Данила сидел в окружении своих ребят, и руки у него немного подрагивали. Он украдкой сжимал кулаки, прятал ладони под локти, лишь бы никто не заметил эту дрожь, потому что на него смотрел весь отряд, а показывать им свой страх было нельзя.

А страшно, если по-честному, было. И преданность Артёму тут ничего не меняла, и понимание, что дело сулит немалую выгоду, тоже. Данилу не отпускало мутное чувство, будто из всей этой сонной, взбудораженной компании он один по-настоящему понимает, во что они влезают.

Пойти против Серого Приказа. Это ж надо такое удумать.

И дело даже не в сегодняшней операции. План Даниле нравился, и он почти не сомневался, что всё пройдёт отлично. Беда была в том, что будет дальше.

Серый Приказ ведь не из тех, кто прощает и забывает, а значит, рано или поздно эту обиду им припомнят. И ударят не по Артёму, потому что лезть в открытую свару с Великим Домом охотников мало, а по тем, кто рядом с ним. Вот тогда-то и встанет главный вопрос: пойдёт ли Артём за своих до конца. Рискнёт ли свободой, именем, всем, что у него есть, чтобы вытащить из беды какого-нибудь Быка или Лисичку.

Вот в этом Данила и сомневался. И сомнение это, похоже, прекрасно чуял Себастьян, который сидел на столе и глядел на него с откровенным осуждением.

— Чего? — насупился Данила. — Я просто волнуюсь.

Кот прищурился и продолжил смотреть на него как на кучу мусора под ногами. Хотя, может, тут и не было ничего личного, а просто так на белый свет смотрит любой уважающий себя кот.

В этот самый момент сидевший у окна Сизый встрепенулся и заорал на весь зал:

— Сигнал! Понеслась! — и в ту же секунду сгрёб Шкета под мышки и нырнул вместе с ним в оконный проём.

Ребята только на миг обернулись на Данилу. Тот коротко кивнул, и стайка тут же брызнула врассыпную, разлетелась по дому, по окнам и дверям, растеклась в ночь, как ей и было велено.

А сам Данила рванул к чёрному ходу, на ходу косясь на кота, что бесшумно нёсся рядом.

Задача у них была простая. Данила изображает Артёма, а Себастьян ему в этом помогает. На шее у кота висел амулет, налитый звериной силой Жилина, и эта сила перебивала его собственное ядро, так что для чужого сенсора рядом с «Морном» теперь маячил ещё и беглый купец. А кроме того, кот плевался огнём. Сам Данила пламени выдать не мог, а какой же Морн без огня, вот Себастьян и добавлял правдоподобности этому спектаклю.

Вот только всё это веселье было впереди, а пока надо было просто унести ноги от дома, пока их тут не повязали на самом старте.

Чёрный ход выплюнул его в узкий проулок, в темень и жижу по щиколотку, и первый же гвардеец вырос перед ним прямо из дождя, шагах в двух, с факелом в одной руке и дубинкой в другой.

Данила не успел ни испугаться, ни подумать. Тело сработало само, как вколачивал в него Артём все последние месяцы. До тошноты, до того, что руки потом не поднимались. Он плеснул гвардейцу в глаза тугой струйкой воды, всё, на что годился его дохлый дар, но с двух шагов и этого хватило: тот зажмурился, мотнул головой, на миг ослеп.

И этого мига Даниле хватило за глаза. Он поднырнул под занесённую дубинку и впечатал локоть служивому в челюсть. Голова гвардейца коротко мотнулась, факел зашипел в луже, а сам он сложился и осел в грязь, так и не увидев, кто его вообще вырубил.

Данила тряхнул занывшей рукой. Получилось. Надо же, получилось.

Радоваться было некогда. Дальше по проулку, у самого выхода на улицу, из темноты выдвигались ещё трое, плечом к плечу, перекрывая проход. Соваться к ним в лоб было глупостью: так он только потеряет драгоценное время, а то и вовсе застрянет тут намертво.

Себастьян решил за него. Кот метнулся с плеча на штабель бочек у стены, оттуда на низкий навес, цапнул когтями по мокрому дереву и в три прыжка взлетел на край крыши, где обернулся и нетерпеливо глянул вниз, всем своим видом говоря: ну и чего застыл?

Крыши. Ясное дело. Куда ж ещё.

