Несколько дней спустя. Столица. «Багряные Купели»…

Пар в «Багряных Купелях» висел такой плотный, что дальний край зала тонул в белёсой мути, и люди в ней угадывались смутно: кто полулежал на тёплом мраморе, кто сидел по грудь в золочёной воде.

Жар стоял ровный и тяжёлый, он размаривал тело и гнал по коже испарину. В этом жару между купелями скользили девушки в одних коротких простынях. Они разносили чаши, подливали воду, поправляли простыни на лежанках и двигались так, что взгляд цеплялся за них сам собой.

Хозяева брали за вечер столько, что иному барону хватило бы этих денег на неделю содержания всего двора. Оттого обычных баронов тут и не водилось.

Родион сидел с краю, у самой кромки купели, накинув простыню на плечи, и в который раз думал, что глупее места для серьёзных разговоров было не найти. Ему самому это всегда было чуждо. Голые мужики в горячей воде, девки с чашами, пар до потолка, и тут же, между делом, решается судьба целого государства. Глупость какая-то…

Но так повелось задолго до него, и среди Великих Домов это считалось почти традицией, а с традициями не спорят, даже если они тебе не по нутру.

А ведь решалось здесь и вправду многое. На официальных приёмах знатные семьи только улыбались друг другу и пили за вечную дружбу, но всерьёз договаривались они не там, а здесь, в «Багряных Купелях».

Тут не было ни слуг, ни охраны, ни лишних ушей, и в этом был весь смысл. Стоило войти в зал, и ты будто бы становился ровней всем остальным: ни мундира, ни чина, ни родовых цветов, только ты сам в простыне, как и тот, кто сидит напротив.

Само собой равенство это было показным, и каждый присутствующий прекрасно понимал, кто здесь чего стоит на самом деле. Но правила оставались общими для всех, и разговаривать полагалось как равному с равным, и именно на этом притворстве вся традиция и держалась. Оно и развязывало языки, потому что в зале, где все будто бы равны, человек говорил куда свободнее, чем при дворе, и оттого здесь, между купелью и лежанкой, и заключалась половина союзов Империи: кто с кем заодно, кто против кого «дружит» и чьи земли кому отойдут.

Морны пришли к этой традиции поздно. Боевому Дому она долго казалась лишней, и потому отец Родиона держался от подобных встреч в стороне, а до него точно так же держался дед, ведь оба считали всю эту возню в пару пустым идиотизмом.

Родион первым в роду понял, насколько они в этом ошибались. При дворе Императора давно уже всё решала не сила, а то, кто с кем шепчется вот в таких залах, и Дом, который этим брезговал, медленно оттирали к обочине.

А Родиону хотелось обратного, хотелось подниматься выше, и ради этого приходилось платить. Платой была вот эта безумно дорогая парилка, где он сидел полуголым и слушал болванов вроде тех, что развалились сейчас напротив. Поэтому он и приходил сюда снова и снова, пускай каждая такая встреча давалась ему через силу.

И сегодня был как раз такой вечер. Родион сидел у кромки купели, и к нему то и дело подходили девушки с чашами. Одна из них наклонилась подать ему питьё, и простыня сползла с её плеча, открыв грудь почти до соска. Сделала она это нарочно: показывать себя так было частью её работы, и этому её здесь долго учили.

Её кожа блестела от пара, влажная ткань липла к телу и обрисовывала бёдра, и девушка наклонилась так близко, что Родион ощутил тепло её груди. Он принял чашу, поднял глаза к её лицу и узнал её.

Родион Морн хорошо запоминал нужных людей. И раз лицо этой девушки было ему знакомо, то значит когда-то он ей почему-то интересовался. Только вот когда и почему, он пока вспомнить не мог.

Он перехватил её за запястье и по-хозяйски осмотрел.

— Откуда я тебя знаю? — холодно спросил он.

Девушка склонила голову и замерла, всем видом показывая, что готова на всё, чего ни захочет глава Великого Дома.

— Я… господин, я…

— Не мямли, — оборвал Родион. — Говори прямо.

Она быстро глянула по сторонам, будто боялась, что их услышат, и так и не нашла слов. Зато их нашёл кое-кто другой.

Из соседней купели подал голос глава дома Салтыковых, широкий и мясистый, с короткой шеей и тяжёлыми плечами. Он выбрался из воды, накинул простыню на плечи, лениво подошёл сзади и без всякого стеснения облапил девушку за зад. Та вздрогнула, но отстраниться даже не подумала.

