Дети, тихо: рядом лихо.

Чет и нечет, нечет-чет.

Бед для вас наперечет —

Лихо горе вам печет.

Ходит лихо, дети – тихо…

В том, что я приближался к Ночевьим заводям, где, как шла молва, обосновались лихоманки, не было никаких сомнений. На это намекали и бредущие мне навстречу путники, и кряхтящие, чуть не разваливающиеся под тяжестью скарба телеги, и целые семейства, шумные и встревоженные, волоком тянущие свои пожитки.

Народ бежал от беды.

И чем ближе я подходил к цели своего пути, тем чаще встречались несчастные, вынужденные оставить свои дома, хозяйства и быт.

Но не эти бедняги давали мне уверенность в том, что молва, похоже, не лжет. Опасения мои подтверждались самой сутью. Вокруг все становилось мрачнее, гулче. Гомона птиц, привычного для этого времени года, почти не было. Зверь же чащобный, обычно стороной обходивший людские тракты, теперь лез из зарослей. Полубезумные волки то и дело буквально вываливались предо мной, но не норовили напасть, шарахались по сторонам, шумно вдыхая воздух, качая сухими, обветренными языками, свисавшими из пастей. Лисы грязно рыжими всполохами сновали меж кустов, без цели, будто заплутав в своей непонятной погоне. А раз как-то ближе к вечеру я наткнулся у распутного столба на медведя. Косолапый был совсем плох: обняв несчастный покосившийся путевой истукан, буквально порвав его могучими лапами в щепу, он протяжно и страшно выл. И был тот вой так жалобен, так тосклив, что я с испугу подумал, уж не оборотень ли Берендей плачет по своей судьбе. Впрочем, выяснять это я не горел желанием, а потому поспешил дальше.

На третий день с первых встреченных мной беженцев стала меняться и окрестность. Все чаще среди молодой зелени разнотравья проявлялась жухлая, колючая погань. С деревьев, только недавно разродившихся сочной листвой, уже срывало свежий покров, а на стволах образовались страшные сочащиеся слизью трещины. Даже земля, казалось, поддалась порче: несмотря на сухую погоду последних дней, тот тут, то там мне попадались большие грязные, дурно пахнущие лужи. Тягучая жижа в них, казалось, движется, исходит рябью в полном душном безветрии.

Что, мечтал, дурак, повстречать великое зло, дабы бороться с ним? Получите, князь! Воистину: бойтесь своих желаний.

Вызнав у очередного встречника, перекошенного нервного дядьки, куда держать путь, я к вечеру пятого дня добрался до деревни. Как молвил мой последний собеседник, то было селение Вялка, крайнее от бедоносных Ночевьих заводей.

Солнце еще не склонилось, а потому я мог разглядеть опустевшее селение во всей красе. В яговой тишине страшно и тоскливо поскрипывали оставленные настежь ворота и калитки подворий. На земле, на укладях, плетнях – да везде – валялись одежды, домашнее тряпье. Кое-где попадались черепки кувшинов и горшков, видимо, побитые в спешке сборов. Люд отсюда бежал, по всему видать, торопливо.

Впрочем, я приметил, что кое-где в хатах еще оставались обитальцы. Жильцы уже запалили лучины, и в паре оконцев задребезжали теплые живые огоньки.

Немало удивляясь тому, я направился прямиком к ближайшему жилому подворью. Немного погодя в раздумьях, стоит ли соблюдать обрядовые приличия и окликать хозяина, я все же шагнул за ворота и быстро прошел к самой хате. Не то время сейчас, чтобы вежливость блюсти. Да и мало ли – сочтут, что лиходеи решили поживиться добром в оставленной деревне, да угостят стрелой. Хотя какой лиходей будет звать…

Вот именно с такими шальными мыслями я и вошел в сени.

Теперь уж кликнул хозяина. Раз, другой.

Тишина.

Решив, что уж отходить некуда, я протолкался через нагроможденные тюки в главную горницу.

На удивление, тут оказалось людно. За семейным столом, в тесноте толкаясь локтями, пытались усидеть человек с десять коренастых мужиков. По их виду было сразу понятно, что это местные ремесленники, землепашцы, старшины. Вдоль стен, чуть поодаль от суровых мужчин, притаились женщины, девицы да пара малышни босоногой. А у печи напротив красного угла в древнем истертом кресле восседал старик. Судя по очелью, плотному, богатому плащу и дорогому даже на первый взгляд мечу – старейшина края. Мощный старик, надо сказать. Плечистый, суровый. Наверняка по молодости в дружине ходил ушкуйничать по рекам Руси. Даже годы не согнули воинственную стать, не погасили огонь взгляда.