Вот только перед тем, как лезть следом, троицу у выхода стоило придержать, чтобы не повисли на хвосте. Данила вскинул ладонь, и Себастьян сверху понял его без слов: плюнул вниз, под ноги наступающим, длинной струёй огня, а Данила тут же плеснул туда же всю воду, какую сумел собрать с мокрых стен и луж. Огонь ударил в воду, вода вскипела, и проулок в один миг затопило густым горячим паром. Белая муть встала стеной, сожрала и факелы, и фигуры, и весь проход, а гвардейцы заорали, затоптались вслепую, тыкаясь руками в пустоту.

Под этот переполох Данила и полез наверх. Стена была старая, вся в выбоинах и трещинах, пальцы сами находили щели в кладке, носки сапог цеплялись за выступы, и через пару рывков он перевалился через край на скат, мокрый и запыхавшийся, а Себастьян тут же запрыгнул ему на плечо.

Внизу, в оседающем пару, ещё кашляли и матерились, но искать его там было уже некому и некогда.

Дальше пошли крыши.

Данила бежал по скользким скатам, перепрыгивал с одного на другой, хватался за трубы, чтобы не сорваться, и под капюшоном у него взмокли от пота волосы, хоть кругом и хлестал ледяной ливень. Себастьян сидел на плече и нет-нет да и плевал огнём вниз, на улицу, чтобы снизу видели пламя и не сомневались, что по крышам уходит Морн.

Данила же окутывал себя лёгкой моросью, и в этой водяной пыли его силуэт расплывался, терял очертания, так что снизу было уже не разобрать, кто там мелькает по крышам. А разбирать и не следовало. Пускай видят размытую фигуру в капюшоне да огонь над ней, пускай думают, что это наследник Морнов, и гонятся за ним хоть до утра.

Снизу свистнуло, и в дымоход в полушаге от него врезался разряд молнии. Трубу разнесло, и Данилу осыпало горячей крошкой и каменными осколками.

Данила вжался в скользкий скат, перекатился под новым свистом разряда, и в голове у него заметалась одна злая, растерянная мысль. Какого чёрта? Его же всерьёз пытаются прикончить! Артём, ну когда ты успел их так разозлить?

Себастьян на плече дёрнул ухом и плюнул огнём назад, поверх его головы, ровно туда, откуда прилетело. Снизу сдавленно охнули, разряды на миг смолкли, и Данила, пользуясь передышкой, прибавил ходу и стал уводить погоню дальше, туда, куда они изначально планировали.

А именно к Торговому Дому Жилина. Артём приказал вести служивых именно туда, чтобы те решили, будто вся компания собирается засесть у купца под крышей. Туда Данила их и уводил, проулок за проулком, крыша за крышей, и за спиной у него всё нарастал, наливался тяжёлый топот: к первым загонщикам пристроились ещё, потом ещё, и вот уже понизу за ним валила целая свора.

А потом Себастьян вдруг впился когтями ему в плечо, до боли, и резко мотнул мордой влево.

Данила глянул туда и осёкся. По соседней улице, наперерез, шла вторая группа. Шла грамотно, без крика, отрезая ему путь к дому Жилина, и идти дальше прежней дорогой означало схлестнуться с ними в рукопашную и раскрыть, что он не Морн.

Кот снова мотнул мордой, теперь вниз и вбок, на тёмный проём между домами. Данила понял без слов, благо за эту ночь научился читать кота не хуже букваря: уходим с крыш, пока не зажали сверху.

Он соскользнул по водостоку, влетел в узкую щель между стенами, протиснулся боком, ободрав о камень локоть, и нырнул в первую же приоткрытую дверь, какая подвернулась. Привалился спиной к стене, перевёл дух, прислушался.

И понял, что влип.

Топот снаружи начал стягиваться сюда, к этому самому дому, обтекать его со всех сторон и густеть у входа. Его засекли. Кто-то приметил, в какую дверь он юркнул, и теперь служивые спокойно, без спешки обкладывали единственный выход. Данила метнулся вглубь комнаты, нашарил вторую дверь, дёрнул, а за ней оказался глухой чулан со сплошными стенами. Он крутанулся обратно, обвёл глазами зал. Окна тут были, да только узкие и забранные снаружи коваными прутьями, годные разве что просунуть руку.

Одна дверь. И прямо за ней стоят гвардейцы.

Себастьян спрыгнул с плеча на пол, мягкими быстрыми шагами обошёл комнату, обнюхал углы, ткнулся в зарешёченные окна и вернулся к Даниле. Сел. Хвост у него мерно ходил из стороны в сторону, как маятник.