— А ты что, не помнишь её, Родион? — Салтыков довольно ухмыльнулся. — Года два назад эта девка месяцев восемь грела постель самому Императору. Первая красавица двора, все на неё облизывались.

Родион ещё раз вгляделся в её лицо и наконец вспомнил.

Звали девушку Екатериной Синицыной, и была она дочерью богатого торговца, который перебрался в Империю издалека, поменял фамилию и сколотил состояние на пряностях и тканях.

Денег у него хватало, вот только ко двору на них дорогу было не купить, потому что там за человека говорил его знатный род, к которому торгаш явно не относился. Дочь это бесило даже сильнее, чем самого отца, и потому она годами тянула из него обещание провести её хоть на один приём в императорский дворец, пока он наконец не сдался и не нашёл нужных людей.

Родион не знал, сколько именно отцу пришлось за это заплатить, но Екатерина всё-таки попала на приём и в первый же вечер очаровала самого Императора. Что было не так уж и трудно, потому что при всей своей глупости, Синицына была невероятно красивой девушкой, на которых и был очень падок Пётр.

Так она стала фавориткой Императора и, к её чести, продержалась почти восемь месяцев, что было абсолютным рекордом.

Вот этот факт и вскружил Екатерине голову, потому что в один день она почему-то вообразила, будто место в постели Императора делает её ровней с представителями Великих Домов, и принялась пользоваться этим направо и налево. Она лезла в чужие разговоры, выпрашивала должности для своих людей, мешала всякому, кто ей не угодил, и плела одну глупую интригу за другой.

Но в один день она перегнула палку, когда застала Императора за разговором с Паутиной и прямо там закатила ему сцену ревности. Петра это не задело, он вообще к подобным истерикам относился равнодушно, но зато Паутину Екатерина оскорбила всерьёз, и это было самым неверным решением в её жизни.

А дальше всё произошло очень быстро. К утру о выходке знал весь двор, а к вечеру Екатерина уже исчезла, и никто не посмел задать ни единого вопроса. Паутина карала редко, но всегда за дело, и если она убирала человека, значит на то была весомая причина.

Да и если уж совсем по-честному, Великие Дома только вздохнули с облегчением. Да и сам Пётр, к тому времени, похоже, безумно устал от истерик и капризов своей зарвавшейся фаворитки.

А теперь, спустя пару лет, Родион встретил её здесь, в «Багряных Купелях», и от прежней Екатерины осталась только красивая внешность. Он ясно видел, что из неё ушла вся спесь, а вместе с ней и расчёт, и то вечное желание подняться над остальными, из-за которого она когда-то и погорела.

Хозяин Купелей умел воспитывать прислугу, и за пару лет он сломал гордую девушку и сделал из неё покорную служанку, которая выполнит любой приказ и о большем уже не мечтает.

Тем временем Салтыков пожирал её глазами. Он видел перед собой бывшую фаворитку Императора, которую теперь можно просто попользовать, и в маленьких глазках тут же зажёгся интерес.

— Надо же, а я и не знал, что она тут работает, — протянул Салтыков и снова погладил её бедро. — А ну-ка сними простыню. Хочу поглядеть, чем ты так очаровала нашего Петра.

Девушка молча потянула за узел. Простыня поползла вниз и упала к её ногам, и Екатерина осталась перед ним голая. Она и правда была невероятно красива: высокая, с тонкой талией, полной грудью и гладкой кожей, ещё розовой от пара, с длинными светлыми волосами, что падали ей на плечи и спину. Она стояла, опустив глаза, и покорно ждала, что он сделает дальше.

Салтыков довольно крякнул и обошёл её кругом, разглядывая со всех сторон эту красоту, что теперь была в полном его распоряжении. Он провёл ладонью по её спине, сжал ягодицу, и у него встал. Кровь ударила в голову. Перед ним стояла голая бывшая женщина самого Императора и терпела всё, что он с ней делает, и от этой власти над ней его и повело.

А Екатерина стояла и терпела. Губа у неё чуть дрогнула, и в глазах на миг появилось что-то живое, отголосок прежней Екатерины, для которой прикосновения Салтыкова были бы плевком в лицо. Когда-то перед ней склонялся весь двор, а теперь её тискает пьяный боров, и сделать с этим она ничего не могла.

