* * *

Глава 06.

В Одессу-маму?

— Иван, как ты думаешь, что будет делать с этими англичанами и наёмниками Великий князь Николай Николаевич и другие наши начальники? А то слишком обнаглели! Получается, что они на Бориса охоту устроили? Как сказал этот лейтенант Дональд Леклерк, его начальники считали, что Борис как бы слишком дружен с немцами и сейчас его мнение как бы чрезмерно влияет на политику Германской империи. Как бы сам канцлер Бисмарк настроен благожелательно к нему? Ну, не знаю, не видел, чтобы Борис поддерживал отношения с немцами! И как сам Бисмарк мог интересоваться им?

— Да, Николай, сам Борис как бы не часто имел дела с немцами, так и всегда старался держаться от них в стороне. Но, сам знаешь, что Арина завязала с немцами тесные и широкие отношения. Наши предприятия получали и далее будут получать от них всевозможные машины и материалы. А всё придумки Бориса. Они немцам очень интересны. Что ни говори, он способный. Помимо музыки, много чего изобрёл. И из них немцы извлекли и будут извлекать далее немалую выгоду. И Борис наверняка ещё много чего полезного и важного придумает. Вот англичане и почувствовали в Борисе угрозу своим делам. Жаль, но он и много чего нехорошего о них написал. Сказал же этот лейтенант, что некоторым влиятельным лицам в Лондоне сильно не понравились, прежде всего, изобретения Бориса и то, что всё достаётся, в первую очередь, немцам. Как бы это они наняли команду наёмников и послали этого полковника Бонда. Но ему и его стрелкам крупно не повезло! Не на тех нарвались!

— Ну, поделом им, Иван! Убитых мы уже похоронили. Надо же, хорошо их болгары Бориса постреляли — одних убитых два десятка и ещё шесть раненных. Хорошо, что живы остались. И донцы удачно на турок и европейцев нарвались. Сходу и всех турецких командиров пленили, ещё и трёх англичанин и по одному французу и немцу. Жаль, что Бориса ранили. Как он там в пути? Хорошо, что баронесса Юлия Вревская в Систово появилась. Уж она не даст пропасть ему. К тому же, как бы и родственница. И во Дворе императора была.

— Да, тут, Николай, нам и Борису повезло. Дай бог, чтобы он поскорее поправился. Я сам сильно боюсь написать об его ранении Арине. Она меня не поймёт и сильно переживать будет! Это может вредно сказаться на ней и нашем ребёнке. Ведь Борис ей как сын! Хотя, она же его растила. И сам Борис относится к ней как к матери.

— Ну, Иван, думаю, что Борис поправится. Как сказали сотники Мелехов и Сергунин, его раны не такими страшными были. И у него там верные помощницы, что дай бог счастья иметь таких. Они будут ухаживать за ним лучше любых лекарей.

— Да, Борис молодец! Себе и надёжную охрану обеспечил, и верных помощников и помощниц нашёл. Этот Седьмой легион и нам тут сильно подсобил, и санитарный обоз надёжно защитил. Жаль, что некоторые девицы Бориса погибли. Хоть и воевать не женское дело, но они достойно себя показали и туркам отомстили. И другие их подруги люто на турок обижены. Настоящие валькирии!

— Я сам, Иван, не ожидал, что так получится. Решил, что пусть болгары придут в себя и успокоятся. А Борис сделал их воинами!

— Ну, Николай, будем надеяться, что Борис всё-таки поправится. Жаль, что так неудачно получилось, и нам не удалось ещё ранее отправить его домой. Ещё и эти сволочи-англичане решили на него охоту устроить! Но теперь Арина его больше никуда не выпустит. Я сам ей об этом напишу! Если она скажет, то Борис её послушается.

— Да, пусть дома сидит. А то у Арины Васильевны и Александры дел слишком много, и они могут и не справиться. Вот пусть Борис и поможет им. Раз сам придумал, пусть сам и проследит за всем. Так ещё и много чего придумает. Надеюсь, что уж англичане не будут нападать на него прямо в Санкт-Петербурге!

— Да, Николай, Великий князь Николай Николаевич как бы и сам сильно сердит. Он написал в своём письме, что обязательно выделит Борису в столице охрану. Хотя, это ведь и в его интересах. Уж и он имеет долю в наших предприятиях. Если Борис придумает ещё что, то мы его опять пригласим. Иначе, правда, и никак!

