Тот же день. Столица. Поместье Морнов…

Жизнь в столице начиналась с рассветом, но последнюю неделю Родион просыпался ещё раньше. Третий день кряду он открывал глаза затемно и больше не засыпал; лежать на спине и смотреть в потолок становилось к этому часу делом утомительным, так что около пяти он поднялся сам, не зовя слуг.

Правая ладонь пульсировала, как все последние дни, — несильно и без боли, ровным фоном, словно под кожей вместе с собственным сердцем колотилось ещё одно. Родион сжал и разжал кулак, проверяя, не стало ли жжение сильнее со вчерашнего вечера. Не стало. Он оделся в полутьме, на ощупь застегнул ворот и вышел в коридор.

Дом в этот час ещё спал. В коридорах было темно и тихо, и только в дальнем конце горел свет — кто-то из прислуги уже поднялся и приступил к работе.

До завтрака оставался ещё целый час. Стол накрывали к шести, и спускаться в столовую было пока незачем — там всё равно пусто, а Мария ещё спала. Но и лежать дальше Родион не мог. Он побрёл по тёмному дому просто чтобы чем-то занять это пустое время, сам не зная куда и зачем, и не заметил, как ноги вынесли его в южное крыло, где была дверь, к которой он не подходил уже четыре месяца.

Дубовая, тяжёлая, с полосой тёмного железа у замка. За ней находилась комната Артёма — старшего сына, которого Родион четыре месяца назад сослал в Сечь. Сразу после ссылки он приказал эту комнату запереть, и с тех пор внутрь не входил никто: ни слуги, ни Мария, ни он сам. Дверь так и стояла запертой в конце коридора, и весь дом давно привык её не замечать, будто там и вовсе никто и никогда не жил.

Родион не собирался сюда идти. Все эти месяцы он обходил эту дверь стороной — нарочно спускался к завтраку другой дорогой, через главный коридор, лишь бы не проходить мимо неё. А сегодня ноги сами принесли его именно сюда.

Он остановился напротив двери. Стоять тут было незачем — за дверью пустая запертая комната, и Родион это понимал. Но всё равно продолжал стоять на месте.

Здесь, в пустом тёмном коридоре, где его никто не видел, можно было ненадолго перестать держать лицо. И Родион позволил себе эту секундную слабость. Тоска по сыну, которую постоянно давил в себе и не показывал никому — ни Марии, ни слугам, ни самому себе, — поднялась и сдавила горло. Он безумно скучал по своему первенцу, но сказать об этом кому-либо попросту не мог. Родион Морн — это бесчувственный человек. Так думали в прошлом, так думают сейчас, и пусть так же думают в будущем.

Спустя несколько мгновений Родион выдохнул, провёл ладонью по лицу и снова стал собой — графом Морном, который не тоскует и не сомневается. Он повернулся и уверенным шагом пошёл прочь от запертой двери.

До завтрака всё ещё оставалось время, и Родион убил его привычным делом — спустился в зал для упражнений и целый час гонял тело так, как делал это каждое утро, начиная с двенадцати лет. Он махал тяжёлым учебным клинком, отрабатывая удар за ударом, поднимал и опускал камень, снова брался за клинок — и так, пока не взмок до седьмого пота.

Магическим усилением Родион не пользовался намеренно, как не трогал и боевых зелий: он был твёрдо убеждён, что настоящий воин нарабатывает основу только тяжёлым трудом и кровавым потом, а всякая попытка срезать угол и облегчить себе путь рано или поздно приведёт к неизбежному поражению в будущем.

К концу часа, когда рубаха прилипла к спине от пота, но дыхание по-прежнему было ровным, голова наконец-то прояснилась. Тоска и тревога исчезли, и на передний план снова вышли сосредоточенность и хладнокровие.

Умывшись и сменив одежду, Родион поднялся наверх.

В столовой было ещё пусто. Длинный стол стоял накрытым на четыре персоны, хотя по-настоящему за столом в этот час никого не ждали. Радегаст, дворецкий, держал этот порядок не первый десяток лет и не собирался отступать от него теперь: стол готов с шести, на случай если кто-то из господ, помимо главы Рода, выйдет раньше. Это случалось нечасто, но у Радегаста была своя логика — лучше сделать и не оплошать, чем не сделать и разочаровать господ.

Родион опустился на стул во главе стола. За окнами едва начинало сереть, и комнату ещё держали в желтоватом полумраке две лампы у буфета, отчего белая скатерть отливала тёплым. Лакей у дверей чуть наклонил голову, неслышно подошёл и налил тёмного чая в стоявшую справа чашку.

