Горячая ярость поднялась откуда-то из самого нутра, и огонь Морнов мгновенно на неё отозвался, будто только этого и ждал. А в следующее мгновение в глазах полыхнуло и я буквально почувствовал, как зрачки залило золотом. Крылья за спиной налились светом, загудели и потянулись вперёд, к летящему клинку и к тому, кто его метнул.

И плевать, что этот выплеск сожрал почти всю мою энергию. Убивать его я не хотел — но раз уж он сам решил идти до конца, то и я церемониться не стану. Спалю дотла, вместе с его поганой ухмылкой.

Я уже собирался нашинковать его огненными перьями, как… стилет неожиданно исчез. Просто пропал из воздуха перед самым моим лицом и в следующее мгновение оказался… в груди у Кривого.

Секунду я тупо смотрел на торчащую из его рёбер рукоять и совершенно ничерта не понимал. Это когда мой огонь научился разворачивать атаки? Я чего-то не знаю? Если так, то эта новая способность сработала очень вовремя.

А потом перевёл взгляд на Щербатого.

На его правой руке, на тыльной стороне ладони, гасла печать. Тусклая, свинцово-серая, с коротким угловатым узором — я её раньше не видел, потому что всё это время Щербатый прятал её под рукавом, как и положено осторожному магу, который не любит выдавать своё состояние. Сейчас узор медленно бледнел, и до меня наконец дошло, что произошло.

Это он каким-то образом развернул чужой бросок и отправил клинок обратно — туда, откуда тот прилетел. Чисто, без замаха, одним движением. Вот тебе и слабак по магической части…

Кривой охнул, будто его ткнули в бок на ходу, и опустил глаза на торчащую из груди рукоять.

Несколько мгновений он разглядывал собственную грудь так, словно всё ещё ждал, что эта штука вот-вот растает и окажется наваждением. А потом медленно поднял голову — и нашёл взглядом Щербатого.

Тот выдержал этот взгляд. По его виду нельзя было сказать, что его вообще беспокоило произошедшее. Даже наоборот, сейчас на его лице и в его эмоциях читалась исключительно решимость.

Кривой шевельнул губами. Может, хотел что-то сказать, может, выругаться напоследок — но изо рта вышел только тихий хрип. Ноги под ним подломились, и он грузно осел на колени, постоял так секунду, покачиваясь, а после завалился набок и затих. Топор остался лежать рядом, в полушаге от разжавшейся ладони.

В зале повисла мёртвая тишина.

Щербатый ещё мгновение смотрел на тело, потом обернулся ко мне. Поймал мой взгляд, подержал — тяжело, молча, не давая ничего прочесть, — и так же молча отвернулся к своим. К той пятёрке, что уже пришла в себя и теперь пыталась понять, что тут вообще произошло.

— Кривой зарвался, — сказал он негромко, но так, что услышали все. — Решил за вас, кому жить, а кому подыхать. Его волновала только собственная гордость и амбиции. И я не хочу, чтобы хорошие мужики погибали из-за одного мудака, который не способен смотреть на два шага вперёд.

Ходоки молчали. Кто-то переглядывался, кто-то смотрел уже с угрюмой решимостью, и я видел, что по сути каждый из них признаёт правоту Щербатого — просто вся ситуация была донельзя мутной. Как ни крути, прямо сейчас, на глазах у всей братвы, один авторитет по беспределу завалил другого.

Ну, это если изъясняться понятиями моего прошлого мира.

Щербатый тем временем прошёл мимо меня и заговорил снова:

— Мы хотели урвать кусок пожирнее. — Он обвёл взглядом своих людей. — Знали, на что идём, и понимали риски. Но вот что я вам скажу. Умный человек умеет признать поражение и принять новые правила. Так уж устроена жизнь. Если кому-то из Великих Домов приспичило прибрать к рукам Сечь, то куда разумнее встать под его крыло, чем геройски подыхать за чужие амбиции. Верно говорю, мужики?

Один из людей Кривого медленно поднялся на ноги. Несколько секунд смотрел Щербатому в глаза, потом сплюнул ему под ноги и, не оглядываясь, побрёл к выходу.

Остальные, впрочем, с Щербатым согласились.

— Ну… да, — протянул тот самый, что недавно еле потушил собственного огненного змея, вцепившегося ему в лицо. — Кривой в последнее время совсем на взводе был. Он не раздумывая положил бы нас всех, пацаны, зуб даю! Вы же сами видели, что у Морна пробудился дар. Сами понимаете, что это значит. Так на кой-нам подыхать почём зря?