Молчал старик. Молчала вся хата.

По всему видать, застал я их за каким-то тяжким раздумьем. И так они были увлечены им, что не приметили меня вовсе.

Я негромко пристукнул посохом по половицам, кашлянул.

Только теперь один за одним ко мне стали обращаться взоры. Сначала непонимающие, будто сонные, в пелене, а после все более осмысленные. Сменилась тишина ропотом, гомоном гулким.

Поглядел на меня и старейшина. Ткнул очами, будто в грудь толкнул.

Не дожидаясь, пока селяне между собой дообсуждают гостя дорогого, я начал:

– Гой еси, люди добрые! Вы пошто ж тут сидите? По всей округе уж молва идет, что беда в сих землях. Много встречал я с ближайших деревень беглецов – их бы примеру вам следовать, а не грудиться вечерами по хатам.

С лавки встал один из мужиков – красноносый, испаленный солнцем дядька. Зыркнул коротко на старца в кресле, дозволь, мол. Короткий, еле заметный кивок в ответ, и дядька заговорил:

– И тебе добра, ведун. Коли ты здесь, значит, услышали предки наши просьбы, направили тебя в наши края. Что беда у нас, ты и сам понял, сам знал. Уж два месяца округи под гнетом лихоманок. Нет житья от них, нет спасения. Мы уж и надежду потеряли, что хоть кто сюда из вашего брата явится. Писали князю, гонцов засылали местным острожным ставленникам, да только не было ответа.

Я перебил словоохотливого мужика:

– Вы-то здесь что делаете, селяне? Смерть свою ждете-ищете?

Дядька нахмурился.

– Кто хотел – уехал, ведун. А мы свое не бросим. Все мы тут родня, и край наш родной. Да и… – Он запнулся, вновь украдкой глянул на главу, получил кивок. Продолжил: – Идет все от Ночевьих заводей. Там и началось. Мы, выходит, к ним крайние остались. Вот и решаем, кому идти туда.

– Зачем? – оторопело вопросил я. Чуть не выкрикнул, так удивила меня озвученная дядькой затея.

– Как зачем? – в свою очередь поразился мужик. – Знамо дело, спалить заразу. Коли попалим деревню, то и рассадник погорит. Так что мы придумали…

Я выслушал и невольно по-новому, с уважением глянул на смелых селян. Мало того что остались (то, конечно, дело безрассудное), так еще и сами решили с худом бороться. Про то, почему не спохватились за столь длинный период ни князь, ни острожники, я даже и не знал, что подумать. Уж если селяне потеряли надежду и решили своими руками лихо бороть… За тем и застал их любопытный ведун. Зерно здравое в их затее было: много кого из лихоманок можно было огнем изводить, а уж моровую, болезную нечисть так и подавно. Да и мертвых пожечь надо обязательно, болезни – они трупы любят. Не такие простые мужики тут, ох не простые.

– …вот и решали, кому выпадет идти, – закончил свою речь дядька. Крякнул, сел обратно, подтолкнув уже занявших его место землячков.

Я вышел ближе к центру комнаты, чтобы не стоять робким гостем на пороге. Вышел широко, громко грохая посохом, поворотился, чтобы даже в самом дальнем углу разглядели мое очелье. Сейчас надо было донести суть ясно и властно. Теперь в их глазах я был тем, кто избавит их даже не столько от лихой беды, сколько от страшного выбора – кому идти в мертвые Ночевьи заводи. Добровольцев, судя по повисшей тишине, когда я вошел, не было, а потому явился я прямо за миг либо до жребия, либо до назначения старостой. И все понимали, что это для простого человека билет в один конец.

Если лихоманки не стравят, то уж болезни положат.

И это еще неизвестно, какая за это время там пакость могла завестись средь свежих-то неупокоенных. Яги неохотно моровую жатву собирают, да и тела бесхозные всякой дряни приглянуться могут.

Я обвел собравшихся тяжелым взглядом.