Данила и сам всё уже понял, что они в ловушке.

Снаружи в дверь ударили. Створка устояла, но дерево хрустнуло, по доскам поползла трещина, и было ясно, что ещё через несколько ударов она откроется.

Данила облизнул пересохшие губы и медленно выпустил воду на ладони. Драка так драка. Он не Артём, конечно, и достойного сопротивления оказать не сможет, но стоять столбом и ждать, пока его повяжут, он не собирался. Пускай хоть один из них уйдёт с расквашенным носом, а там будь что будет.

Всю жизнь ему твердили, что он пустое место. Так вот сегодня он покажет, что это не так!

Но тут Себастьян встал у него на пути. Он просто шагнул вперёд, упёрся лапой Даниле в голень и поднял на него тяжёлый взгляд жёлтых глаз. Потом коротко мотнул мордой на дверь, на трещину в ней, на самого Данилу, и снова сел, аккуратно обернув хвост вокруг лап.

«Не дури,» — говорил весь его вид. — «Раскидать я их раскидаю, но только Артём попросил в серьёзную драку не лезть, а наследить тут трупами гвардейцев нам сейчас совсем ни к чему. Опусти кулаки, пацан.»

Данила стиснул зубы, медленно выдохнул и заставил себя соображать.

— Слушай, — сказал он вполголоса, — а давай по-другому. Пустим пару побольше, как в проулке, и пока они там вслепую тычутся, проскользнём у них прямо под носом. Они даже не сразу поймут, что нас уже нет.

Себастьян чуть склонил голову набок, прищурился, будто и впрямь взвешивал затею. Кончик хвоста качнулся раз, другой. А потом кот коротко, с достоинством кивнул.

В дверь ударили снова. Трещина поползла дальше, через всю доску.

Себастьян раскрыл пасть и выпустил длинную струю огня, прямо перед собой, в воздух. Данила плеснул туда же всю воду, какую сумел собрать с мокрого плаща и пола, и комната в один миг налилась густым горячим паром. Белая муть встала стеной, проглотила и стены, и дверь, и зарешёченные окна, так что в двух шагах уже ничего не разглядеть.

Данила подобрался, готовый нырнуть в эту белёсую муть и проскользнуть мимо гвардейцев, едва те ввалятся внутрь. Оставалось дождаться, когда выбьют дверь.

Дождаться он не успел, потому что пол под ногами вдруг ожил. Что-то стиснуло его сапоги, обхватило по самые щиколотки, и Данила не сразу сообразил, что это сами половицы вспучились и потекли под ним густым тестом, а потом застыли, схватились намертво, будто он по колено врос в пол.

Данила рванулся всем телом, но не сдвинулся даже на палец. Рядом коротко и обиженно мявкнул Себастьян, и Данила увидел, что кота прихватило точно так же: деревянный наплыв пополз у того по лапам и придавил его к полу.

Откуда среди гвардейцев маг такой силы? Скорее уж кто-то из Серого Приказа подоспел…

А пар тем временем оседал, и делал это как-то странно, будто кто-то приминал его книзу ленивой невидимой ладонью. Прошло всего несколько мгновений, и белёсая муть растеклась по полу и растаяла без следа.

И тогда Данила наконец разглядел, что в комнате они не одни.

В глубине зала, в кресле с высокой спинкой, развалившись и закинув ногу на ногу, сидел человек. Огромный, на вид лет пятидесяти, с такими плечами, что добротное кресло под ним казалось детским стульчиком. Лысый череп, тяжёлое лицо, и всё это, вместе с шеей и голыми по локоть руками, сплошь покрывали тёмные татуировки. А поверх них, по скулам и по тыльной стороне ладони, тускло тлел сейчас узор печати, коричнево-жёлтый, сложенный из грубых рваных линий, будто кто-то прочертил их сколами камня.

Человек лениво помахивал ладонью перед лицом, разгоняя последние клочья пара, и ладонь у него была такая, что забытая на подлокотнике кружка с элем смотрелась рядом напёрстком.

Данила видел его впервые. Но чтобы понять, кто перед ним, и не надо было встречаться раньше. От человека в кресле исходила такая ровная, спокойная и давящая сила, что воздух в комнате будто загустел, и от одного этого ощущения у Данилы подкосились бы ноги, не будь они уже схвачены камнем.

