыжими волосами, щербатой улыбкой, одетый в обрывки коры, березовые срезки да листву. На голове у странного парня красовалась громадная шляпка мухомора. Шляпище! Поля наших соломенных покровов, которые мы уж давно растеряли в погоне, обзавидовались бы таким краям.

Малец подмигнул мне, юркнул к ближайшему дереву, уперся локтем в ствол и стал с ленцой ковырять пальцем в оттопыренном ухе:

– То ж псы, батя, – погодя сказал он, увлеченно разглядывая только что извлеченный палец. Видимо, что-то попалось в ухе очень занимательное. – Они их запах не упустят. Я от кромки видел, они вокруг обозов покрутились, уцепили нюхом. По лесу уже рыщут. Ну, раз они мимо морока пройдут, другой. А потом все одно встанут тут. Не вечно ж этих горемык пнями держать, а?

Он хихикнул, вдруг прыгнул к испуганно застывшим Ростиху и Храбряте, скорчил рожицу.

Лес молчал. Ждал, пока странный мальчишка накривляется?

– Ладно. Тоже помогу вам, люди. – Малец лихо ударил себя по бедру. – Помню от вас добро. А добро оно за добро и быть добру, а, батя?

Владыка согласно зашумел.

А малец мгновенно исчез.

И я даже не успел испугаться, когда увидел, как Ростих и Храбрятя покрываются корой, руки их изменяют форму, вытягиваются, молодая сочная листва начинает расплескиваться с ветвей, еще миг назад бывших пальцами. Не успел я опомниться, как обнаружил, что и сам уже и не человек вовсе.

Миг, и вдоль тропки появилось несколько новых деревьев да пней.

– Что происходит? – качнулась крона кривой осины, еще недавно бывшей Смыкой.

– Тише! – С удивлением я понял, что вот хотел сказать и вроде сказал, а только вместо слов накренилась ветка, скрипнул ствол. Произнес, мол, языком леса.

Стоим, значит. Заговорил нас леший, укрыл.

Ждать пришлось недолго.

Через несколько минут к нашей тропе уже проламывались первые всадники.

Надо сказать, появились они совершенно с другой стороны, и пытайся мы сбежать, попали бы прямиком на них. Ох и матерые были охотники. Мы все замерли в тихом ужасе, не смея пошевелиться, двинуться. Первым желанием было рвануться прочь сквозь чащу, бурелом, подальше от злых кочевников. Все мы забыли про наваждение, скованные страхом. Кажется, Прозя, обернувшийся мелким куцым кустом бурятника, даже в панике рванул прочь, но куда там: крепко держали корни, крепок морок лешего.

Так и стояли мы, замерев в лесном обличье, разглядывали прибывающих на тропку псоглавцев.

Одеты псы были, как и прочие степняки, в длинные кафтаны, подбитые мехом да обшитые пластинами доспехов; широкие сапоги мягкой кожи; к седлам низкорослых, крепко сбитых коняшек приторочен скарб походный, сайдаки да тулы. Честно говоря, в какой-то момент страх мой уступил место ремесленному интересу, и я с неподдельным восхищением разглядывал диковинный народ. Мало кому из ведунов доводилось быть так близко. Они полностью оправдывали свое название: на плечах вместо человеческих голов красовались собачьи морды. Разве что более лобастые и крупные, нежели у простых псов или волков. Большие торчащие уши, клыки, пасти. Но языки не высовывали, крепко сжаты челюсти, сосредоточенно. Я смотрел на их простые человечьи руки, на то, как короткая собачья шерсть на шее переходит вдруг в человеческую кожу груди (у некоторых рукава были закатаны по локоть, а вороты кафтанов развязаны), и пребывал в тихом восторге. Не оборотни точно! Те обрастают полностью, обширно и даже излишне, чужеродно. У псоглавцев же все выглядело абсолютно естественно.

А еще меня поразили сабли кочевников. У кого в ножнах на поясе, у кого в руках, но все они были похожи. Похожи тем, что невиданные были мной доселе, совершенно другое искусство, совершенно другой стиль. Сабли обычных степняков я встречал не раз – и на торжищах, и у разного люда, – но были они свои… человеческие, что ли. Здесь же при всем обычном хвате и форме невозможно было спутать саблю псоглавца с любым людским оружием. Рукоятки украшены собачьими головами, гарда в виде разверзнутой пасти, язык обрамляет лезвие, которое все испещрено мелкими, совершенно незнакомыми символами. Искусная работа.

Пока я любовался оружием, которое буквально болталось у меня перед носом (или что там у меня было сейчас вместо него), на тропке набралось уже с десяток кочевников. Видимо, разделились, прочесывая лес, или же часть отправилась в объезд.

Один из них – видимо, главный – долго втягивал воздух, нюхал, водил лобастой башкой по сторонам, явно в смятении. Что-то коротко гавкнул своим. Или все же сказал? Но не успел он двинуть лошадь вперед, как у края тропки, где она уже скрывалась между пары елок, возник…

Храбрятя!

Стоял, с ленцой скособочась, разглядывал степняков.