* * *

Да, румыны здорово много чего насочиняли о подвигах своих воинов и Седьмом легионе. И, на моё удивление, помимо описаний подвигов самого Георге, Оскара, Корнея и ещё Алана, и на самом деле одного из лучших стрелков, в газетах приводились и мои рисунки с ликами Божены и Деницы, и описания их подвигов. Это Георге попросил у меня эти рисунки, уже под вечер семнадцатого числа, и я быстро нарисовал. И двух его погибших бойцов. Потому что память у меня была хорошей. Конечно, и их помнил. Но вот пару других его бойцов не успел нарисовать, потому что уже сам чуть не погиб. И в газетах приводились и ноты, и слова, ещё и переведённые на молдовский язык, «Сон-травы»! Надо же, прямо было написано, что эту песню юный князь Борис Куракин посвятил перед боем шестнадцатого июля лучшему стрелку Седмого легиона Божене Драгомировой, к сожалению, погибшей в последнем бою, уже через день, так как тайно был влюблён в эту милую и несравненную красавицу. Да, и лики Божены и Деницы на портретах в газетах получились прекрасными, и я был глубоко благодарен румынским газетчикам за упоминания о девушках и уже заранее простил им их упущения. Да, хорошее дело сделали!

Что ни говори, память о девушках священна! И другого подарка я им сделать не мог! Жаль, хоть и хотел, но не в моих силах вернуть им жизнь! А то, что не написали обо мне почти ничего, так мне лишняя слава и не нужна. Её у меня и так хватает! Тем более, чуть позже всё равно напишут. Уж слишком я засветился.

Тут тётя Юлия, заметив мои увлажнившиеся глаза, вдруг обняла меня, даже как мать. Как раз так, как обнимали меня, ещё в далёком детстве, мать, а после тётя Арина, хотя, моя вторая мама.

— Ладно, Борис, так уж не переживай. Что делать, у каждого из нас своя судьба. Война! Ты сделал всё как надо и достойно. Пусть Божена знает, что на Земле остались те, кто всегда будет помнить о ней. И Деница тоже. Эти девушки достойно сражались и оставили о себе добрую память. Они навечно останутся в памяти людей, тем более, своих болгар. Жаль, что ты потерял их, но не всё было в твоих силах. Всё в воле Господа. Ты и сам едва не погиб.

И, да, всё моё окружение с большой жалостью посмотрело на меня, словно я потерял свою первую любовь. Конечно, я не был влюблён в Божену, но какие-то симпатии к ней испытывал. Похоже, что просто стал взрослеть, и девушки, к тому же, красивые, как Божена, пусть сейчас и старше меня, хотя, лишь немного, стали меня интересовать. Возможно, чуть позже мог бы и влюбиться в неё? Но одно было ясно, что я сильно жалел о гибели Божены! Только вот мне тогда никак не было спасти её. Меня и самого там чуть не убили… Правда, в газетах об этом не упоминалось…

Часа через два нас всех уже грузили в поезд, правда, не санитарный, а положили в три обычных вагона, приспособленных для перевозки раненных нижних чинов. Тётя Юлия, хотела было, заикнуться насчёт особых удобств для меня, хотя, и себя тоже, но я предупредил её, что свой личный состав не брошу. Кстати, раз двух вагонов нам не хватило, то меня и наших раненных и прочих женщин, так и Демьяна с Николаем, разместили в вагоне вместе с нашим врачом, конечно, и тётей Юлией. Мужчины-санитары остались в вагонах вместе с ранеными мужского пола. Жаль, но между вагонами перемещаться было нельзя! А казаки попали в отдельный вагон, где ехала небольшая охрана поезда. Хоть как, но всё же воинский, пусть и санитарный эшелон. И мы спокойно забрали с собой и болгарских добровольцев из Александрии. Они сами же захотели записаться в Седьмой легион. И обоих парней сразу же отправили на помощь военным санитарам. А девушки помогут им во время остановок.

За эти дни я уже окреп и даже мог ходить, правда, надо было придерживать, потому что меня всё-таки слегка качало, и здоровая рука не совсем держала. Но на ногах, хоть и не так долго, мог стоять, и это меня сильно радовало. И аппетит был хорош.