Громобой. Тот, о ком в Империи говорили вполголоса, да и то, с оглядкой.

— Так, — произнёс архимаг, и от этого голоса по спине у Данилы пробежали мурашки. — И что за балаган мне устроили под дверью среди ночи?

Данила открыл рот и не выдавил ни звука. Себастьян на полу замер, выпрямился, подобрал под себя лапы, насколько позволял камень, и молча уставился на архимага, не отводя глаз.

Громобой неторопливо оглядел обоих. Скользнул взглядом по дорогому плащу, по капюшону, по коту на полу, и в уголке его рта дрогнула ленивая усмешка человека, которого этот дешёвый маскарад скорее забавлял.

— Дорогой плащ, фамильяр, комплекция плюс-минус подходящая, — неспешно перечислил он, будто прицениваясь к товару на прилавке. — Изображаешь из себя Морна?

Данила сглотнул и кое-как заставил язык шевелиться.

— Я… мы…

— Да и весь этот шум по городу, — продолжил Громобой всё так же ровно, — это ведь Артём затеял, верно? Сдаётся мне, он таким манером выводит из Сечи Жилина.

Данила понимал, что врать архимагу — это форменное самоубийство. Как и понимал, что этот самый архимаг видит его насквозь. Но язык всё равно выдал совсем другое:

— Нет… — Голос сел на середине, и Данила сам услышал, до чего жалко это звучит. — Мы просто вышли на улицу, а там гвардейцы… вот и побежали…

Соврал он скверно, бестолково, и сам это знал. Но соврал. Стоя по колено в камне, перед архимагом, от одного присутствия которого подгибались ноги, он всё равно, не раздумывая, прикрыл Артёма. Иначе он попросту не мог.

Громобой чуть приподнял бровь, и в тяжёлом лице его мелькнуло что-то похожее на сдержанное одобрение.

Снаружи снова ударили в дверь, теперь уже в полную силу, так что доска лопнула и повисла на одной петле, а в проём полез свет факелов и ворвались злые голоса.

Архимаг же неторопливо перевёл взгляд обратно на Данилу, словно не сразу поверив, что этот мокрый, по колено вросший в камень мальчишка только что соврал ему прямо в лицо.

— Надо же, — медленно произнёс он, разглядывая Данилу с проснувшимся интересом. — А Морн, выходит, и впрямь собрал вокруг себя верных людей.

Архимаг задумчиво качнул головой, и в тяжёлом его лице что-то неуловимо смягчилось. Глядя на это, Данила понял, что неловкая ложь понравилась Громобою куда больше, чем если бы он сказал правду.

А потом архимаг лениво повёл рукой в сторону Данилы и кота, и стена за их спинами шевельнулась.

Данила и охнуть не успел, как камень пополз вверх по его ногам и спине, обхватил со всех сторон холодной коркой и потянул назад, в кладку. В тот же миг то же самое сделалось и с Себастьяном. Данила зажмурился, готовясь, что его сейчас расплющит, но боли так и не пришло. Камень мягко обтёк его, укрыл целиком и застыл, оставив лишь узкую щель для воздуха, и Данила вдруг осознал, что стоит теперь внутри стены, слитый с грубой каменной кладкой так, что снаружи его не увидеть.

А сквозь камень он по-прежнему всё видел и слышал, словно через мутное стекло.

Гвардейцы ввалились в зал толпой, с факелами наголо, азартные, мокрые, заведённые погоней, и тут же встали как вкопанные. Потому что посреди тёмной комнаты, в глубоком кресле, нога на ногу, сидел архимаг и глядел на них с тем выражением, с каким хозяин дома глядит на ораву, что вынесла ему дверь.

Факелы дрогнули. Кто-то из задних рядов придушенно охнул и попятился.

— Г-господин Громобой, — выговорил старший, и голос у него сел на середине слова. — П-простите… мы преследовали… тут пробежал человек, маг, с огнём… забежал в этот дом…

— В мой дом, — мягко уточнил Громобой.

— В ваш дом, — обречённо подтвердил старший, и Данила сквозь камень увидел, как у бедолаги дёрнулся кадык. — Мы не знали, что это ваш дом…

— Бывает, — спокойно ответил Громобой. — Ну… раз уж пришли, то можете обыскать мой дом. Но сразу скажу, лично я тут никого не видел…

Старшего перекосило от одной мысли о таком самоубийственном неуважении.

