Я свои развею заклинанья,

Я дорогу тайную открою.

Дай руки коснуться на прощанье,

Дай почувствовать себя живою.

Погода баловала.

Солнышко, жаловавшее последние дни, не сильно припекало, лишь мягко прогревало мир. Будто напоследок. Еще не скоро пойдут жухлые травы, подуют стылые ветра, но ночи уже становились холоднее, уже зябко было в предрассветных сумерках. Но то лишь с наступлением темноты, а пока дни добрые радовали теплом.

Я шел широкой тропой, в скором времени ожидая выйти к селениям. Сначала леса да овраги сменились перелесками, позже пошли поля густого разнотравья, что теперь уступили места ухоженным посевам. Тяжелым золотом клонились колосья к земле, ожидая своего сбора. Пойдут в обмолот, станут хлебами. Понесутся песни обрядовые над печами, наговоры на запекание.

Вскоре впереди замаячили верхушки прутов с растянутыми меж ними тряпицами полевых навесов. Послышался людской гомон. По всему видать, как раз к полудню селяне на отдых от полевых работ под пологи попрятались. Обманчиво солнце полуденное, коварно.

Проходя мимо выездной стоянки, я невольно залюбовался. В голубой тени навесов расположилось несколько семейств. Суетились бабы, раскладывая снедь на тряпицах, мельтешила разномастная ребятня, шумным вихрем роясь вокруг телег, агукали в люльках младенчики, увлеченно обсасывая «куклы», набитые хлебом и пропитанные молоком. Отдельным важным сборищем развалились поодаль мужики, лениво перекидываясь редкими фразами да отдыхая от утренних работ. Ждали трапезы. Ржали лошади, окрикивал кого-то невидимого веселый мальчонка, дремал под одной из телег притомившийся старичок. Простая жизнь, нелегкий труд людей.

«Что, ведун, тоже хочешь?» – спросил я себя, сам уже давно зная ответ.

Когда-нибудь… которое так и останется навсегда там, за вечным рассветом «завтра».

Впрочем, мимолетная тоска мигом улетучилась. Не достиг я, видать, еще того зрелого возраста долгой кручины и упущенных возможностей. А потому лишь приветственно помахал полевым постояльцам и двинулся далее. За пологим холмом уже виднелись верхушки угловатых крыш деревни.

Я почти дошел до первых плетней, когда из кустов на меня буквально выпал какой-то парень. Всклокоченный, весь перемазанный в пыли, с травой и сеном в нечесаной копне волос, он походил на пугало. На вид он был младше меня на пару годков, но притом в плечах значительно шире. Да и весьма внушительного вида кулаки давали понять, что незнакомец был из крепких. Чуть не сбитый с ног, я поймал парня за плечи, хотел было сказать пару ласковых, как налетать на добрых людей, но натолкнулся на его взгляд.

И сразу остыл.

Отряхнул бедолагу, улыбнулся мягко. И невольно потупился.

Из серых глаз молодца на меня смотрел туман безумия.

Парень был умалишенным.

Я сразу это понял, потому как порой доводилось мне вглядываться в такие глаза – часто путали люди безумие простое с двоедушием, просили распознать, отвадить дух злой, спасти человека. И каждый раз, не чуя нечисти внутри, а лишь натыкаясь на этот туман во взгляде, я бессильно разводил руками. Не имелось тут власти ведунской.

Дурачок, скорее всего, был не буйным, иначе селяне давно бы прогнали несчастного. Не любит люд подле себя такого, везде подвох да злобу чует. Порой за лишний зуб да кривизну побить могут, везде лихо мерещится.

Парень взирал на меня какое-то время, улыбался, пока не скользнул взглядом по очелью ведуна. Разом нахмурился, серьезным стал, детская непосредственность безумца слетела мигом. На мгновение я даже увидел перед собой взрослого сурового юношу.

Пока тот не заговорил:

– Ты! Ты колдунец! Ты мне и нужен. – Он потянул меня за рукав, увлекая за собой. – Колдунец! Ты помогай. Мне никто не верит, а я говорю: они тут! Кругом! Под землей лазы делают, козни плетут! Хотят землю нашу сгубить, захватить. Нас изживут! Помогай, колдунец!

Невольно поддавшись порыву паренька, я спросил:

– Кто?

– Как кто? – Изумлению юноши, казалось, не было предела. – Змеи! Змеевичи! Полозы поганые, ждут, как ослабеет народ. Так они сразу повылазят да сгубят всех! А мне не верят, колдунец!