— Мария уже встала?

— Госпожа спускается, ваше сиятельство.

Родион кивнул и положил левую руку на скатерть ладонью вниз. Полотно ещё хранило тепло утренней глажки и пахло горячим утюгом, и от этого простого, понятного тепла, которому не нужно искать объяснений, на душе делалось чуть спокойнее. Где-то наверху, в дальнем крыле дома, негромко проскрипел по полу отодвигаемый стул — раз, другой, — и снова всё стихло.

На лестнице послышались шаги: Мария ступала мягко, всей стопой, без стука каблуков, и оттого ходила тише всех в доме. Она вошла, на ходу затягивая поясок утреннего платья, подошла к мужу сзади и, наклонившись, коснулась губами его виска — привычно, тепло, как делала каждое утро все эти годы. Родион на секунду накрыл её руку своей. От Марии пахло травяным мылом, которым она умывалась, и от этого знакомого запаха внутри становилось ещё лучше.

— Опять не спал, — сказала она, обходя стол.

Она села на своё место справа, и лакей тут же подал ей чашку. Мария поблагодарила кивком и подвинула к себе салфетницу.

— Не спал, — согласился Родион.

— Рука?

— Нет. Не рука.

Мария замолчала и посмотрела на него поверх чашки. За девятнадцать лет брака между ними сложился свой язык, в котором половину слов можно было не договаривать.

— Ты думаешь о ней…

Родион не стал делать вид, будто не понял, о ком речь.

— Думаю, — сказал он. — Но не в том смысле, каком ты думаешь.

Мария ждала.

— Мы сделали для неё всё, что могли, — проговорила она негромко. — Я помогла ей сбежать. Ты — пощадил и не стал преследовать. Не кори себя.

— Даже не думал. — Родион отпил чая. — Розалия Кречетова — это что-то из очень далёкого прошлого. Когда я был молод, то думал, что без неё не смогу и дышать, а сейчас слышу имя и… ничего. Будто читаю строчку в чужой родословной. Жило столько-то, умерла в этот день. И всё.

Мария молчала, давая ему договорить.

— Вот и подумал, что как-то странно расходиться с куском собственной жизни вот так, — продолжил Родион. — Без боли… Будто это и не со мной было. — Он усмехнулся уголком рта. — А ведь я, если честно, был уверен, что больше никогда в жизни не услышу этого имени. Думал, что она сгниет в своей дыре, так и не посмев показаться на людях.

Договорить им не дали, так как в столовую без стука вошёл Воронов. Он остановился в двух шагах от стола и коротко поклонился.

— Ваше Сиятельство, буквально только что пришло донесение от моего человека из Серого Приказа. Там…

Его взгляд скользнул в сторону Марии и вернулся к Родиону. Мужчина ждал, что хозяйку попросят выйти.

— Говори при ней, — сказал Родион.

Воронов кивнул и продолжил докладывать.

— Вашего старшего сына отправляют во Вьюжный с заданием от Имперской канцелярии. Выезд в ближайшие дни. — Он выждал несколько секунд. — Едет он в очень необычной компании — та самая химера Мира, с которой он уже сталкивался в Рубежном и… еще одна особа. Та самая, о которой мы с вами говорили в прошлый раз

Родион поднёс чашку к губам, но не стал пить, вместо этого коротко ухмыльнувшись. Он знал, что это за девушка, поэтому новость про поездку во Вьюжный из тревожной внезапно превратилась в любопытную

— Превосходно… — сказал он, опуская чашку. — Продолжай мне докладывать о каждой мелочи, касательно дел Артёма. И отправь своего человека во Вьюжный. Кого-нибудь неприметного и надёжного. Мне нужно понять, что именно Императору понадобилось в этой дыре.

— Сделаю, Ваше Сиятельство.

Воронов поклонился и вышел так же бесшумно, как вошёл.

Дверь за ним закрылась, и в столовой снова стало тихо. Родион какое-то время молчал, глядя в стынущий чай. Мария не торопила — она знала, что муж сейчас заговорит, и знала, что мешать в такие минуты не нужно.

— Знаешь, на кого он похож? — произнёс наконец Родион. — На меня самого, каким я был в его годы. Морнов тогда при дворе считали вояками, и только. Хороши на войне, хороши в запугивании, но на серьёзные переговоры таких не зовут — не их ума дело. Деда это устраивало. Отца тоже устраивало. А вот меня всегда бесило. Я двадцать лет положил на то, чтобы нашу фамилию при дворе произносили с уважением, а не с усмешкой.