— Нет-нет, господин архимаг, что вы, — торопливо ответил старший, разом растеряв весь свой напор. — Раз вы говорите, что никого не было, значит, не было. Простите, что побеспокоили. И за дверь простите, мы пришлём человека, починим к утру.

— Да как хотите, — лениво отмахнулся Громобой. — Утром я отсюда уеду, так что дверь меня уже мало волнует. С этим вопросом не ко мне, а к хозяину дома. Как его там… — Он сделал вид, что припоминает. — Купец Жилин, кажется. Да, вроде бы он.

Старший снова кивнул, попятился, толкая своих к выходу, и вся группа торопливо вывалилась обратно на улицу, подальше от этого дома и его хозяина, чтобы дальше гнаться за тем, кого им уже не поймать.

Спустя несколько мгновений топот в переулке стих, а затем камень за спиной у Данилы дрогнул, потёк и опал, выпустив его обратно в комнату, и он чуть не сел на пол, когда ноги его наконец отпустили. Рядом встряхнулся освобождённый Себастьян, недовольно повёл лапой, проверяя, цела ли.

Громобой сидел в кресле всё так же вальяжно и разглядывал их с ленивым любопытством.

— Передайте Артёму, что представление вышло… весьма любопытным. Да и всего одна неделя в этом городе развлекла меня на несколько лет вперёд.

Данила и Себастьян переглянулись, не зная, как отвечать на такие слова.

— Ну и чего застыли? — лениво бросил Громобой. — Идите уже. А мне надо отдохнуть перед дорогой.

И стоило ему это сказать, как кладка по стенам дома мелко завибрировала, и по камню одна за другой начали проступать руны. Глядя на них, Данила почему-то ясно осознал, что побеспокой Громобоя этой ночью хоть кто-нибудь ещё, и до утра тому уже не дожить.

* * *

— Да чтоб тебя, Морн! — от души выругался Жилин, протискиваясь на четвереньках в чёрную дыру подземного хода.

Тоннель Морн прорыл на чёрный день, и день этот настал куда быстрее, чем он рассчитывал. Лаз был такой низкий и тесный, что грузному мужику пришлось протискиваться чуть не силой. Жилин полз локтями вперёд, обдирал ладони о холодный камень и сквозь зубы клял Морна на чём свет стоит. Узко, мокро, а ему на брюхе ползать в такие годы и при таком весе.

За поворотом приглох свет фонаря, оставшегося позади. Дальше тоннель уводил под улицу, мимо соседнего двора, и упирался в подвал дома через один, до которого этой ночью никому не было никакого дела.

Ошейник плотно сидел на горле и душил звериную силу почти до нуля. Это был рабский подавитель, который Мира каким-то чёртом таскала с собой и сунула ему перед самым выходом. С ним даже самый чуткий сенсор не выудил бы Жилина из ночной суматохи.

На эту незаметность они всё и поставили. Жилин выбрался из лаза в чужой подвал, отдышался у стены и полез наверх по скрипучей лестнице. Дом стоял пустой и тёмный, давно нежилой; он прошёл его насквозь, через сени, и осторожно выглянул в щель двери на улицу.

Жилин выждал, толкнул дверь и шагнул в переулок. Тут же справа послышались шаги патруля: тяжёлый топот сапог, звяканье железа. Он вжался в стену, замер, дал им пройти и скользнул дальше, мягко перекатываясь с пятки на носок, как приучили когда-то Мёртвые земли.

Жилин шёл вдоль стен, держась темноты, и неторопливо перебирал в уме весь сегодняшний разговор. Морн ведь выслушал его совершенно спокойно, а потом так же спокойно назвал свою цену, и при этом не поленился объяснить, отчего просит так дорого. Дескать, дело Жилин теперь теряет в любом случае, как ни крути, а если они договорятся, то он по крайней мере сам останется цел да и семью свою без денег не оставит. Складно у мальчишки выходило, и придраться было решительно не к чему.

А самое досадное, что он ведь и в самом деле был прав, прав до последнего слова, и Жилин, окажись он сам на его месте, предложил бы ровно то же самое. Потому-то он в итоге и согласился: спорить с верным расчётом — занятие для дураков, а себя Тимофей Жилин дураком никогда не считал.

Вот только одно дело согласиться, а совсем другое — забыть, и эту разницу он понимал, пожалуй, лучше, чем кто бы то ни было. Своё дело он выстраивал не один год, по зёрнышку, по ниточке, и насовсем расставаться с ним вовсе не собирался, что бы там ни думал себе молодой Морн.