Он продолжал тащить меня куда-то к угловому овину, к пустырю. Бормотал часто:

– Полозы! Богатырей-то уж нет. Не осталось! Кроме меня. Я! Я богатырь! – Он гордо ухнул себя кулаком в грудь так, что гулкий удар разнесся по округе. – Змеи клятые, хотят попрать землю русскую! А я богатырь!

Я уже понял, что парень одержим какой-то своей мыслью, а потому теперь размышлял, как бы помягче отвадить безумца. Не в силах помочь, я не хотел и потакать его затеям.

– А они не верят! – продолжал меж тем парень, все сильнее возбуждаясь. – Говорят, мол, дурак! А я богатырь! Только это… Я один остался. Нет больше богатырей! Помогай, колдунец. Мне тятя рассказывал, колдунцы-ведунцы любую беду отвадят! Да? Мы с тобой их мигом, ух! Да?

И не успел я ответить, как безумец выхватил откуда-то из-за спины весьма внушительный нож. Даже, скорее, меч. Только уже изрядно истесавшийся, древний, он был чуть ли не вдвое короче обычного. Что никак не умаляло его опасности.

Аккуратно высвободив рукав и на всякий случай выставив посох перед собой, я отшагнул назад и мягко сказал:

– Так, богатырь, нечего без толку саблей махать. Сначала надо ворога сыскать, а уж потом к сече готовиться. – Я старался говорить медленно, убаюкивающе, чтобы унять взбудораженного парня. – Убери-ка меч, богатырь, да расскажи спокойно, в чем беда…

– Какой ты глупый, колдунец! – с досадой вскрикнул распалившийся окончательно безумец, размахивая в запале обрубком. – Говорю ж, змии! Землю сгубят нашу. Я по селу клич: вставайте, мол, русы супротив змиев. А они смеются…

Он поник и погас так же внезапно, как и загорелся. Будто водой окатили. Упали вдоль тела ручищи, поникла голова. Повис в безвольной руке старый меч. Сейчас он вдруг действительно стал похож на богатыря, оборенного кручиной.

– Не верят! – чуть не всхлипнул он.

Очень жалко мне стало парня, но стоял я в смятении, не зная, чем помочь. Не было тут волшбы злой или козней нечисти.

Я уж было раскрыл рот, чтобы сказать хоть что-то, когда из-за овина вдруг выскочил мальчишка. Годков десяти, не больше. Присвистнул и кинулся к нам.

– У-у-у, Тютеха! – набросился малец на умалишенного. – Ты чего добрым людям светлы головы забиваешь своими змиями? Утащил дядю ведуна невесть куда, заглумил совсем. А мы с ног сбились, ищем. Ярчик прибежал от поля, кричит: ведун идет. Ну, батя нас мигом кликнул искать-привечать дорогого гостя. А его нет. От поля как пропал. А это все ты, лишенец!

Атака мальца была столь яростной и внезапной, что не только парень-здоровяк стоял виноватым истуканом, но и я как-то почувствовал себя неуютно. Меня важные люди ищут, а я тут с дурнем в русы-змеи играю. Пока не сообразил, что, оказывается, действительно ищут. Видать, с того привала в поле как приметили, так шустрика послали в село доложиться.

Значит, у кого-то есть дело.

Нет, гостя ведуна в каждом селении были рады привечать, но чтоб наперед гонца слать… Значит, серьезное что. Впрочем, почти в каждом людском стойбище нет-нет да и найдется работа для нашего брата.

Малец, закончивший отчитывать совсем уничтоженного Тютеху, обратился ко мне, мигом поменяв тон на медово-елейный:

– Гой еси, дяденька ведун. Вас-то мы и ищем! Тятя моя, первый плевальщик в окрестных селениях до самой Охлад-реки, в гости вас зовет. С дороги отдохнуть, в баньке попариться, потрапезничать. Большая честь – ведуна у себя принять.

Я про себя усмехнулся: как распелся мальчишка. Не такая уж честь, как говорится. Доводилось и в хлеву ночи коротать да краюхой хлеба сытиться с подачки хозяйской. Народ у нас добрый, без крова не оставят, но и как князя ведуна не встречают. А тут вон аж как хорохорится. Видать, и впрямь у тяти серьезный разговор ко мне имеется. Плевальщики на селе люди уважаемые, почетные, к плодородию близкие, а потому не след нос воротить.