Так как я устал лежать, то Демьян с Николаем усадили меня на простую лавку и с боков, чтобы не упал, подпёрли подушками. А на колени положили полуметровый кусок доски. Да, я соскучился по творчеству и решил перед сном хоть немного поработать. Так как впечатление от пересказа Костой статей из румынских газет было свежо, то мне захотелось записать хоть какую-то подходящую музыку для легиона. И мне сразу же, и почему-то, вспомнился один шуточный марш. Да, на самом деле марш, но из детской итальянской сказки, вообще-то, оперы одного русского великого композитора, да, из будущего, со странным названием «Любовь к трём апельсинам». Ну, марш я назвал «Первым маршем легиона». Скорее всего, будут и другие. И как память о Божене, записал текст и гитарные аккорды, хотя, и ноты, одной милой песни «Я спросил у ясеня». Правда, я там немного изменил текст. Но, вообще-то, убрал лишь вторую и третьи строки с «Была тебе любимая», и четвёртую, а вместо них написал «Но вдруг вдали незримая зажглась во тьме звезда, она твоя всегда!». Пусть люди гадают, что я имел в виду. Но и сам не понял. Просто эти слова пришли в голову, и их записал. Но мне, хоть я ещё ребёнок, на самом деле было сильно грустно. Да, тяжело терять близких людей, тем более тех, кто был интересен. С другой стороны, пусть у меня имелись часть памяти и многие знания Бурлака, и я лишь недавно воевал и видел кровь и смерть, но ведь душа всё равно являлась детской. Я, как ни крути, Борис Куракин, и мне сейчас лишь тринадцать лет. Вообще-то, через пару месяцев исполнится четырнадцать. Оттого мне было и сильно тяжелей…

Мне никто не мешал. Хотя, чуть позже подошла тётя Юлия:

— Решил поработать Борис?

— Да, тётя Юлия, — просто сказал я. — Мыслей много скопилось, вот и решил хоть что-то записать.

Тётя посмотрела на ноты марша, а затем уже на текст песни и гитарные аккорды и вдруг спросила:

— Можно, Борис, попробую спеть?

Я лишь кивнул головой.

И тётя Юлия спела. К счастью, во время нападения турок моя гитара не пострадала. Она лежала в повозке и приехала в Систово, а далее отправилась со мной. Пусть песня была от мужского имени, и она не сразу подобрала аккорды, но мы все внимательно её слушали.

— Я спросил у ясеня,

Где моя любимая.

Ясень не ответил мне,

Качая головой.

Да, как раз мне и всем другим требовалась такая песня! Мы же тут и не пришли в себя толком, всё как бы находились в бою. И нам требовалось оттаять. Тётя Юлия, оказалось, знала и другие песни моего сочинения и вполне душевно спела «Офицерский романс» и «У природы нет плохой погоды». Да, она чудо! Мило спела. Сразу же успокоила! И голос у неё оказался хорошим, и на гитаре играла на неплохо уровне. И я знал, что она была замечательной женщиной, то есть, и сейчас являлась. И мне надо было её сберечь! Ну, да, хоть как, она теперь моя тётя… Жаль, что многих других врачей и сестёр милосердия, так и раненых, скорее, было не спасти…

Конечно, я тут же лёг спать. Тем более, и время было уже ночное. Нам ещё долго ехать…

* * *

— Локотенент, неужели трудно было быстрее доложить Нам? Вы хоть поняли, кому передал эти газеты Ваш подчинённый Янош Попеску? А ведь он Вам сразу же доложил, что эти раненые были из Седьмого легиона! И старший их отряда сказал ему, что воевали в Плевне на высоте 250 вместе с сублокотенентом Георге Лозяну и его двоюродным братом Оскаром Попеску!

— Прошу извинить, господин полковник, но я не успел почитать свежие газеты и ничего не знал ни о сублокотененте Лозяну, ни о его отряде особого назначения, ни о Седьмом легионе! Слышал, что и наши солдаты, даже из шестого линейного полка второй бригады второй дивизии полковника Логади, который стоит у нас в Бухаресте, защищают Плевну, но думал, что они отправились в Болгарию лишь недавно. Так как мы сами дежурили у железнодорожного вокзала, когда рота локотенента Эмиля Лотяну садилась в вагоны.

— Да, локотенент, это, конечно, наше упущение. Ну, ладно, Вы хоть поняли, кого там встретили? Можете рассказать?