– Избавлю вас я от спора кручинного. Сам пойду по воле и ремеслу своему в моровую деревню. За тем сюда и явился. – По избе прокатился облегченный вздох, робкий радостный шепоток пробежал в женских рядах. – В ночь я пойду, прямо от вас. Вы же запритесь в хатах своих. Чего бы вы ни слышали, будь то от заводей или же с вашего двора, – за порог ни шагу, ставни не отворять! Иначе станет одной мертвой деревней больше. Я ясно выражаюсь?

И, безошибочно поняв, кто тут принимает любые, даже самые малые, решения, я резко повернулся к молчавшему все это время старцу. Толкнул его взглядом в ответ. Пристально смотрел я в морщинистое угловатое лицо: все ли понял староста, верно ли уразумел, что хотел сказать безбородый ведун.

Все правильно уяснил древний старик.

Заиграли желваки под бородой густой.

Кивнул.

– Вот и славно, – буркнул я. – Мне нужна будет тряпица и факел.

Я погодил и добавил:

– Не с ночничком же дорожным мне супротив беды идти.

И тут старец вдруг хохотнул.

Уже совсем стемнело, когда я, вооруженный факелом, двинул по широкой ездовой дороге от Вялки к Ночевьим заводям. Как мне пояснили местные – ходу тут было с час. Прямо по дороге, мимо пашен, по правую руку от полей диких. Злобной нечисти типа ырки или улишицы я не опасался: когда творят беду лихоманки, все остальные бегут с тех мест, себя не помня. Встать на пути у сестер-бедоносиц даже самой кровожадной твари в голову не взбредет. А жертву можно найти и в других местах.

Ночь, неестественная, обволакивающая, давила пудом на плечи. Прижимала к земле. С каждым шагом приближаясь к злой деревне, я все явственнее ощущал, как все вокруг пропитывается бедой. Земля, воздух, каждая жухлая травинка, каждый камень несли на себе отпечаток этой напасти. Я будто шел сквозь тягучий кисель. Темнота вокруг изменилась – теперь это не было простым мраком ночи, пугающим, но привычным. Сейчас она напоминала смесь дыма и копоти, будто продирался я чрез кумар черной бани. Разве что вместо хорошего, несущего здоровье жара вокруг тянулся стылый студень.

Факел чадил, мелко дрожал (хотя ветра не было совсем) и нещадно коптил. Свет его совершенно не пробивал чехарду копоти, я почти ничего не видел, а потому буквально наугад дошел до Ночевьих заводей.

Кое-как разглядев неподалеку черные силуэты крайних изб, я понял, что добрался.

Шагнув через распахнутые настежь широкие ворота, я готовился двигаться буквально на ощупь, так силен был мрак. Но в одно мгновение тьма отступила, и я словно вывалился из густого киселя, оказавшись в мертвой тишине деревни. Но, в отличие от былого беззвучия Вялок, от молчаливости покинутых домов, покоя после недавней суеты, здесь царила аура неживая, не оставленная после вчерашней жизни пустота, а полное, абсолютное безмолвие страшной погибели.

Я медленно брел по серой дороге, косясь на темные махины подворий. Странно, но в такой тиши я не слышал ни своих шагов, ни биения сердца. Хотя оно-то как раз заходилось в груди плененной птахой.

Спохватившись, я, притулив факел к ближайшему плетню, спешно повязал тряпицу на лицо. Ведун не ведун, а коли зараза какая водится моровая, ей не указ любые уговоры Были с Небылью. Болезни не различают бродяжку аль князя.

Удостоверившись, что моя самодельная маска держится крепко, я выхватил факел и двинулся дальше.

Первые тела я приметил через пару десятков шагов.

Лежали они прям на земле, в скрюченных позах, исковерканные последней судорогой. То тут, то там я видел их черные силуэты. Несколько мужских тел у ближайшей каменной клади, две женщины прямо посреди дороги, одна у плетня, у соборного столба, и еще, еще… Их было много, очень много.

Умирали, как я видел по позам, в мучениях. В несколько волн – пара нагромождений тел говорила о том, что еще живые пытались сгрести, собрать своих сородичей. Я впервые видел моровую деревню, а потому был поражен. Нет, я много раз видел смерть: ремесло ведуна и суровый мир Руси Сказочной не единожды сталкивали меня с ней. Но столь массовую гибель мне доводилось созерцать либо на ратных полях, либо в селениях после набегов лихих людей или степняков. И тогда все было понятно и… по-другому, что ли. Раскиданные, свободные позы быстрой внезапной гибели. Жестокие, но очевидные раны. Привычная смерть. Здесь же эта незримая неотвратимая напасть казалась мне нечестной. Нельзя было выстоять против нее отвагой и силой. Подло пробиралась она через воду, землю, сам воздух внутрь, медленно убивая.