Так что эту мысль он пока придержит при себе, спрячет поглубже до нужного часа, потому что сейчас от неё всё равно никакого толку. Мальчишка-то умён, этого у него не отнимешь, да только ум у него молодой, горячий, и выжидать он ещё не научился. А вот Жилин ждать умел.

И когда-нибудь, пусть и не скоро, он без лишнего шума вернётся и спокойно заберёт назад всё то, что сегодня пришлось уступить.

Хорошо ещё, что там, за столом, он сумел всё это удержать в себе и ничем не выдать своих истинных эмоций, потому что иначе с Морном было нельзя.

Четыре месяца Жилин копал под ссыльного мальчишку, с того самого дня, как того выпихнули в Сечь. И не потому, что ему было дело до семейных дрязг Великих Домов. Нет. Просто это было очередное задание людей из Бездны, ослушаться которых он попросту боялся.

Вот и собирал об Артёме всё, что мог, благо своих людей в Сечи у него хватало. Накопал немало, и среди прочего — что Оценка у мальчишки работает не как обычный торгашеский дар, а способен считывать эмоции человека. Это была не совсем точная информация, но проверенный человек уверял его именно в этом.

Потому Жилин и пустил в ход свои ментальные способности, которые не раз выручали его, когда нужно было спрятать звериную сущность. Вытолкнул вперёд страх и искренность, а грубый расчёт убрал подальше, чтобы Оценке его было не достать. И ведь сработало. Мальчишка так ничего и не заподозрил.

За этими мыслями Жилин и сам не заметил, как добрался до места. Город к окраине совсем обмельчал, дома пошли ниже и беднее, потянуло сыростью и гнилью. Впереди в старой стене темнел знакомый лаз — давний контрабандистский ход, о котором помнили только те, кому такое знать положено по ремеслу. Жилин протиснулся боком и оказался снаружи, за городом. За спиной осталась Сечь с её огнями и воем погони, а перед ним легла мокрая чёрная равнина.

Шагах в полусотне от стены, под голым кустом, Жилина дожидались двое. Одного он видел впервые: жилистый молчун в тёмном, из тех, чьё лицо забываешь через минуту после встречи. Зато вторую узнал с первого взгляда. Это была гепарда Мира, которая добралась досюда намного быстрее его.

— Дошёл, — негромко произнесла она. — Хорошо.

— Дошёл. — Жилин стянул ошейник через голову, и дышать сразу стало легче. Ядро под рёбрами расправилось, по шее снизу поднялось знакомое тепло зверолюдской энергии. — Думал уже не выберусь. Спасибо. Всем вам.

Благодарил Жилин искренне, тут он не притворялся.

Мира молча забрала у него ошейник, повертела в руках, оглядывая на царапины, и спрятала за пазуху. Дорожила она этой вещью, сразу видно.

— Этот человек проведёт тебя через Мёртвые земли и сведёт с моим агентом, — сказала она. — Делай всё, что он велит.

— Понял.

— И вот ещё что… — Мира подалась вперёд, и зрачки в темноте сузились в две щёлки. — Если бы не Артём, такому, как ты, я бы в жизни помогать не стала. Он ещё молод и не понимает простой вещи: предатель навсегда останется предателем. И вторым шансом он пользуется ровно до тех пор, пока не почует, что можно безнаказанно ударить в спину снова.

— Я не…

— Заткнись… — В горле у неё низко зарокотало, и последнее слово вышло уже с рыком. — Меня не надо переубеждать. Я всего лишь хочу сказать, что если предашь его доверие, хоть на миг задумаешь подставить Артёма Морна, — и я тебя из-под земли достану и порву на куски. Ясно тебе?

Жилин сглотнул. Он слишком хорошо чуял, что гепарда не бросает слов на ветер.

— Я добро помню, — глухо, севшим голосом проговорил он. — И доверие ваше не подведу.

И это было чистой правдой. Но только на сегодня…

* * *

Артём… то же время.

Сильный дождь в мои расчёты не входил. С одной стороны, он прикрывал моих людей и помогал уходить им от погони. С другой — того и гляди кто-нибудь поскользнётся на мокром скате и свернёт себе шею. Благо по крышам у меня носится один Сизый, а у него с равновесием был полный порядок.

Забравшись на крышу, я привалился к тёплой печной трубе и выдохнул.