Да и чего перед чурами лукавить, уже не отказался бы я от упомянутой трапезы. А потому принял игру мальчишки, манерно подбоченился и звонко заявил:

– Веди, отрок, к хоромам тяти своего! Рад принять я такое приглашение!

Зардевшийся от гордости, что его записали в отроки, мальчишка засуетился, мигом растеряв всю важность, и поскакал вперед, указывая дорогу.

Я загашал было следом, но на миг остановился в нерешительности. Позабытый нами парень будто совсем впал в дурман, был недвижим и тих.

Малец, обернувшись еще раз на меня и разом считав мой немой вопрос, махнул рукой:

– Не тревожьтесь, дядь ведун! У него всегда после буйства потом стоячка случается. Побудет мальца и дальше побежит змеев забарывать.

– Может, хоть меч забрать? Поранится еще, – неуверенно сказал я.

– А вот меч, дядя, не трогай. Мой тебе совет. Не буди беду, – вдруг мрачно и серьезно сказал малец. Но спустя мгновение уже вновь скакнул и помчал по улочке, поднимая босыми пятками столбы пыли.

Подворье плевальщика было действительно богато. Высокие бревенчатые заборы, а не плетни, окружали его со всех сторон. Внутрь вели резные широкие ворота, в какие спокойно могли въехать две телеги разом. Тут было все, что отличало уважаемого в округе человека от обычного селюка: и завозня, и амбар, и даже небольшая конюшенка. Сам же дом аж в два этажа, почти как княжий, поражал сочетанием массивной добротности, чудной резьбы и яркой росписи.

Да, не приврал малец, не из последних в округе был его тятя.

Несколько помешкав во дворе, я под ненавязчивое поторапливание мальчишки проследовал в дом.

Внутри хоромы ничуть не уступали внешнему убранству. Резные лавки шире принятого окаймляли всю просторную светлицу. Громадная печь, вся сплошь в ярких, опять же, изразцах, будто вросла в часть дома. Я сразу приметил, что ее не пользовали для готовки: не было тут ни утвари домашней, ни посуды, а сам притулок был узкий, неприметный. На таком ни хлеб не обкатать, ни кадку не поставить. В красном углу же был водружен целый частокол из деревянных фигурок чуров-пращуров. Такой не стыдно было б поставить и на площади любой деревни. А в оконцах не пузырь даже, а слюда? Ох и богато жил плевальщик!

За столом на одной из придвижных скамей восседал, по всему видать, сам глава дома. Даже по сидящему явно было, что роста высоченного, но худой, жилистый. С грубой темной кожей, свойственной любому рабочему мужику, с выцветшими длинными усами и бородой, изрядно полысевший уже, сильно смахивал он на истуканов в углу. Хоть в один ряд ставь.

Обругав себя за неподобающие мысли и испросив прощения у предков, я скинул у двери поклажу, отряхнулся как мог от походной пыли и двинулся прямо к столу.

Поклонился красному углу, пращурам неподвижным, после хозяину дома, молвив принятые обычно слова благодарности.

Да и уселся напротив, придвинув скамью. Стал глядеть в серые внимательные глаза плевальщика.

– И тебе здравия, ведун! Я Драгорад. – Хозяин не стал томить молчанием. – Рады тебе в моем доме. Изволь разделить трапезу скромную с хозяином!

И с этими словами он негромко стукнул ладонью по столу.

В тот же миг из неприметной низкой дверки в дальнем углу светлицы потекла река людей. Дворня, тихая и услужливая, в каких-то пару мгновений заставила перед нами стол самой разной снедью, ладьями с брагой, закусками и тут же скрылась обратно за дверцей.

Хозяин приглашающим жестом указал на яства и первым, по традиции, ухватил кусок жаркого с одного из блюд.

Я не стал отказываться, кивнул благодарно и принялся за еду.

Трапезничали в полной тишине. Только слышно было, как работают челюсти, скрежещут ножи, булькает наливаемая брага. Я еще подивился, отчего это за столом только мы вдвоем, – не знаю, была ли у плевальщика жена, но уж дети точно были. Опять же, в большом доме большой род, так что за столом должны были быть сестры, дядья, побратимы, да мало ли кто.

Но нет – только мы за столом посреди светлицы.

Впрочем, у каждого свои причуды и причины, а потому я не отвлекался особо от еды.