В сих мрачных мыслях я брел все дальше, к центру поселения.

То и дело мне чудилось, будто то тут, то там шевельнулся труп.

Я гнал панику прочь и двигался дальше.

Так среди серой мертвой тиши я добрался до главной хаты. По всему видать, что жил тут когда-то богатый староста. Не изба уже, а хоромы. В два этажа, резные ступени, широкий скотный двор.

Только сейчас я приметил, что главная изба, как и все подворья, мимо которых я проходил, выглядят уже очень ветхими. Покосились остовы, рассохлись бревна, покрылись влажным мхом ставни и проемы. А ведь с начала мора прошло всего-то пару месяцев, не успела б в такой упадок прийти деревня.

Видать, очень сильны лихоманки, раз губят все вокруг, подобную порчу возводят.

Я остановился у соборного становища, скинул суму прям под ноги и глянул на мрачные махины истуканов пращуров.

«Не уберегли предки, получается».

Свободной рукой я покопался в поклаже, достал припасенный пук соломы. Поднеся его к самым губам, стал нашептывать-наговаривать заветные слова.

Не каждый ведун может уговориться с лешим или уболтать разбушевавшегося банника, да только каждый обучен, как лихой беде противостоять, как зло-горе отводить. Тем борениям с младых ногтей учат. За тем сюда и шел я, чтобы укорот найти для мора.

Правы были селяне из Вялок: огонь супротив лихоманок лучшее борение, да только не простой. Не возьмется жар в таком море: почадит, «покашляет», да и затухнет. А потому зашептывал я сейчас сушняк, приговаривал слова заветные, чтобы жгло нещадно пламя, выжигало болезни-заразы, поглотило в себе тела несчастных жителей Ночевьих заводей.

Посмотри кто со стороны – ужаснулся бы: посреди мертвой деревни, полной тел когда-то живших здесь людей, среди серого безмолвия, в робком огоньке факела замер одинокий путник, бормочет страшно, творит волшбу-наговор. Да только некому было посмотреть…

Некому ли?

Хоть и увлечен я был своим делом, да все же чувства, обостренные страхом, мгновенно выдернули движение у забора подворья старейшины. На этот раз не оторопь играла со мной злую шутку – движение там было отчетливое, не происки воображения, не видение.

Дернулся силуэт непонятный, качнулся вбок неверно.

Один.

И тут же за ним второй, чуть правее от коновязи.

Третий, четвертый.

Неясные пока, размытые в сумраке очертания становились все отчетливее, понятнее. Вот уже проступали формы, различимо вырисовывались сухие руки существ, крались вперед, грязные, босые, часто покрытые кровоточащими язвами ноги, измаранное, кажется, влажное тряпье раскачивалось в такт резким движениям. Свисали липкими патлами свалявшиеся редкие волосы. Бледные больные глаза пялились с искаженных кривых морд.

Лихоманки явились защищать свою обитель.

Не дожидаясь, когда твари, пока еще с опаской косящиеся на ведунский посох, осмелеют, я быстрее зашептал последние слова наговора.

Новые хозяйки деревни уже заводили хоровод вокруг того места, где застыл я. Сухие фигурки двигались супротив друг друга по кругу, постепенно ускоряясь. Я старался следить за этой суматохой, но быстро сбился, не в силах понять, сколько же их было.

Не зная, чего ожидать от моровых девок, да и не желая это выяснять, я добормотал наговор, зло плюнул в пучок пакли и резким движением сунул в нее факел.

Пламя занялось мгновенно.

Яркое, слепящее. В отличие от почти бессильного прежде светоча в моих руках, оно моментально озарило площадь, забилось жарко, нетерпеливо. Будто ждало, искало свою добычу.

Наговоренный огонь не припекал руку, а потому я неспешно поворачивался, примериваясь, где лучше начать сжигать. Самих лихоманок, конечно, я не мог одолеть, но, спалив дотла заветным огнем всю деревню, лишил бы девок обиталища и силы, чем и изгнал бы их с окрестных земель.

Ведающие учили, что коли спалить верно, то заразе не будет ходу дальше. Судя по тому, что в тех же Вялках я не приметил признаков заразы, не почуял нечистую злыдь, была велика надежда закончить мор здесь и сейчас.