— Теперь, после просмотра газет, знаю, господин полковник. Старший отряда представился Костой Онассисом, и он, скорее всего, являлся одним из командиров легиона, да, центурионов. Раненных сопровождали русский офицер-врач и два санитара, ещё сестра милосердия, и она представилась нам баронессой Юлией Вревской. И санитарный обоз охраняли одннадцать казаков. Сами повозки мы не осматривали. Там лежали раненые — больше молодые мужчины, но имелись и женщины, точнее, девушки. На ногах были два парня в нашей солдатской форме и четыре девушки в русской, и все были вооружены винтовками. Это, я так понимаю, бойцы легиона. Самого князя мы не видели. Да, рядом с обозом крутились ещё четыре девушки в форме сестёр милосердия, два парня и две девушки в обычной одежде, но это была обслуга.

— Локотенент, и мальчик должен был там находиться! Он ранен был! К Вашему сведению, баронесса Юлия Вревская — вдова русского генерала, его дяди. Да, старший отряда Коста Онассис — это действительно один из центурионов легиона. И, главное, оба парня и девушки в военной форме — это личные помощники юного князя! И знаете, локотенент, на счету каждого из них по десятку и больше турок! Даже у девушек! Это были лучшие стрелки Седьмого легиона! Они могут подстрелить любого с пятисот шагов!

— Э, по виду и не скажешь, господин полковник! Парням лишь лет по восемнадцать было, и девушкам столько же, парочке и чуть поменьше. И они очень хорошенькие — солдатская форма, хоть была и потрёпанной, но хорошо сидела на них и шла им.

— Ну, так, локотенент, Вы же уже прочли газеты и теперь знаете, что эти девушки воевали в Плевне с шестого по восемнадцатое июля и выдержали три жестоких боя с турками! Это как бы немного, но Вы сами попробуйте выдержать хотя бы один! Но теперь наверняка попробуете! Вы переводитесь в один из полков второй дивизии, а там далее куда Вас уже определят. Может, даже попадёте к самому локотененту Георге Лозяну? Сами знаете, что он выдержал пару боёв ещё до Плевны, ещё один там и нападение на санитарный обоз. Достойно повоевал! Ему как раз нужны храбрые добровольцы, желающие оказать посильную помощь русским при защите Плевны или даже в наступлении на Софию и далее Стамбул. Идите, локотенент, Мы Вас больше не задерживаем. И будем рады, если Вы вернётесь из Болгарии героем!

* * *

Утром я проснулся довольно поздно. Поезд, оказалось, где-то стоял. Наверное, заправлялся водой и получал припасы? И почти все в вагоне разбежались. Всё-таки у нас ещё два вагона раненых, и за ними надо было ухаживать. И тёти Юлии не было. Вообще, со мной в вагоне остались лишь Радка и Николай.

Тут я, чтобы без дела не сидеть, решил порисовать. Нарисовал как раз Радку, потом прибежавшую Элицу, после них уже Лилию, да, по памяти. Хоть и погибла, пусть её лик сохранится для легиона. И она тоже была красавицей. Ведь турки собрали для ублажения своих начальников самых красивых девушек, весь десяток. Сволочи! Я бы там грохнул не только Гассан-Сабри-пашу, но и других. Жаль, что Осман-паша уцелел. Ладно, пусть живёт. Мне его уже не достать. Как бы самого англичане не достали! Постарался тут же отогнать все неприятные мысли, и у меня все три рисунка получились. Первые два отдал самим красавицам, а третью — Косте. Потом он повезёт его в легион. А для себя я ещё позже нарисую.

Всё, люди начали возвращаться в вагон. Тут и поезд тронулся. Явилась и слегка усталая тётя Юлия.

— Всё хорошо, Борис. Все живы и терпимо себя чувствуют. Кого надо, перевязали, всех накормили и напоили, и обиходили. Многие уже спят. Осложнений нет. Думаю, что всех довезём.

Ну, что я тут могу сказать? Только поблагодарить.

— Ладно, тётя Юлия, спасибо. Пока тоже поспите.

Тётя сразу же заметила рисунки. Девушки уже показывали их другим. Главное, чтобы им самим понравилось. Вроде, да? А потом, если получится, я и их портреты нарисую.

— Уже и рисованием, Борис, занялся? Ну, значит, поправишься!

Конечно, поправлюсь. Куда я денусь!