Когда же с трапезой было покончено, хозяин отодвинул от себя чарку и, утерев усы, сказал хрипло:

– Отдохни с дороги, гость дорогой! А пока укажу я баньку истопить да веничков разварить…

– Не прими в обиду, хозяин радушный, – оборвал я плевальщика, – да только давай перейдем к сути сразу. За прием спасибо, уважил, вот все же вижу я, что интерес у тебя ко мне имеется. К делу моему ведунскому. Давай не будем веткой по воде бить, а сразу поговорим по-свойски?

Хозяин прищурился и глянул на меня уже малость по-другому:

– Экий ты. А по возрасту и не скажешь. – Он чуть задумался, но после хлопнул себя по колену. – Твоя правда, ведун. Есть о чем потолковать. Вопрос, конечно, очень… не для сплетен.

Я про себя вздохнул. Небось жену в чем подозревает или дочка в подоле дитятю принесла да набрехала, что от черта, а мне с этим возиться. Потому никого и при трапезе не было. Про себя-то я вздохнул, но виду не подал. Молчал.

Плевальщик принял это за понимание и продолжил:

– С месяц назад стали по селу у нас бабы себя странно вести. И бабы, и девки-молодухи. Все время ходят как обухом ударенные, будто витают где. Глаза блестят, рассеянные, словно дурманенные. Порой окликнешь – не слышат. На гуляния силой не затащишь, женихов не ждут, не гадают. Даже мух не хоронят! – понизил голос хозяин. – Но зато как к реке идти стираться или по воду, так чуть не наперегонки мчат. Будто намазано им там. Мужики уж и следить пытались, и вызнать, да все без толку. Молчат, хоть колоти.

Я слушал не перебивая. Странное дело выходило, чтоб вся деревня баб – и под дурманом? Да и с чего вдруг плевальщику так печься о чужих семьях?

– Слухи разные шли. Мы и на водяного грешили, и на русалок. Послали в соседнее село к знахарке. Да оказалось, что померла та недавно. А у них, как водится, смерть завязанная – так что не до того соседям было. Они все по лесам прятались, пока старуха свою силу преемнице не передала. Ну а молодая знахарка, понятно, еще совсем дуреха, пока не впиталась в нее наука бабкина. В общем, ни с чем селяне вернулись. – Хозяин помолчал. Хлебнул шумно из чарки. – А вот с неделю как и мои три дочи все дурману поддались. По дому ходят будто тени, а к вечерней идти по воду за коромысло чуть не дерутся.

Я сдержался, чтобы не усмехнуться. Вот с чего вдруг такая забота. Как месяц по всему селу бабы вянут, так можно и не спешить, а как дочек-роднулек припекло, так выручайте, люди добрые. И ведуна-заброду не зазорно обхаживать. Ох, хитер ты, плевальщик…

Впрочем, это не отменяло странности дела. Пока Драгорад рассказывал, я попутно прикидывал возможные пути. Колдуны да босорки сразу отметались, те не по дурману больше, а по вредительству. Тут же прямой порчи не было, а значит, Пагубе в зачет злое дело не пойдет – потому нет резону для лиходеев. Водяного тоже сразу можно было отмести – нечисть хоть и сильная, а все больше о своем царстве заботится. Коль кто обидит, то утопит без лишних разбирательств аль покалечит. Не в их привычках мороки наводить. Всякая мелкая водяная погань тоже не годилась. Конечно, зародилось у меня одно неприятное подозрение, но без убежденности судить было рано. А потому решился я на дерзость. Перебив что-то продолжавшего вещать плевальщика, я сказал:

– А кликни, хозяин, дочерей своих!

Драгорад нахмурился. Оно и понятно, чтоб чужому мужику да под родными сводами дочек будто на выданье показывать? Покряхтел, но спорить не стал. Кликнул дядьку дворничьего, чтоб велел лапушкам своим приготовиться да явиться пред очи отцовские.

Ждать пришлось долго. То ли блаженных от дурмана девок отлавливали по всем окрестностям, то ли те решительно противились являться, но все же в конце концов дверь (не та, маленькая, а через которую в светлицу проходил я) отворилась, и пред нами предстали три красавицы.

Кивком испросив у хозяина дозволения приблизиться и заговорить с дочерями, я поднялся и подошел к девицам.

Меня мало интересовали богатые сарафаны, изящные чепцы и румяна. Я смотрел в глаза. Смотрел и прислушивался к своему чутью.