В этот момент послышался голос княгини Воронцовой:

— Салтыков. У меня нет ни малейшего желания смотреть на мучения этой бедняжки. И раз тебе так приспичило, уведи её к себе и развлекайся сколько хочешь. А мы тут собрались по делу.

Салтыков набычился и хотел огрызнуться, но наткнулся на её ровный взгляд и осёкся. Злить Воронцову было себе дороже, и это понимал даже он.

— Ладно, — буркнул он и снова повернулся к девушке, притянул за бедро и шлёпнул по голому заду. — Слушай сюда, красотка. Пойдёшь к хозяину и передашь, что граф Салтыков забирает тебя на несколько дней к себе. И запомни: пока ты моя, ни одна тварь не смеет к тебе прикасаться. Узнаю, что кто-то лапал, — шкуру спущу. И с тебя, и с него.

— Как пожелаете, господин, — тихо ответила Екатерина, наклонилась за простынёй, накинула её обратно на плечи и пошла прочь, ни на миг не задержавшись и ни о чём не спросив.

Родион проводил её взглядом без всякого интереса. Когда-то она была женщиной самого Императора, а теперь по первому приказу ложилась в постель с любым, на кого покажет её хозяин. Жизнь всё-таки непредсказуемая штука.

Он отвёл от неё взгляд и снова прошёлся по залу, осматривая тех, с кем он сюда пришёл.

У дальней стены, в стороне от пара, сидела княгиня Воронцова — высокая, сухая, лет сорока. Даже здесь, в одной простыне, она держала спину так прямо, что казалась одетой строже всех в зале. Тёмные волосы она собрала в тугой узел, лицо у неё было резкое, с холодными светлыми глазами, и смотрела она прямо, без того кокетства, какое принято у придворных дам.

Восемь лет назад Воронцова овдовела и с тех пор в одиночку правила своим Домом, и за эти годы никто из Двенадцати так и не решился проверить её на прочность. Родион не боялся эту женщину, но уважал её как равного и опасного соперника.

Чуть ближе устроился граф Орлов — грузный, рыхлый, с круглым животом, с которого сползла простыня, и его это нисколько не смущало. Он обстоятельно ел виноград с подноса, который держала перед ним девушка, отрывал ягоду за ягодой и закидывал в рот, не глядя на неё, будто она была частью мебели. Союзником Морнов он считался старым, ещё с дедовских времён, но Дом у Орловых был слабейшим из Великих, так что всерьёз опереться на него было нельзя.

А по самому краю зала, не залезая ни в одну купель, медленно бродил старик Карамазов. На вид ему было лет под девяносто. Тело давно высохло, кожа висела складками, руки заметно дрожали, и со стороны он казался дряхлой развалиной, которой недолго осталось.

Только обманываться этой дряхлостью не стоило: при дворе Карамазов держался уже шестьдесят с лишним лет и за это время успел пережить не одного главу Великого Дома, а кое-кого и в могилу свести.

В горячую воду он, в отличие от остальных, так и не полез. Карамазов медленно обходил зал по кругу, не присаживаясь ни на минуту и грея ладони о чашу, и по одному его лицу было видно, что пришёл он сюда не нежиться в пару, а смотреть за остальными.

Ленивую тишину, в которой только плескалась вода и переговаривались вполголоса, разом разорвал Борис Дроздов. Виконт ввалился в зал уже разогретый, с чашей в каждой руке, и заговорил ещё раньше, чем дошёл до своей купели, так что голос его раскатился по всему пару.

— Граф Морн! — окликнул он Родиона через весь зал, будто только его тут и искал. — Уж вы-то слышали? Не может быть, чтобы не слышали.

Родион не ответил, но Бориса это никогда не останавливало.

— Про вашего старшего! Про Артёма! — Дроздов плюхнулся в воду, выплеснув половину на простыню Салтыкову, и даже не заметил этого. — Весь юг на ушах стоит, только о нём и говорят.

И зал, ещё секунду назад тихо журчавший десятком ленивых голосов, разом примолк. Несколько голов повернулись сначала к Борису, а потом, одна за другой, к Родиону — посмотреть, как он примет сказанное.

Родион молчал и виду не подавал, и эта его невозмутимость кое-кого задела. Салтыков как раз вернулся к своей купели, грузно опустился на тёплый мрамор и щёлкнул пальцами — одна из служанок тут же подсела сзади и принялась разминать ему тяжёлую шею. Чужая слава всегда стояла у него поперёк горла, вот и сейчас он не утерпел.