Следом поднялся второй — тот, на котором поначалу восседал Сизый.

— Да и Морн, говоря по правде, нормальный мужик. Город поднимает, ходокам помогает чем может, в лавке у него цены честные. Разве плохо при нём живётся?

И вот тут вся честная компания принялась наперебой доказывать друг другу, до чего же я хорош. Слушать это было даже приятно, хотя и немного дико — пару минут назад эти же ребята дружно ломились меня убивать.

Щербатый дал им выговориться, потом повёл подбородком, указывая на выход. От дверей бесшумно отделились двое из той же пятёрки и подошли к телу. Один взял своего бывшего атамана под мышки, второй подхватил за ноги, и вдвоём, без единого слова, они понесли его к выходу. По дороге второй наклонился, не выпуская ноши, поддел носком сапога топор и кое-как зацепил его свободными пальцами.

А потом зал ожил.

Люди потянулись на выход — те, кто ещё держался на ногах. Кого-то волокли под руки, кого-то приводили в чувство пинками, чтоб встал и шёл сам. Я поймал взгляд Карины, едва заметно кивнул, и она тут же поняла, развернулась к остальным и принялась раздавать команды: этих — наружу, этих — наверх, окна открыть, пол отмыть. Молодец, девочка, быстро ориентируется.

А я наконец-то позволил крыльям погаснуть.

И зря, потому что вместе с ними из меня будто вынули хребет. Жар схлынул, и на его место разом хлынула слабость — мутная, тяжёлая, от пяток до затылка. Я едва устоял, ухватился за треснутую стойку и выдохнул сквозь зубы. Печать на ладони ещё тлела алым, дёргала болью при каждом ударе сердца, и я отчётливо понимал, что следующие несколько часов будут очень тяжелыми.

Но падать было нельзя.

В дальнем углу, тем временем, разворачивалось совсем другое представление.

Игната облепили девочки. Старшая придерживала его за подбородок и придирчиво разглядывала разбитую губу, охала, цокала языком и поворачивала его лицо то к свету, то обратно, выискивая, где ещё досталось. Совсем молоденькая, та, что недавно ревела, теперь прижимала к его боку мокрую тряпицу и смотрела на бухгалтера такими глазами, будто он в одиночку отбил весь город от прорыва тварей.

Третья приволокла откуда-то кувшин с водой и чистый лоскут, намочила его и сунула старшей под руку. Четвёртая просто пристроилась рядом на корточки, держала Игната за локоть и без умолку щебетала, какой он смелый, как страшно ей было и как хорошо, что всё уже позади. Кто-то уже тянул ему табурет, кто-то совал кружку — словом, вокруг одного помятого финансиста хлопотало разом полдюжины красоток, и каждая норовила сделать что-нибудь полезное.

— Да я… да это ерунда, царапина, — бубнил Игнат, краснея до самых ушей и явно не зная, куда девать руки. — Я ж говорю, нормально всё. Ну подумаешь, приложили пару раз…

— Молчи уже, герой, — отрезала старшая. — Сиди смирно и дай нам тебя обслужить.

И Игнат, что характерно, заткнулся и сел смирно. Я смотрел на это и тихо радовался. Дрянной из него боец, что уж там, но в трудную минуту пацан не спрятался за чужие спины, а закрыл собой тех, кто слабее. За такое и приголубить не грех. Заслужил.

А вот кое-кто с этим раскладом был категорически не согласен.

Сизый сидел на той же бесчувственной туше, что и в начале драки, держал биту на плече и сверлил взглядом всю компанию, хлопочущую вокруг бухгалтера. По нахохленным перьям и оскорблённо вздёрнутому клюву читалось, что тут происходит чудовищная несправедливость.

— Это что вообще такое, — наконец не выдержал он, и голос его звенел от обиды. — Это что за безобразие? Я, между прочим, троих оформил! Лично! Вот этого, и вон того, и того который под задницей! А носятся почему-то с бухгалтером, который всего-то и сделал, что подставил рожу под чужой кулак!

Никто ему, разумеется, не ответил.

— Ну Ласка, ты видала? — он горестно постучал битой по неподвижному телу под собой. — Главного героя в упор не замечают. Вот так всегда. Поди разбери этих людей.

— Сизый, — выдавил я, цепляясь за стойку. — Уймись.

— А чего сразу Сизый-то…

— Все на выход, — сказал я уже громче, и в зале снова притихли. Я обвёл взглядом тех, кто ещё оставался: девочек, Игната, Карину, всю эту разношёрстную компанию. — Карина, забирай людей. Игната к лекарю, остальных — в залы. Дальше я сам.