В блестящих темных очах девиц (чай, в мать пошли, не серые, отцовские) блуждал некий затухающий огонек, проходящая пелена. Я видел это ясно. Но не чуял никакой волшбы. Ни злой людской, ни чар Небыли. Но и безумными, как давешний дурачок Тютеха, дочки не были. Что-то иное…

Решив проверить свою догадку, я вдруг резко и громко спросил:

– А что, красавицы, вчера у речки жарко было?

И с удовлетворением стал наблюдать, как все три девки зарделись румянцем пуще заката.

Повернувшись к ничего не понимающему плевальщику, я бросил:

– Я узнал что хотел. – И, подождав, когда девицы выбегут из светлицы, добавил: – Вечером к реке пойду. Убедиться надо.

– Что-то лихое? – только выдохнул Драгорад, весь как-то став еще суше, походя на палку с усами.

– Рано говорить, – уклончиво ответил я.

– Спаси дочек, ведун! Все отдам, дедами клянусь! Спаси! – Он подался вперед, так что перевернул ладью.

Я кивнул.

Поклажу свою я оставил в доме плевальщика. Если мои подозрения были верны, то в подручных средствах я не нуждался, а вероятность носиться по реке с котомкой и посохом не вызывала у меня теплых чувств.

Вызнав у все того же мальчишки провожатого, к каким протокам обычно ходят по воду да стираться местные (а заодно разузнав, где вообще эта река бежит), я двинулся туда с вечерней зарей. Впрочем, очень быстро решил не идти напрямки, а сделать крюк. Причиной было то, что с начала пути меня обгоняло множество женщин и девиц, явно спешивших к берегу. Они шумно и весело перешептывались, что-то бурно обсуждали и меньше всего сейчас походили на оборенных мороком или дурманом несчастных, описанных плевальщиком. Но стоило им завидеть меня, как они умолкали, неприветливо и хмуро косились, стараясь обойти боком. Для селянок, обычно очень благоволивших ведунам, как помощникам во многих вопросах от усмирения кикиморы и до отгона лихоманок, такие повадки были тем более странными. А потому, решив, что, заявившись гоголем к мосткам, лишь спугну бабье и не обнаружу искомое, я направился через небольшую рощицу.

Благо длинны еще дни – не пришлось плутать в сумерках, и скоро я выбрался через жиденький перелесок к обозначенным сорванцом мосткам. Теперь оставалось ждать и внимательно следить. Сейчас я напоминал себе юнца, который украдкой высматривает купающихся девиц, – тоже прятался под схроном листвы и высоких кустов, силясь выглядеть интересное.

Вырвав травинку из ближайшего пучка, я закусил хрусткий стебелек и стал наблюдать за шумной ватагой женщин у реки.

Долгое время не происходило ничего хоть мало-мальски подозрительного. Бабы полоскали и отбивали тряпки, перекрикивались, смеялись, пели песни, жали скрученные платья. В общем, обычное дело. Понемногу я даже стал впадать в дрему, привалившись к стволу молодой березки, но услужливое комарье, налетевшее от вечерней воды, исправно держало меня в бодрости. То и дело шлепая себя ладонями по самым разным местам, я отмахивался от назойливого жужжания.

В какой-то миг мне почудилось, что в воде что-то плеснуло. Щучка мелочь гоняет?

Нет!

Хоть я и был от мостков в добрых ста локтях, но сумел увидеть, как под одной из опор мелькнула мокрая рука с длинными, приплюснутыми, как у жабы, пальцами. Рука чуть подождала и вдруг резко рванула полотнище, которое в тот момент полоскала в реке одна из девушек. От неожиданности девица выпустила тряпку, и та понеслась вниз по течению.

Помчала даже слишком резво, обгоняя ход реки.

Девчушка ойкнула, подобрала подол и, сбежав с мостков, припустила вдоль берега в надежде догнать утерю. Миг, и она скрылась в высоких камышах под оханье и причитание оставшихся баб.

– Попался! – шепнул я, разом вываливаясь из кустов. Я бегом пронесся мимо места стирки, не обращая внимания на поднявшийся крик ужаса и грянувшую истерику. Мне надо было успеть нагнать убежавшую девицу.

Проламываясь через высокую, выше меня, траву, то и дело оскальзываясь и проваливаясь в воду, я старался учуять хоть какую-то волшбу Небыли. Ходящие про нас слухи, что мы любую нечисть можем вмиг почуять да на свет вытащить, сильно преувеличены. Да, ведуны часто умеют «видеть» небыльников, но когда те входят в деятельную пору, если можно так сказать. Или сами хотят, чтобы их увидели. Если бы ведуны чуяли нечисть всегда, то мы бы быстро сошли с ума, став не лучше того же Тютехи. Ведь нечисть – она ж под каждым кустом, почитай, в каждой избе разная, в каждой реке, что та рыба. Так что даже к лучшему, что углядеть мы могли их лишь в пору проявления. И вот как раз сейчас, плутая в частоколе камышей, я всем нутром старался почуять волшбу Небыли. Я знал, что сейчас она должна быть!