Он отставил чашку.

— И вот смотрю на нашего с тобой мальчишку — а он ту же стену грызёт. Своими руками, на своём краю света, без меня, без денег рода, без войска за спиной. Прошло каких-то четыре месяца, а он поднял своё дело, заполучил два баронства и начал формировать свою команду. Да и ходоки к нему целыми ватагами ходят — а такого доверия от них к аристократу за всю историю Сечи не водилось. Ещё и родовое пламя удосужилось пробудиться…

Несколько секунд оба молчали. Потом Мария отставила чашку и внимательно посмотрела на мужа.

— И что ты намерен делать? Только не говори, что ничего. Я слишком хорошо знаю этот взгляд. Ты уже всё решил и сейчас просто даёшь себе время свыкнуться с решением.

Родион усмехнулся.

— В том и беда, что любой мой шаг сейчас всё испортит. Верну его в столицу, объявив наследником и сделав вид, будто никого не ссылал, — он плюнет на мои приказы и не тронется с места. Начну настойчиво помогать, через себя, через близких людей, — насторожится ещё сильнее. Решит, что отец снова тянет к нему руку, чтобы дёргать за ниточки. И весь его огонь, вся злость, что накопилась в нём за эти месяцы, развернётся в обратную сторону — на дом Морнов.

Он помолчал.

— Но если не вмешиваться, — Родион поморщился, будто даже мысль об этом была ему неприятна, — если оставить всё как есть, то он может подумать, что нам всё равно. Что род Морнов вычеркнул его из своей истории и забыл о его существовании.

Мария положила руку ему на ладонь.

— А ты попробуй… дай ему шанс. Артём намного мудрее, чем ты думаешь. И я уверена, что рано или поздно он остынет и вернётся домой. Но это произойдёт только если ты не станешь вмешиваться.

Родион поднял на неё удивлённый взгляд.

— Странно такое от тебя слышать. Последние месяцы каждый наш разговор кончался одним — просьбой вернуть его домой. Ты была готова на что угодно, лишь бы я его вернул. А теперь вдруг «не вмешивайся»?

Мария не стала отпираться.

— Была готова. И просила, да. Но лишь потому, что не сомневалась — он там пропадёт. Один, в этой дыре, среди отребья, без имени, без денег, без единого близкого человека рядом. Я каждую ночь просыпалась в холодном поту, так как была уверена, что наутро мне принесут весть о его гибели. — Она перевела дыхание, успокаиваясь. — А мой мальчик не пропал. Он поднялся над всеми, как настоящий Морн. Сечь сделала из него мужчину — и мне нравится тот человек, в которого он превращается. Так что не трогай его, Родион. Дай ему всего добиться самому.

Родион долго смотрел на жену, после чего медленно кивнул.

— Хорошо… пусть продолжает действовать по-своему. — проговорил он. — Пусть забирает себе юг. Сечь, баронства, всё, что подомнёт под себя за ближайшие годы. Это его владения, и пусть он растёт с уверенностью, что захватил их сам, своими руками. А я возьму на себя столицу и… Феликса.

Мария чуть сдвинула брови.

— Феликса. — Она не спросила, она взвесила это имя. — Значит, ты понял, как снять с него печать?

— Ну… — мужчина замялся. — Скажем так, я точно знаю, где нужно искать.

— Родион… люди, о которых ты говоришь, очень опасны. Ты не думаешь, что это слишком рискованно?

— Рискованно будет оставлять Феликса в его текущем состоянии, — покачал головой Родион. — Он слишком талантлив и честолюбив, чтобы расти без родового пламени. Запертый огонь его рано или поздно сломает. Уж лучше я рискну и дам ему шанс на будущее.

Он замолчал на несколько секунд, словно ещё раз прогоняя про себя весь расклад, и заговорил уже ровнее, твёрже — как человек, который наконец видит всю доску разом.

— И тогда оба будут при деле. Старший возьмёт для нас юг. Младший очарует и подомнёт под себя столицу. Когда Феликс придёт в себя — а он придёт, не сомневайся, — и вдвоём мы напомним остальным Великим Домам, на что способен род Морнов. К тому времени Артём уже крепко осядет на своих землях. Одному сыну — провинция, другому — столица. И не найдётся в Империи никого, кто рискнёт пойти против нас.