Лихоманки, увидев пламя в моей руке, с ужасом шарахнулись кто куда, силясь спрятаться от нестерпимого света. Разорвав хоровод, нарушив свое кружение, они пытались забиться каждая в какой-нибудь укромный темный угол, заползти в гнилую щель.

Зло усмехнувшись, я шагнул к дому старосты, решив начать с самой большой постройки. Занес руку, чтобы ткнуть наговоренным огнем.

– Ох, ох, ведун. Да что ж это ты сотворить надумал, а? – Скрипучий голосок, раздавшийся за спиной, показался мне знакомым. Хотя услышать живой голос в таком месте в такое время само по себе было диковинным. – А мы думали, что ты хороший. Что нужный, а? Хоть и ведун!

Я резко всем телом развернулся.

Возле моей сумы, так и оставшейся лежать на дороге, стояло знакомое полено. Не узнать или спутать его я не мог, не так давно уже слышал эту тараторящую болтовню, когда у князя Межемира «гостил».

Бревно между тем оперлось тонкой рукой-веточкой на мою поклажу, перебрало шустрыми пальцами завязки котомки, походя с любопытством заглянуло внутрь. Потом зыркнуло на меня, потопталось на сучковатых ножках. Будто просто оказалось здесь случайно. Мне сейчас было совершенно не до этой болтливой деревяшки. Зло проворчав, я стал разворачиваться обратно к дому.

– Тц-тц-тц, – вновь раздалось за спиной. – Нет, нет, ведун. Этого делать тебе не надо, ой не надо. Зачем тебе такое делать? Ты разве не знаешь, что будет?

Я стиснул зубы и спросил через плечо с вызовом:

– И что же будет?

– Как что будет? – Полено аж подпрыгнуло от удивления, поражаясь несообразительности своего собеседника. – Пожар будет!

Я даже застыл, оторопев. Было ясно, что бревно попросту глумится надо мной.

– Шло бы ты отсюда! – Деревяшка уже порядком начала меня раздражать. Я не был из тех могучих гигантов, кто мог бы спокойно остановиться поболтать посреди вымершей деревни в окружении лихоманок. А потому главным моим желанием было отбрехаться от назойливого полена и закончить дело. – Нет у меня с тобой здесь общих дел.

Бревно прошлось туда-сюда, с деревянным стуком цокая по земле. Почесало кривой сучок, служивший ему носом. Задумчиво проскрипело:

– А вот тут ты неправ, ведун. Нет, никак не прав. Совсем, совсем.

Оно какое-то время пырилось на меня своим многозрачковым страшным глазом – видимо, в ожидании, что я догадаюсь, о чем идет речь. Но, уразумев, что до меня не дойдет, продолжило:

– Помнишь же, да, как мы с тобой уговаривались у колыбельки младшей княжны? Сам сказал. Сам. Что хочу! За то и отдали тебе с полуночницей дитятко, да? Прав, прав! Вижу: вспомнил, ведун. Вот и свиделись, недолго ходить тебе в должниках. – Бревно скакнуло с ножки на ножку, будто вдруг потеряв ко мне интерес. Я стоял, застыв, с ужасом понимая уже, куда клонит злонравная деревяха.

Внезапно прекратив свои попрыгушки, оно резко закончило:

– Что хочу. Отступись! Гаси огонек волшбячий, бери коробок, палочку – и топ-топ прочь. Наша это земля.

Я не мог поверить своим ушам. Во рту пересохло. Вот какую страшную шутку решило сыграть бревно, взыскав с меня клятву дикой, огромной ценой. Я еле выдавил:

– Если я не остановлю лихоманок сейчас, то мор пойдет дальше, много дальше по землям. Губить деревни, остроги, города. Великая печаль пойти может по Руси. И ты, злобная деревяшка, предлагаешь мне отступить, чтобы с обещанием расквитаться? – Я уже шипел, медленно двигаясь к попятившемуся бревну. Во мне пылал гнев, чистая багровая злость. В плотно сжатом кулаке полыхал наговоренный огонь. – Ты предлагаешь мне за княжью дочку разменять сотни, тысячи жизней? Не бывать тому, а коли для того я слово свое нарушу, то так тому и быть!

– Так… тому… и быть. – Полено вдруг перестало пятиться, ощерилось ртом-дуплом. Будто сказанные мной слова сорвали сдерживающие оковы.