Но раз за разом я не мог ухватить хоть малейшего знака.

И уже почти отчаялся, когда вдруг уловил еле заметный след чар.

Вот оно!

Будто бешеный полкан, я рванул вперед с новыми силами. Поймав, уже не упустил чутье.

Не прошло и пяти минут, как я выскочил на небольшую полянку на берегу реки. Удобная заводь излучины создавала здесь укромное местечко, окруженное со всех сторон забором трав. Самое то, чтоб миловаться.

Поиски мои были окончены, а подозрения подтвердились полностью: у берега сидела та самая девушка. Совсем молодая, с русой тугой косой, спадавшей в траву, мокрый от стирки и бега сарафан плотно облегал ее тело. В руках она держала кончик той самой уплывшей тряпицы, другой конец которой уходил к воде, в руки…

Те самые мокрые руки с приплюснутыми пальцами, чей обладатель, наполовину торча из воды, смотрел на девицу. Страшное чудище недвижно взирало на девушку, но та совершенно не пугалась ни громадной башки, покрытой склизкой лягушачьей кожей, ни выпученных страшных буркал, ни раззявленного сомьего рта, в котором, казалось, могла поместиться добрая свинья, ни перепончатых розовых ушей. Нет, ничего не внушало ужаса девице, потому что она была, по всему видать, под чарами баламутня.

Редко доводилось мне даже читать про эту нечисть, не говоря уже о личных встречах. Много приписывали им проказ и озорства, но чаще все это оказывалось байками или же брехней неверных жен. Но одно было доподлинно известно, что любит безмерно баламутень водить шашни с девицами, и хоть видом он страшен, но обладает волшбой такой, что любую вмиг может очаровать, охмурить. Часто проказничают они, утаскивая белье молодок со стирки, дабы заманить в глухое место и чарами своими одурманить. Никакого, впрочем, зла от них нет, а баловство то с девицами безвинно.

Внимание женское нужно баламутню.

Я мысленно поздравил себя. Значит, я был прав.

Смутило меня только одно: волшбу Небыли я чувствовал, но лишь очень легкую, на грани. А морок любовный – чары сильные, тут разить должно было так, что от самых мостков почуять впору.

Впрочем, рассуждать я не владел ни временем, ни желанием. И намеренно громко шагнул вперед, переполошив милующихся.

Девушка резко обернулась, охнула и, вскочив на ноги, пустилась наутек, мигом исчезнув в зарослях травы. Даже тряпку свою не захватила. А я еще раз удивился – не могла девица под мороком так резво встрепенуться. Дурманенная, сидела б дуреха на берегу, улыбаясь, пока мы с баламутнем разговоры разговаривали. А тут, поди ж ты, какая егоза. Ну то ладно, сейчас больше укорот на нечисть искать надо.

Видя, что баламутень норовит погрузиться в воду и исчезнуть, я коротко крикнул:

– Стой, похитник! – Для пущей серьезности я топнул ногой и выставил руку вперед. – Не вздумай даже! Коль сгинешь, мое тебе слово: всех водяных переполошу, а тебя найду, потому как крепко ты тут набедокурил!

Баламутень замер, облизнул вывороченные губищи длинным синюшным языком. «Уходить» он явно передумал, не улыбалась ему доля бегать от разъяренных водяных да держать ответ, почто ведун на него зуб точит.

Я подошел к краю берега, почти на то место, где еще недавно сидела девица. Упер руки в боки, спросил строго:

– Тебе зачем, пройдохе, все бабы селения понадобились? Ну ладно, питаешь ты слабость к этому делу, умеешь расположить к себе волшбой девиц, но все-то тебе зачем? – Я немного сменил тон, добавив теперь участливые нотки: – Ну, побаловался с двумя-тремя, но дурманить голову всему бабью-то негоже. Мужики местные уже тревогу бьют, не ровен час пойдут к реке зло искать. Мало ли какой беде быть. Благо я мимо проходил, решил подсобить. Ты это дело заканчивай, отпускай баб!

Баламутень таращился на меня желтыми выпученными глазами, слушал и вдруг заклокотал, надул зоб.