— Да что там слышать, — лениво протянул Салтыков, откинувшись на тёплый мрамор, пока девка за его спиной всё мяла ему шею. — Провернул парочку удачных сделок, только и всего.

— Пару удачных сделок? — Борис от возмущения чуть не выронил обе чаши и расплескал воду себе на колени. — Виктор, да ты, похоже, и впрямь отстал от жизни. Или тебе ещё не сообщили, что у Артёма пробудилось родовое пламя? Говорят, он там своими огненными крыльями полгорода переполошил, и чуть ли ни улицу целую снёс. — Он развернулся всем телом к Морну, расплескав воду уже на соседей. — Родион, напомни-ка, у кого последнего в вашем роду были такие крылья? У прадеда твоего, если не путаю?

Родион лишь вальяжно кивнул, по-прежнему не проронив ни слова.

— Вот! — Борис поднял палец, довольный собой. — А ведь великий был человек! Почти до архимага дорос, между прочим, а это вам, господа, не шутки.

Салтыков чужих побед признавать не желал и теперь сидел набычившись, недовольный, что разговор так быстро повернул не в его сторону.

— Пробудил, не пробудил, какая разница, — поморщился он и махнул девке, чтобы налила ещё. — Парень уже честь свою замарал, спутавшись со всяким отребьем. Поговаривают, он там даже бывшую бабу Волкова прикрывал. Эту… как там её… Так что далеко он не поднимется, раз уж совсем не понимает, с кем можно дружить и с кем нельзя враждовать.

Дроздов в ответ только хохотнул и неторопливо отпил из чаши.

— И не говори. Вы бы слышали, как мой отец матерился, когда к нему пришло донесение. Я, кажется, впервые видел его в таком бешенстве.

Кое-кто в зале переглянулся. Отец Бориса возглавлял Серый Приказ, и если уж сам Аркадий Дроздов не сдержался, дело и впрямь было нешуточное.

— Так отец на этом не успокоился, — Борис понизил голос. — Поклялся лично взяться за это дело и вывернуть Морнов наизнанку. Землю, говорит, рыть буду, а докопаюсь, как мальчишка всё это провернул.

Над залом неожиданно повисла тишина. Девицы по бокам перестали изображать веселье, а несколько голов снова повернулись к Родиону — теперь уже с откровенным любопытством, как он воспримет слова, в которых открыто грозили его Дому.

Но Родион и бровью не повёл. Зато подала голос Воронцова.

— А тебя, я смотрю, всё это совсем не тревожит, Родион, — спокойно заметила она. — Аркадий Дроздов человек злопамятный, и если уж он положил глаз на твой Дом, то это серьёзно. Неужели тебя совсем не беспокоит ссора с Серым Приказом?

— Аркадий шумит больше, чем делает, — ровно ответил Родион. — Покричит, пришлёт ко мне пару проверок и успокоится. Не настал ещё тот день, когда Дом Морнов испугается каких-то там служивых.

Воронцова чуть склонила голову, принимая ответ, и больше к этому не возвращалась. Зато оживился Орлов. Имя Артёма, которое весь вечер крутилось по залу, навело его на свою, куда более приятную мысль, и он повернулся к Родиону, не выпуская из пальцев виноградную кисть.

— А парень-то, выходит, и впрямь хорош, — протянул он. — Слушай, граф, а отдай-ка ты его нам. У меня Наталья на выданье, девка видная, дар отличный. Поженим, заберём твоего старшего в Орловы, пусть набирается опыта уже под нашим гербом, раз самому не нужен.

Орлов с улыбкой посмотрел на Родиона, и половина зала заулыбалась следом, приняв его слова за добрую шутку.

Но Родион понимал, что Орлов вовсе не шутит, а прощупывает почву и пытается понять, можно ли вообще подойти к Морнам с таким разговором. Вот только он не знал, что к Артёму уже присматривается сам Император, чтобы выдать за него свою дочь, и против такой невесты у Натальи нет ни единого шанса.

Эта новость Родиона более чем устраивала, вот только делиться ею здесь он точно не собирался.

— Наталья — прекрасная девушка, — мягко произнёс Родион. — Передавай ей поклон.

Орлов расхохотался от души.