Сначала я думал, что мне показалось, но нет: деревяшка стала расти, увеличиваться в размерах. Вот она уже доходила мне сначала до пояса, а спустя миг и до плеча. Оглянуться не успел я, как надо мной возвышалась громадная коряга, зло сверля гигантским зеленоватым буркалом.

Огонь в моей руке будто сжался, стал сиять меньше, превратившись из яркого пламени в робкую лучину. Я невольно подался назад в ужасе.

Коряга меж тем стала напирать. Лишь все так же говорила скрипучим высоким голоском:

– Раз не хозяин ты слову своему, то и себе не хозяин. Уговор нарушил, а значит, быть тебе нашим. Заместо дочки княжьей пойдешь. Плохой, плохой, хоть и ведун!

Ко мне потянулись корявые коряги, когда-то бывшие тонкими ручками-сучками. Краем глаза я видел, как со всех сторон уже торопились попрятавшиеся до поры, но теперь вновь осмелевшие лихоманки.

Я шагал назад, невольно выставив вперед руку с жалкими остатками наговоренного пламени. Шагал, пока не уперся в забор подворья старейшины.

Дальше было идти некуда.

Невольно я зажмурился.

Это был конец.

– Не горячись, Алчба! – послышался насмешливый, слегка игривый голос. Мелодичный, но таящий в себе тень смутной беды.

Он показался мне таким знакомым. Бывает, что услышишь в толпе чье-то слово, даже самого человека не видишь, а будто знаешь его. Ворошишь в памяти образы, силясь вспомнить, но нет. Подводит память.

Я не сразу решился размежить веки, прячась в уютной темноте закрытых глаз. Там было хорошо и совсем не страшно. Не было разъяренной коряги, лихоманок, вымершей деревни и скорой гибели. Детское, наивное ощущение спасения почему-то успокаивало. Последний оплот надежды, что все это дурной сон.

Так и стоял я с плотно зажмуренными глазами. Слушал чей-то незнакомый голос.

Кажется, эта моровая деревня гораздо более обитаемая, чем я думал. По крайней мере, шарахаются тут все кто ни попадя. Поняв, что опять пускаюсь в дурные размышления, я все же отважно открыл глаза.

Нет, ни гигантское бревно, ни лихоманки никуда не делись. Но теперь моровые девки, тихо повизгивая, жались к земле, покорно глядя куда-то в темноту. Туда же глазело и полено, поскрипывая рассохшейся корой, недовольно ворочаясь.

Миг, и бревно стало быстро ссыхаться, уменьшаться. И вот передо мной опять топталась давешняя небольшая, по колено мне, деревяшка.

– Явилась! – зло, но негромко буркнуло бревно. Оно зримо было раздосадовано, но, по всему видать, опасалось новой гостьи… или гостя. И уже громко добавило: – Пошто пришла, красавица? Здесь все у нас с девчушками твоими в ладу. Как уговаривались.

– А ведун-заброда тоже в ладу? – В голосе невидимой собеседницы Алчбы плескалась нескрываемая насмешка. – Ты всегда был скор на дело.

В темноте, там, куда продолжали пялиться небыльники, что-то двинулось.

Что-то большое, высокое, бесформенное.

– Ты же сразу почуял, что у ведуна за душой. Как ты говорил? Потому что нужный. – В голосе за насмешкой мне почудилась скрытая угроза, будто далекий раскат грома. Этого хватило, чтобы бревно засуетилось, сжалось еще больше, подалось назад, чуть не спрятавшись за мою ногу. – И теперь ты собираешься его уволочь к себе?

И вновь насмешка плескалась среди мертвой тишины мертвой деревни:

– Уж не супротив ли меня ты вознамерился пойти, Алчба? Удачу попытать решил?

Заливистый искренний смех страшной, невозможной здесь трелью разлетелся между искореженных домов.

Я покосился на бревно. Теперь на него было жалко смотреть. От недавней злобной, смертельно опасной коряги не осталось и следа. Унылый сучок, мелкая ссохшаяся ветка, мечтающая лишь о том, чтобы исчезнуть, оказаться как можно дальше отсюда, вернуться к своей безумной подруге-криксе.

Бревно что-то невнятно блеяло, скрипело, нервно жестикулировало в воздухе дрожащими пальчиками.