– Ты белены объелся, что ли, ведун? – Говор у него неожиданно оказался внятный и ровный, лишь порой он пробулькивал гласные. – Пошто мне такая толпа девок-то? Да и нет у меня таких сил, чтобы долго держать столько. Ты разве баб не знаешь: две – подружки-сестрички, а три – кубло змеиное. Не взял бы я на себя такую мороку!

Я присел, глянул внимательно в харю нечисти.

– Брешешь! Сам видел девок в селении, будто мороком ведомые! К реке их так и тянет.

– То не моя заслуга, – продолжал упираться баламутень.

– А та девица, что отсюда припустила только что, тоже не твоих рук дело? – колко подметил я, понимая, что такой удар трудно парировать.

Монстр смутился, насколько вообще это было возможно изобразить на его жабьей морде. Забулькал что-то невнятное, но вдруг будто взорвался. Затараторил быстро и гневно:

– Тоже не моя! Точнее, сначала моя, но потом… Белава. Она… мил я ей стал. Не из-за чар, а по душе. И она мне. Я ж больше-то никого и не трогал, как с ней повстречался. Никто не нужен. Никто совсем. А ты сразу в крик, водяными грозиться.

Сказать, что я опешил, было все равно, что ничего не сказать. Если верить баламутню, то даже не знаю, что было чуднее: что он пошел против своей натуры вечного соблазнителя девиц или что маленькая хрупкая Белава разглядела в чудище что-то ей одной милое…

С трудом придя в себя, я опомнился и спросил с каверзой:

– А остальные бабы чьих рук дело?

Нечисть задумалась крепко, но вдруг хохотнула:

– Оп-па. А я и не сообразил-то, ведун! Сдается мне, знаю я тот «морок». С пару месяцев назад, сказывал мне один луговичок, в лесу неподалеку стали лагерем ватажники какие-то. То ли от погони уходили, то ли с чужих земель пришли, да только крепко они здесь осели-затаились. Ну и сначала одна баба в лесу на них наткнулась, пока по ягоды ходила… да, видать, нашли они общий язык. А что одна баба знает, то и все. И стали девки в лагерь ватажников, что за рекой, шастать. Молодые горячие разбойники-то выгодно отличаются от унылых увальней да пахарей деревни. – Бламутень еще раз хохотнул. – Так что понятно, с чего бабы на постирушки спешат: лагерь-то аккурат за рекой у поворота.

Я призадумался. В словах нечисти был смысл. Вспомнились мне глаза дочек плевальщика, не было в них волшбы дурмана, вспомнился и их румянец, как только речь о реке зашла. Да подумал я на то, что мне по делу ближе, на нечисть. А вдруг все гораздо проще?

– Может, ты и прав, – задумчиво проворчал я. – Только оттого совсем не легче. Даже совсем не легче. Коль твои проделки были б, потолковали бы с тобой, и ладно. А тут… Вот скажу местным, что ватажники пришлые их девок портят, так ринутся селяне с дубьем да кольями поруганную честь отстаивать. А в лагере парни тоже, по всему видать, горячие. И быть крови большой. С другой стороны, коль сказать, что нечисть, то так бабы и будут нечистью прикрываться. И пойдут селяне воду мутить. Как итог, доведут водяного, и тоже мало не покажется.

– Да-а, беда, – пробормотал баламутень.

– И не говори, – вторил я. – Выходит, в сказках у нас тайны волшебные с нечистью невиданной, а наяву полная деревня блудных баб.

Чудище кивнуло, как мне показалось, даже с сочувствием.

Распрощавшись с баламутнем и строго пообещав проверить его рассказ про ватажников, я отправился в обратный путь.

Уже почти стемнело, когда я выбрался из прибрежных зарослей. Ругаясь на чем свет стоит, весь перемазанный грязью и порядком промокший, я добрался наконец до двора плевальщика. Дабы избежать лишних расспросов от хозяина, залег на ночлег в хлеву. Стянув онучи, превратившиеся в сплошную земляную корку, распластался на сене и почти тут же уснул. Сказались и вечерние плутания, и долгая дорога.

С утра же самого я был уже на ногах и провел порядком времени, бродя неподалеку от реки и высматривая, куда и как девицы да бабы ходят по воду. Старался я оставаться незамеченным, а потому бродил у окраинных изб, вел пустые разговоры с ребятней и стариками, болтался по округе. Думал я крепко, коль прав был баламутень, как решить эту проблему. Не к ватажникам же идти. Ведуны, конечно, вес слова имеют, но нет управы на лихих людей. Пока следил я за берегом, пришла вдруг мне одна мысль шальная. Как и люд уберечь, и бесчинства бабьи пресечь.