Карина пристально на меня посмотрела. Заметила, видно, как я держусь за стойку, но спорить не стала. Только коротко кивнула и принялась выпроваживать всех к лестнице. Девочки повели Игната, бережно поддерживая его под локти, и уходил он с таким лицом, словно никак не мог решить, стыдно ему или всё-таки приятно.

Сизый с кряхтением сполз со своей туши, демонстративно громко топая, прошагал ко мне через весь зал и встал рядом, упёршись битой в пол, как посохом.

— Я с тобой, братан, — сообщил он. — Мало ли этот ушлёпок что-то задумал.

— И ты тоже иди, — тихо сказал я. — Пожалуйста.

Голубь покосился на меня одним глазом, потом на Щербатого, который всё это время стоял в стороне и молча ждал. И, что удивительно, не стал спорить. Только буркнул что-то вроде «ну смотри у меня» и двинул следом за остальными.

Дверь за ними затворилась.

И в разгромленном, залитом вином и кровью зале нас осталось двое. Я, едва стоящий на ногах, и человек, который только что меня спас, прирезав ради этого собственного подельника.

— А теперь, Щербатый… объясни, что это вообще было?

* * *

Несколькими часами позднее…

К себе Щербатый вернулся уже за полночь.

Дорога через Нижний город вымотала его сильнее, чем он рассчитывал. И дело не в расстоянии, ногами-то он бы и втрое больше отмахал даже не вспотев. Вымотало другое: всю дорогу приходилось держать лицо. Идти так, как полагается идти человеку, который только что своей рукой положил подельника, с которым не первый год делил город. Идти тяжело, угрюмо, упирая взгляд в землю.

И встречные понимали это правильно — расступались молча, отводили глаза, никто не лез с разговорами. Слух уже полз по городу, так что к утру уже вся Сечь будет знать: Щербатый прирезал Кривого прямо в «Источниках», у мальчишки Морна на глазах.

Вот и хорошо. Пусть знают.

Базировался Щербатый у самой реки, в старых купеческих складах. Когда-то здесь хранили зерно и мануфактуру, что шла караванами из Империи, но те времена давно прошли, торговые ряды переехали ближе к центру, а просторные каменные склады с толстыми стенами и крепкими дверями достались ему почти задаром. Лучшего места было не сыскать: на отшибе, чужие сюда не суются, а если что — стены такие, что и тараном не возьмёшь.

Он прошёл через тёмный двор, мимо составленных штабелями пустых бочек, кивнул сторожу у ворот и завернул в крайний склад. В дальнем его конце, за лабиринтом из ящиков и рассохшихся стеллажей, Щербатый и устроил себе зал — что-то вроде штаба, куда стекались все нити его дел.

У дверей этого зала он и остановился. Двое его людей сидели на лавке и при виде хозяина оба поднялись.

— Там? — коротко спросил Щербатый.

— Там, — так же коротко ответил старший. — Принесли, как велел. Никто не заходил.

Щербатый кивнул и толкнул дверь. Шагнул внутрь, в темноту и холод нетопленого помещения, и задвинул засов за собой. Только теперь, когда между ним и чужими глазами легла толстая дубовая створка, он позволил плечам опуститься.

Посреди зала стоял длинный стол, на который положили Кривого. Кто-то заботливо вытянул его во весь рост и сложил ему руки на животе. В тусклом свете единственной магической свечи его лицо казалось серым, заострившимся и совсем чужим. А из груди, ровно над сердцем, торчала рукоять ножа — того самого, которым он сегодня едва не достал зарвавшегося наследника.

Щербатый подошёл ближе и несколько секунд просто стоял, глядя на брата сверху вниз. Потом тяжело опустился на скамью рядом со столом и устало провёл ладонью по лицу.

— Эх, Стёпа, — тихо сказал он в темноту. — Что ж ты так неосторожно-то, а? Столько вместе прошли… а ты вон как.

Свеча потрескивала. Тело на столе не отвечало.

— Дурак ты, братишка, — продолжил Щербатый ещё тише, почти ласково. — Так глупо подставиться. Я ведь говорил тебе: не лезь на рожон. А ты…

— На себя погляди, криворукий… — внезапно прохрипел покойник, так и не открыв глаз. — Едва рёбра мне не вынес. Договаривались же по-тихому, а ты со всей дури засадил, сволочь.