– Эй, собачка! – с издевкой брякнул старикан, смешно поморщив шелушащийся нос. – Нюх потерял? Ну, что смотришь, отец, ловить-то будешь?

И Храбрятя, будто полностью утратив интерес к происходящему, с упоением полез ковырять пальцем в ухе.

Видать, что-то важное искал.

Я не знаю, понимают ли псоглавцы нашу речь, но то ли слова, то ли просто появление старичка привели кочевников в ярость. Главный несколько раз что-то обрывисто гавкнул, выхватил саблю из ножен (при этом чуть не отрубив мне пару веток) и рванул с места. Кони взрыли копытами влажную землю, ломанули вперед, толкая крупами друг друга. И помчали…

Но как-то вяло, неуклюже.

До Храбряти было не больше десяти саженей, но проезжали их степняки так долго, что хитрый старикан успел доковырять в ухе, рассмотреть результат, разочарованно прицокнуть и, вразвалку развернувшись, исчезнуть в лесных закоулках.

И только теперь невидимый кисель схлынул, и разъезд псоглавцев вломился следом в чащу.

Через мгновенье тропка, порядочно вытоптанная, опустела.

Мы шли через лес, следуя указаниям лешего, в надежде скоро выбраться к телегам. Не для того, чтобы проверить остатки груза, – надо было упокоить своих да почести воздать. Правильный обряд – истинный путь к ягам. Да и оставить мертвеца в поле не к добру. Ырка не уродится, конечно, но вот какой-нибудь встречник или иной вредный дух вполне себе.

Шли молча, потрясенно. Даже я, ведун, мягко говоря, ошалел от такого оборота, а уж что говорить про простых селян.

Уходили с благодарностями, крепко обещали помнить такую доброту леса, мужики клялись при каждом своем пути мимо обязательно почитать лешего, гостинцы привозить. Искренне кланялись за спасение. И только Прозя тихо спросил то, что злой змеей клубком засело у всех на душе:

– А они, псы, не вернутся?

Скрипнули коряги, застучал где-то дробно дятел, залилась песней пичуга – засмеялся лес:

– Если попутник взялся за дело, не вернутся. К вам так точно. А там уже как разгуляется малец. Захочет – через три дня выползут псы злые да голодные от дальней окраины леса, а захочет… – Ухнул в чаще филин, налетел резкий порыв холодного ветра, чуждый в жаркий день. – Захочет, и никто не выйдет.

Спас нас леший от зла степняков, от гибели. Уходили мы из спасительной чащи с благодарностью в сердцах.

Топая по широкой тропе (леший и тут расстарался – все кусты да колючки будто расступались, корни из-под ног уходили), я не сразу заметил, что рядом со мной вышагивает гигантский мухомор. Точнее, это с высоты своего роста я видел только шляпку гриба, но под ней, несомненно, был мальчишка.

Попутник.

– Хитро ты их, – шепнул я мальцу, чтобы не потревожить и так изрядно обалдевших путников. – Обернулся в Храбрятю, даже говорил, как он.

– Пф-ф, делов-то, – явно польщенный моими словами, «мухомор» махнул неопределенно хворостинкой в руке. – Эти дня четыре гнаться будут за стариком. Я и не такое могу! Помнится, лет триста назад забрели в наши чащи с десяток болванов заезжих… не, девять. Да, как сейчас помню, девять. Наглые, что твой порось. Хамить начали, в лесу безобразничать. И такое нас веселье с батей взяло, что мы им морок наслали один на всех. Соорудили общее видение. Честно тебе скажу, я тогда крепко соком березовым баловался, не разбавлял, поэтому такой дичи насочинял. В общем, намороковали им, что они идут побороть зло великое, а для этого надо перстень кинуть в недра земные, в лаву. Перстень, представляешь? А обратно на орлах! Ха-ха! Так и сгинули они в видениях, плутая вокруг березы…

Малец, который уже вовсю резвился, все же привлек внимание моих спутников, и теперь они с тихим почтением косились через плечи.

Я улыбнулся браваде малыша (хотя какой малыш, если несколько веков назад уже развлекался так). Но все же решил спросить о другом:

– Скажи, а второй разъезд псоглавцев куда делся?

Попутник глянул на меня из-под шапки-грибочка, прищурился:

– А то тебе, ведун, знать не обязательно.

На миг слетела личина веселого ребенка, проступило что-то древнее, мудрое, мощное. Моргнул, пропало. Вновь передо мной щербатая ухмылка, растопыренные уши и вздернутый нос.

Когда наши уже шли по вечернему полю к телегам, я на секунду задержался, повернулся на границе леса. Не спросил, сказал:

– Вы могли и не помогать.

– Могли, – кивнул попутник и вновь полез в ухо. – А могли и помочь. Повезло, значит, вам. Добрые мы сегодня, да, батя?

Качнул ветвями громадный старый дуб у самого края леса, подмигнул мне странный малец.

И исчез.

Как не было.

Я невольно тронул ведунское очелье, улыбнулся своим мыслям и заспешил на подмогу обозникам.

А через несколько дней мы добрались до Желявьих степей. Не знал я еще, что ждет меня осада Кертсы, черный покос и хороший ножик в подарок.

Но это уже совсем другая история.