Приметил я, что нет-нет да и шмыгнет то одна, то другая девка бродом через речку под хихиканье остальных, да и скроется в чаще густой на той стороне. А спустя время возвращается раскрасневшаяся. Так и продолжалось, пока не потянулись девки обратно к селу.

К тому времени присмотрел я одну из девок, что последней из леска возвращалась. К удобству моему, чуть отстала она, белье складывая. Быстрым шагом спустившись с пригорка к берегу, я прямо направился к ней. Завидев ведуна, та насторожилась, набычилась и поспешила было пройти мимо, но я преградил ей путь. Посмотрел в глаза, в упор.

– Здрава будь, красна девица. – В голосе моем не было добродушия, поскольку план мой хитрый требовал уверенности и суровости.

– И тебе добра, ведун, – буркнула она и вновь попыталась меня обойти. Но я тронул ее за руку, не сильно, но настойчиво придержав. Девка недобро воззрилась на меня.

– Не ходи больше к ватажникам на тот берег! – рубанул я наотмашь. Сам не будучи уверенным до конца, решил играть на обманку. Важно тут было показать, что знаю я все и даже больше. – Не ходи сама и другим бабам передай!

На мгновение девица залилась краской, и я понял, что попал в цель. Но уже через миг она фыркнула, неумело сделала вид, что не понимает, о чем я баю, да собралась гордо рвануть вверх по тропке, но я был неумолим:

– Смотри, девка! Коль продолжите блудить, то рано или поздно прознают ваши мужики, и тогда быть большой крови. А мне того не надо, я поставлен мир блюсти. Не потерплю я такого! – Я повысил голос, постарался громыхнуть как можно грознее. – Словом образумливать не буду, не болтун-староста какой. Я делом укороты знаю. Потому говорю: запомни сама и другим передай! Нынче провел я обряд ведунский, словом да узлом крепким наложил завет!

Я шагнул к ней вплотную. Заставил посмотреть мне прямо в глаза.

На мгновение мне показалось, что мир посерел. Облетели краски, потрескалось сухой корой небо, душно и тускло стало вокруг. А внутри меня где-то вспыхнула шальная удаль. Но то лишь на миг. Пропало, сгинуло.

– Коль будете и дальше ходить за реку – окривеете все одна за одной! Запомни, девка, я не людям служу, я за покой. И средства у меня могут быть любые, коль вам, дурехам, слова не впрок! Уясни!

Если и испугалась девица, то виду не подала. Да, крепко ей по душе ватажники были. Хмыкнула, отстранилась было и собралась идти себе, как вдруг заметила, что с холма к нам несется мальчишка.

Уже хорошо знакомый мне малец.

Кричит что-то, не разобрать.

Подбежал к нам, запыхался весь, горит, но силится вытолкнуть слова:

– Дядька ведун, дядька ведун! Скорее! Старшая сестрица моя, Верейка, захворала! Падучая случилась, пол-лица перекосило от припадка! За тобой тятя послал, подсоби, а!

Я слушал мальца, а сам смотрел на бледнеющую будто полотно девицу. Все, видать, поняла и теперь таращилась на меня глазами, полными неподдельного ужаса.

Коротко кивнув ей, вот так, мол, я поспешил за мальчонкой.

У той самой Верейки действительно случилась падучая, но, деды миловали, все обошлось, отпоили, отходили девку. Пока я помогал плевальщику, все не мог надивиться, как же так удачно совпало, что этот приступ пришелся ровно впору моему лукавству. Кстати было поверить в большую удачу. Конечно же, никаких тайных обрядов у ведунов не имелось, дабы наложить укорот такой. Нет у нас таких сил, да и права вред чинить. Но припугнуть местных баб – самый простой способ разрешить дело. И действительно, все те дни, что я еще оставался в селении, девки к реке теперь ходили лишь по делу, да и то торопясь и озираясь с испугом на страшный им теперь другой берег. Плевальщику же я сообщил, что проказил то баламутень (притом почти не слукавил), но все разрешилось безвинно и впредь будет спокойно.

Спустя пару дней я уже покидал село. Впереди меня ждала дальняя дорога.

Нет, ну все же как удачно сложилось с Верейкой.

Лихо.