Мария слушала, не перебивая. Когда он смолк, заговорила тихо:

— План хорош. Только… ты думаешь, Артём простит нас? Думаешь, вернётся?

— Вернётся, — сказал Родион без тени сомнения. — Когда повзрослеет настолько, чтобы понять, чем я руководствовался, когда принимал решения. Вот тогда и сядем втроём за один стол — и решим, что делать дальше.

Мария ещё мгновение всматривалась в лицо мужа, будто пытаясь разглядеть, что за «дальше» он держит в уме. Потом кивнула сама себе.

— Что требуется от меня?

— Связь с северными домами. — Родион чуть подался вперёд. — Я слышал, Артём завёл шашни с девчонкой из Озёровых. Напиши её родне. Пусть уберут её от моего сына, и поскорее.

— Но, Родион…

— Это не обсуждается. — Голос его не повысился, но стал твёрже. — Брак — слишком серьёзное оружие, чтобы тратить его на мелкие семейки, будь у них хоть трижды сильный родовой дар. Тем более… — уголок его рта дрогнул в скупой усмешке, — совсем скоро у этой девицы может объявиться соперница куда опаснее.

Мария задержала на нём взгляд, но допытываться не стала.

— Хорошо. Сделаю.

— И мне нужен наставник для Феликса. Из старых, матёрых — тех, кто не нянчится с молодёжью по нынешней моде. Нужен кто-то достаточно жёсткий, чтобы к совершеннолетию Феликс был опасен даже без родового пламени. Я хочу, чтобы из него вышел настоящий воин, а не просто талантливый мальчишка, которым все любуются.

Мария замерла.

— Ты говоришь о… нём? — почти шёпотом спросила она. — Но ты же знаешь, что мы с ним не в ладах.

Родион накрыл её ладонь своей и посмотрел жене в глаза.

— Сделай это для меня. И для Феликса.

Мария помедлила, потом покорно склонила голову.

— Хорошо… я напишу ему. — Она вдруг повернулась на шум в глубине дома. — Кажется, дети проснулись.

Наверху послышались шаги. Кто-то спускался к завтраку.

Минуту спустя в столовую вошёл Феликс.

Тёмно-синий камзол сидел на нём как влитой, рукава застёгнуты на две пуговицы, чёрные ботфорты начищены до блеска. Мальчик держался так, будто собрался к парадному выходу, а не к семейному завтраку, — и это после того, что вынес за последнюю неделю.

Глядя на сына, Родион всё ещё не верил, что мальчик уже дома. Ради такой спешки он не пожалел даже Ангорских коней — сейчас четвёрка стояла в конюшне, загнанная почти насмерть, и спешно отпаивалась специалистами.

Только эти кони были способны скакать день и ночь без отдыха: их с рождения поили зельями выносливости, что подходило исключительно Ангорской породе. Любая другая лошадь умирала или в первые часы этой бешеной гоник, либо чуть позже, уже от последствий

Феликс поздоровался ровным, спокойным голосом, в котором не чувствовалось ни капли неуверенности или слабости. Он поклонился отцу, затем матери, и сел на левое от Родиона место.

Алиса вошла через полминуты — и будто принесла с собой в тёплую столовую кусочек холода. Сегодня она была в чёрном закрытом платье, волосы убраны в гладкую тугую причёску, ни одной выбившейся пряди, на шее тонкая чёрная лента — без единого украшения.

Траур она не снимала с возвращения в столицу. Тогда же и попросила Родиона с Марией приютить её на время в поместье: возвращаться к отцу, в родной дом, она не могла. Там всё напоминало о матери — и о том, что с Розой, как считала Алиса, сделали при дворе.

Реверанс вышел выверенным до мелочи, без задержки и без лишнего движения, словно она кланялась не за семейным столом, а на приёме перед чужими людьми. Лицо оставалось ровным и спокойным, и только зелёные глаза в утреннем свете казались светлее обычного.

— Доброе утро, Ваше Сиятельство.

— Доброе утро, Алиса. Проходи, садись.

Мария показала ей на место. Алиса опустилась на стул напротив Феликса, чуть наискось от Родиона, и даже не притронулась к приборам. По словам слуг, после смерти матери она практически не ела, и Мария уже обещала Родиону, что обязательно поговорит с ней по этому поводу.

С минуту за столом стояла тишина. Феликс пил кофе мелкими глотками, неторопливо, как человек, которому некуда спешить. Алиса по-прежнему не смотрела ни на еду, ни на напитки

Наконец Феликс поднял голову.