– Но… я…

– Сгинь! – В голосе из темноты прозвучали нотки усталого раздражения. Было в этом одном слове что-то настолько властное, что не хватало воли противиться. Лишь покорно принять. Иначе мало ли что.

Полено, как мне показалось, с облегчением выдохнуло, внезапно подмигнуло мне, крутнулось и… исчезло.

Будто и не было.

Даже следов не осталось на сухой земле там, где оно еще миг назад топталось у моей ноги.

– Так-то лучше. – Голос из темноты вновь наполнился звенящей насмешкой. Я замер в недоумении, не решаясь даже предположить, кого же принесла нелегкая в Ночевьи заводи. Такого, что и лихоманки-бедоноски трусят, и злобное полено, явно не самая слабая нечисть, послушным рабом подчиняется.

А между тем незваная гостья (судя по голосу, все же девица) решила покинуть свой темный полог. Шагнула в серый неверный свет у круга истуканов.

И чем больше я мог разглядеть ночную нечисть, тем крепче ледяные пальцы ужаса сжимали мое нутро.

Сначала мне показалось, что из-за дальней избы стал вываливаться большой стог сена, невесть откуда взявшийся здесь, но почти сразу я понял, что это просто копны свалявшегося сена служили чудищу неким подобием сарафана. Громадная женская фигура, выше меня на добрых четыре головы, плавно, чуть пританцовывая, шла ко мне. Ее сухие длинные руки, оканчивающиеся тонкими пальцами, перебирали несколько коровьих колокольцев, развешанных на поясных ремнях. Позвякивали колокольцы, фальшивили нещадно, раздражали тем, что голосили не в такт движениям. Лобастую голову украшали острые, торчащие пиками вверх рога. Плешивые редкие волосы были заплетены в неаккуратные косички. Под мелким носом в хищной улыбке растягивался рот, являя миру ряд мелких кривых зубов. А в темных впалых глазницах светился луной глаз.

Один.

Вторая глазница пустовала.

Приметив, что на руках и ногах нечисти по шесть пальцев, я непроизвольно сплюнул через плечо. Это не укрылось от чудища. Она еще шире улыбнулась, так что уголки губ съехали к самым ушам.

В два широких шага она оказалась рядом со мной.

Согнулась так, будто била поклон. Лицо прямо передо мной застыло, разглядывая глумливо.

– Ну, вот и довелось нам встретиться, ведун!

Я молчал, потрясенный и буквально вдавленный диким ужасом в многострадальный забор за спиной. Не первый год ходил я по землям Руси и хоть и был еще молод, но никак не считал себя юнцом. Всякое довелось повидать, из разных передряг выбираться, но чтобы встретиться с такой нечистью…

Судорожно роясь в памяти, силился я вспомнить, а были ли у Ведающих упоминания о встречах с сим горем-несчастьем.

Нет, не мог припомнить. То ли со страху, то ли и впрямь не было такого.

Между тем, не дождавшись ответа, гостья продолжала:

– Вижу, чую, узнал ты меня. – Улыбалась нечисть вроде дружелюбно, но веяло от всего этого гибельным притворством. – Вас и признавать такое учат, да и описания любите вы. Зарисовки всякие, записочки. Уж про меня там пару строчек накарябано.

Она указала в сторону сумы, где валялись заметки.

Собрав всю волю в кулак, я судорожно кивнул.

Как было не узнать лихо – одну из самых гибельных небыльников, верховодницу всех бед и лихоманок, влекущую горе и несчастье.

Она задумчиво кивнула в ответ.

– Да, да. Что тебя сюда занесло – спрашивать не буду. Даже нам судьбу коверкать не с руки. Да то и неважно. Что Алчба полез со своими клятвами, конечно, досадно, но дурачка осадить надо было давно. Не впервой он к тебе присматривался. – Лихо с удовлетворением изучала мое ничего не понимающее, ошарашенное лицо. Махнула лапищей. – Ой, да не смотри ты так. Интерес у нас к тебе есть. И интерес не меньший, чем у твоих Ведающих. Как вы там говорите? Есть Быль, есть Небыль, а ведуны между ними мостик. Хах, верно сказано как: ты – мостик, родной мой ведун, самый всамделишний. Оба берега следят, что из этого выйдет.

Я слушал лихо как в тумане. С чего это одной из самых могучих небыльников было вступаться за меня перед Алчбой-корягой, с чего болтать, загадками донимать? Я ничего не понимал, кроме того, что чуть ли не все вокруг знают больше меня. Толкают вперед слепым котенком, наблюдают.