Щербатый замер на полуслове. А потом откинулся назад и впервые за весь этот бесконечный вечер расхохотался по-настоящему, в полный голос.

— Так, а как иначе-то? — выдавил он сквозь смех. — Натурально надо было. Думаешь, легко при двух десятках свидетелей родного брата для виду ножом в грудь тыкать? Я, между прочим, переживал.

— Переживал он… — Кривой попытался хохотнуть в ответ и тут же зашёлся сухим, лающим кашлем. Лицо его перекосило от боли, и он мученически выдохнул сквозь зубы: — Ох, мать… не смеши, Борь. Болит всё, будто меня и впрямь конь лягнул.

Всё ещё ухмыляясь, Щербатый поднялся, склонился над братом и провёл раскрытой ладонью над его грудью.

И рукоять ножа дрогнула, поплыла, расплылась мутным маревом, а через миг и вовсе растаяла в воздухе, будто её там никогда и не было. Под ней обнаружилась целая, без единой царапины грудь, на которой белел только старый шрам от давней драки.

Кривой со стоном сел, держась за бок, и принялся ощупывать то место, где только что торчало лезвие.

— Не соврал твой знахарь из-за Урала, — проворчал он, морщась и растирая грудь широкой ладонью. — Я уж было решил, надул нас старый хрыч со своим пойлом. А оно вон как сработало. Веришь, нет — я ведь действительно на пару мгновений будто помер. Сердце остановилось, в глазах резко потемнело и все чувства разом пропали. Вроде слышу вас, а ни сказать, ни отреагировать не могу. Даже пальцем не дернуть… Жуткое дело, Борь. Никогда больше эту дрянь пить не буду.

— Зато сработало, — Щербатый снова опустился на скамью и потянулся куда-то под стол, откуда выудил пузатую флягу. — Мальчишка купился. Даже проверять тебя не стал с помощью своего дара, силёнок- у него уже не было после фокуса с родовым пламенем.

Он отвинтил крышку, сделал большой глоток и поморщился. Самогон у него был до невозможности дрянной, но он к нему привык и пить что-то другое попросту отказывался. Утеревшись, он протянул флягу брату.

— Ну, за упокой твоей души, Стёпа. Долгой тебе и счастливой смерти.

Кривой принял флягу, отпил, крякнул и утёр губы тыльной стороной ладони.

Какое-то время братья сидели молча и передавали друг другу выпивку. Маски были сброшены, играть стало не перед кем, и от этого в нетопленом зале сделалось почти уютно.

— Гладко прошло, — наконец сказал Кривой. — Прямо как ты и расписывал. Пришли, наехали, мальчишка упёрся, драка, я геройски гибну от руки безутешного компаньона. — Он криво усмехнулся. — Теперь этот Морн уверен, что мы сломались. Что ты ему предан до гроба, а главная заноза, то есть я, благополучно откинул копыта. Теперь он должен расслабиться…

— В том и расчёт, — кивнул Щербатый. — С живого тебя он бы глаз не сводил. А мёртвого — спишет со счетов. Зато теперь у нас в городе появился человек, которого как бы и нет. Знаешь, сколько дел можно провернуть, когда тебя для всех закопали?

— Знаю, знаю. — Кривой поскрёб щетину. — Слушай, а вот скажи мне другое. Перед этим-то, в мантии который, мы как отчитываться будем? Он же сказал не трогать мальчишку. А мы его, как бы, чуть не грохнули при всех…

При упоминании неизвестного мага в артефактной мантии лицо Щербатого закаменело. Он медленно повернул голову к брату, и в глазах у него полыхнуло что-то такое, от чего даже Кривой невольно подобрался.

— А ничего мы ему не должны, — процедил Щербатый. — Срал я на этого Хозяина. И на Морнов срал, и на всех столичных мудаков, вместе взятых. Заявились, понимаешь, в наш город со своими указками. Великие Дома, Серые Приказы, мудаки со зверолюдами… Думают, пригрозили нам пальцем, и всё — Сечь у них в кармане? — Он сплюнул на пол и снова приложился к фляге. — Не понимают, сучата, с кем связались. Никто из них не понимает.

Он подался вперёд и заговорил тихо, медленно, чеканя каждое слово.

— Сечь наша, Стёпа. Наша с тобой, понял? Мы её с самого дна подняли, по кирпичику, пока эти в столице из золотых тарелок жрали. И никакому сопляку с огоньком в ладошке мы её не отдадим. Ни ему, ни Хозяину, ни самому Императору. И это, братишка, они ещё узнают…