— Отец, если позволишь, я хотел бы с тобой поговорить…

Родион отложил вилку, неторопливо промокнул губы салфеткой и внимательно посмотрел на сына. Феликс на мгновение сжался под тяжёлым взглядом отца — но тут же взял себя в руки и ответил прямо, с вызовом.

Такой ответ Родиону пришёлся по душе. Настоящего Морна временными невзгодами не сломить.

— Я понимаю, о чём ты хочешь поговорить, сын, — сказал он. — И скажу сразу: решение на твой счёт я уже принял и менять его не стану.

Феликс стиснул чашку так, что та, казалось, вот-вот хрустнет.

— И… что ты решил? — ему с трудом удалось удержать голос в спокойствии.

Родион выдержал паузу, наблюдая за сыном. Парень волновался, это было видно, — но под волнением чувствовался стержень, и отцу определенно нравилось.

Он хмыкнул и принялся неспешно разрезать яичницу с беконом, которую лакей только что перед ним поставил.

— Все эти дни я думал о тебе. О твоём месте в семье и о том, что тебя ждёт. — Родион подцепил кусок на вилку, но есть не торопился. — И пришёл к выводу, что твой брат поступил правильно.

Чашка в руках Феликса дрогнула.

— Что значит — правильно?

Родиону, похоже, доставляло удовольствие тянуть и не договаривать.

— А то и значит. Тем, что он сделал, он спас тебе жизнь. — Родион наконец отправил кусок в рот, прожевал, отложил вилку. — Признаться, я до сих пор не возьму в толк, как ему удалось провернуть такую тонкую работу с печатью. Но раз Артём пошёл на это — значит, иного выхода у него попросту не было.

Феликс мотнул головой.

— Лишить меня дара — это не выход! Я бы справился сам! Я бы приручил родовое пламя, а этот ублюдок…

— Феликс! — вспыхнула Мария.

— Что — Феликс? И ты туда же, мам? Будешь защищать его, как защищала всю жизнь? Артём у нас золотой мальчик, Артёму всё всегда давалось легко, Артём…

Он осёкся на полуслове, поймав себя на том, что всё-таки сорвался. За столом стало тихо, и все смотрели на него.

— Прошу прощения. — выговорил он, опуская взгляд. — Дорога была долгой. Я ещё не пришёл в себя и забылся.

Мария смотрела на сына с жалостью. Родион продолжал есть как ни в чём не бывало. И только Алиса повернулась к Феликсу и мягко накрыла его руку своей.

— Закончил? — невозмутимо спросил глава семьи, отправляя в рот последний кусок. — Вот и хорошо. Тогда вернёмся к моему решению. А решил я, что ты остаёшься наследником рода. Единственным, кому со временем достанется Дом Морнов.

Хруст. Чашка всё-таки не выдержала.

Феликс смотрел на отца ошалело, словно ждал чего угодно, только не этого. Алиса рядом радостно ойкнула и крепче стиснула руку жениха. А Родион всё так же спокойно продолжал:

— Артём своеволен, вспыльчив и якшается с теми, с кем представителю Великого Рода якшаться не пристало. Все эти его студенты, уличные отбросы, которых он подобрал. И эта торговля — занятие, недостойное наследника. Можно бы списать на молодость, да только не верю я, что он переменится.

Впервые за всё утро Феликс улыбнулся и с торжеством оглядел сначала мать, потом Алису. Слова отца показались ему чистой правдой.

— А раз так — всё остаётся как есть. С нынешнего дня мы усиленно займёмся твоей подготовкой. А я заодно подумаю, как снять печать с твоего родового пламени, не загубив тебе магические каналы.

Феликс шумно выдохнул.

— Благодарю, отец. — В голосе прорвалась радость. — Я оправдаю твоё доверие. Вот увидишь.

— Не сомневаюсь.

Завтрак на том и закончился. Феликс с Алисой ушли первыми — отец накануне подарил сыну артефактный наруч, и теперь им не терпелось его примерить и испытать. Следом поднялась из-за стола Мария, у которой с утра хватало своих забот. Родион остался один.

Он не спешил вставать. Сидел во главе опустевшего стола, и слова, сказанные сыну, всё ещё крутились у него в голове.

— Своевольный, сильный, собирающий вокруг себя верных людей… — проговорил он негромко, сам себе, и уголок рта дрогнул в улыбке. — У тебя точно всё получится, мой мальчик. И теперь… никакое пророчество нам не помешает.

И словно услышав его слова, тыльная сторона ладони снова начала гореть родовым пламенем.