— Нет, вы только гляньте, как вежливо он меня послал! — Он обвёл зал смеющимся взглядом, нисколько не обиженный. — Ну и хитёр же ты, граф.

Орлов понял, что разговор окончен, и без всякой обиды вернулся к своему подносу.

Тем временем по краю зала к их купели неспешно подошёл Карамазов. Он остановился у самой кромки воды, всё так же грея ладони о чашу, и обвёл собравшихся долгим, спокойным взглядом.

— Раз уж зашла речь об Артёме, — негромко проговорил он, — то добавлю и от себя. По моим сведениям, мальчик на днях целиком прибрал к рукам торговый дом Жилина. А это, если кто забыл, самый богатый торговый дом на всём юге. Выходит, теперь молодой Морн — один из богатейших людей не только Сечи, но и всего приграничья.

Салтыков пренебрежительно фыркнул.

— Торговля? — поморщился он. — Аристократу не пристало лезть в купеческие дела. Деда его такое только покоробило бы.

— Вот за это я и не люблю молодых, — спокойно произнёс Карамазов, повернувшись к нему. — Я рассказал тебе про целое состояние, а ты уцепился за слово «торговля». Дело тут не в купеческих делах, Салтыков, а в том, сколько всего этот мальчишка успел провернуть за какие-то полгода. Иной и за всю жизнь столько не сделает.

Он повернулся к Родиону и с достоинством коротко поклонился.

— Ты воспитал прекрасного сына, граф. Не скрою, поначалу я думал, что ты поспешил, отправив старшего в Серые Холмы, и решил тогда, что ты губишь способного юношу. — Карамазов помолчал. — Но теперь вижу, что ошибался. Не отправь ты его туда, из него и не вышло бы настоящего мужчины. И теперь мне будет очень интересно понаблюдать за этим юношей…

В зале стало тихо. Слова старого Карамазова весили куда больше, чем вся болтовня Салтыкова и Орлова за этот вечер, и каждый в купели понимал это не хуже самого Родиона.

Первой молчание нарушила княгиня Воронцова. Всё это время она внимательно наблюдала за Родионом и успела прочитать его настроение лучше, чем он сам бы того хотел.

— А ты ведь гордишься своим мальчиком, граф. Честно скажу, таким довольным я не видела тебя уже лет десять.

Все разом повернулись к Родиону. Тот, к слову, довольным совсем не выглядел и сидел с тем же постным лицом, что и весь вечер, вот только княгиню этим было не провести. За тридцать лет при дворе она научилась читать людей куда глубже, чем им бы хотелось, и сейчас спокойно смотрела на Родиона, видя то, что он прятал от всех остальных.

— Я глава Великого Дома, княгиня, — ровно ответил он. — И горжусь обоими сыновьями.

Воронцова чуть склонила голову, показывая, что услышала ответ и приняла его к сведению.

Родион поднялся, и вода ручьями стекла с простыни обратно в купель. Прощаться или что-то объяснять он не стал, потому что глава Дома Морнов уходит тогда, когда сам сочтёт нужным. Одна из девушек поспешила подать ему сухую простыню, но Родион забрал её из рук сам и на плечи накинул тоже сам. Орлов проводил его коротким кивком, Салтыков молча таращился в воду, и только Воронцова провожала графа взглядом до самых дверей.

В предбаннике слуга уже держал наготове его одежду. Родион оделся, застегнул ворот и шагнул на улицу.

Там его встретил мороз. После золочёного банного жара он ударил по лицу резко и сухо, и от этого дышать сразу стало легче. Внизу огнями раскинулась столица, от ярких фонарей на главных проспектах до тусклых окошек на дальних окраинах. А где-то там, далеко за этими огнями, на самом юго-востоке, у края Империи, сидел его старший сын, которым он действительно безумно гордился.

И вот теперь целый вечер зал, набитый хозяевами Империи, говорил только о нём.

Про младшего так никто и не вспомнил. Оно и к лучшему. Пусть Феликс пока растёт в тишине, под тяжёлой рукой деда, который не нянчится с молодёжью по нынешней моде и способен воспитать его настоящим воином. Запертое пламя или нет — к совершеннолетию из-под этой руки выйдет не талантливый щенок, которым все любуются, а человек, которого будут по-настоящему бояться. Об этом здесь тоже никто не знал. И это хорошо.

Родион остановился на верхней ступени, на холоде, и наконец позволил себе то, чего не позволял весь вечер.

Он искренне рассмеялся.