– Здравия желать тебе не буду. – Я наконец смог выдавить из себя пару слов. Голос мой был хриплым, ломким. – Не желают добра зло творящим. О чем говоришь ты, я не разумею. Но коль решила лично помешать простому ведуну остановить мор, значит…

Лихо резко распрямилась. Отшагнула назад в притворном испуге.

– Ой, да брось ты! Неужто не знаешь? И ничего тебе старики-наставники не говорили? Ни Баян, ни Стоян? – Чудище с минуту глядело на меня, задумчиво перебирая колокольцы. – Ни про уговор наш, ни про затею хитрую… Вслепую решили играть, хитрецы. Ну что ж, тогда считай, что явилась я просто познакомиться, лично повидать одного из самых могучих ведунов.

Я пропустил мимо ушей издевку, насупился. Сжал крепче кулак, заставляя наговоренный огонь, что уже почти угас, вновь разгореться ярким пламенем.

– Не знаю я, о чем ты баешь. И на твои коварные разговоры не поведусь. Не посеешь ты зерно сомнения к наставникам, не сломишь мою решимость! Не отступлюсь я! Остановлю мор…

Лихо долго, очень долго смотрела на меня одним своим глазом. Теребила колокольцы. Будто размышляла о чем.

– Ладно. До поры пусть так. Придет время – сам все узнаешь. – И глянула с удивлением, будто только заметив полыхающий огонь в моей руке. – А насчет деревни… Ой, да остановим эту твою беду. Делов-то!

Чудище в один момент вновь оказалось возле меня, вновь лицо нависло надо мной.

– Только огонек притушим. А то спалишь еще что!

С этими словами лихо послюнявила пальцы длинным языком, протянула руку и с легкостью притушила наговоренное пламя.

Будто свечку загасила.

Я подавленно, с глупым видом смотрел на ошметки спаленной пакли в своей руке, единственное мое жалкое оружие против лихоманок.

– Оставим мы эти земли, уйдут девчушки мои отсюда. Навсегда уйдут. Что упокоили, то уж не вернем, сам понимаешь, не в нашей то власти. Но дальше не пойдет мор. Да и ты иди себе дальше, добро твори.

– С чего я тебе должен верить, что сдержишь слово?

Казалось, лихо искренне и до глубины души оскорбилась:

– Да как же не верить? Все ж не чужие мы с тобой!

Я совершенно ничего не мог понять. Но выбора у меня не было: не одолеть мне никак было лихоманок, а уж лихо и подавно. Придется сделать вид, что я согласен на уговор. Уговор, в котором мне дали поучаствовать, от какой-то прихоти или же таинственной приязни. Не знаю.

Я лишь кивнул.

Что-то часто я стал заключать разные договоры с нечистью.

Не к добру, ох не к добру.

Лихо довольно ощерилась, распрямилась, коротко свистнула, и лихоманки, что все это время сидели по углам, не смея даже шевельнуться, юркими ужами растворились в темноте.

Чудище же развернулось, двинулось прочь.

Почти уже дойдя до порога тьмы, откуда не так давно появилось, оно чуть обернулось. Кинуло с усмешкой:

– Знаешь, Неждан, мне самой интересно, к чему это все придет. Много веков не было так интересно. Знали Ведающие, на что поймать старое наивное лихо. Ох, хитрецы!

И окончательно пропало во мраке.

Как не бывало.

Только тогда я, совершенно обессиленный, позволил себе рухнуть в беспамятство.

Заря едва занималась над лесом, когда я подходил к Вялкам от несчастных Ночевьих заводей. Тяжело было на душе, не знал я, как смотреть в глаза селянам, чувствовал себя обманщиком. Вроде и мор прогнал, да только не я. Соврать? Так себе не прощу. Правду сказать – не поверят, а коль поверят, то камнями забьют как чернокнижника.

Довеском терзали меня речи-загадки лиха. Вопросы роились в голове. Соврал я – поселила гнусная нечисть сомнения. Ох, поселила.

Уже входя в полупустую спящую деревню, глядя на послушно плотно закрытые ставни, я решил.

Промолчу.

Кивну, мол, мор не пойдет дальше, и уйду поскорее.

Прочь, прочь отсюда!

Будто за спиной раздался шепоток-эхо:

– Все ж не чужие мы…