Под лопатками жгло так, словно крылья и не думали гаснуть, а всё ещё выгрызали из меня остатки сил. Резерв я выжег почти в ноль уже второй раз за этот день, и что-то мне подсказывало, что сегодняшний огненный цирк ещё аукнется в будущем.

Ладно. За всё надо платить — это правило я усвоил давно и накрепко. Ныть будем потом. Сейчас надо проследить, чтобы всё прошло как задумано, а для этого требовалась точка повыше.

Я оттолкнулся от трубы и побежал.

Крыши летели под ноги одна за другой. Где-то я перемахивал провал между домами в один прыжок, где-то съезжал по мокрой черепице на полусогнутых и тут же выносил себя на следующий гребень, ни на миг не теряя скорости. Тело помнило эту работу лучше головы — оставалось не мешать ему советами.

Череда домов оборвалась у глухой каменной стены — высокой, мне в полтора роста, с гладким верхом шириной в две ладони. Я взлетел на неё с разбега, на одном дыхании поймал равновесие и понёсся прямо по верху, чувствуя, как с обеих сторон уходит вниз пустота. Под подошвами скользило, дождь хлестал в бок, но я держал равновесие и прошёл стену до конца, ни разу не сбившись с шага.

Тянулась она ровно туда, куда мне и надо. К старой сигнальной башне.

Когда-то с таких башен высматривали тварей из Мёртвых земель и били в набат, едва те подбирались к стенам. Подбираться они перестали так давно, что и саму башню за ненадобностью заколотили — дверь крест-накрест зашили досками, а лестницу внутри ещё тогда растащили на дрова. Так что я обошёл стороной дверь и полез прямо по стене.

Старая кладка тут была вся в выбоинах и трещинах, да ещё снаружи торчали остатки крепёжных балок — лучшей лестницы для того, кто умеет лазать, и не придумаешь. По ней я и полез: цеплялся за балку, находил носком сапога щель, подтягивался и шёл выше.

Через десяток движений башня кончилась, и я перевалился на верхнюю площадку, под драный навес, откуда весь город был виден до самой стены.

Теперь можно было спокойно оценить обстановку.

Итак, что мы имеем. Во-первых, шуму получилось куда больше, чем я ожидал. По задумке, за моей командой должны были погнаться маги из Серого приказа, которых было не больше пяти-семи человек, а также примкнувшие к ним гвардейцы.

Но к тому времени, как я оказался на вышке, на ноги поднялся, кажется, весь западный район. Из домов выбирались жители — кто в исподнем, кто наспех накинув одежду, — и растерянно вертели головами, пытаясь понять, что вообще творится. Похоже, они до сих пор не отошли от нападения зверолюдов на поместье коменданта и теперь не на шутку боялись, что всё повторяется.

Надо будет потом поработать над репутацией Сечи, а то не дай бог народ начнёт отсюда разбегаться. Без обычных жителей большой город не отстроишь.

Но это всё потом. Сейчас среди всей этой толкотни надо было выцепить своих и понять, как у них идут дела.

На одной из дальних улиц, у кабака Хромого, стоял знатный гвалт. Даже сквозь дождь было слышно, как там воют от боли, матерятся и кого-то от души метелят. В ту сторону, если память не врёт, и направился Сизый — и, судя по всему, умудрился стравить ходоков с гвардейцами.

Красавчик! Мало того что увёл за собой нескольких магов Серого Приказа, так ещё и загнал их в эту свалку. Теперь о том, что они подключатся к погоне, можно было забыть.

На западе, у казарм, дело только раскручивалось. Улицу перед воротами уже затянуло льдом, и первые гвардейцы, выскочившие на шум, разъезжались по нему, как новорождённые телята: кто цеплялся за соседа, кто просто падал и пытался подняться хотя бы на четвереньки.

Серафима тоже отлично справилась со своей задачей.

Я перевёл взгляд на крыши над торговыми рядами — и вот там меня ждал бенефис.

Над черепицей плясал огонь: рыжее зарево скользило по скатам, ныряло за трубы, выныривало и волокло за собой целый хвост погони. Данила с Себастьяном изображали горящего Морна с таким вдохновением, что я на секунду чуть сам не поверил, будто это я там ношусь. Ай да парочка. Сработались таки!

Вот только с моей позиции отлично просматривалось, что их всё-таки постепенно зажимали.

Ну ничего. Я дал Себастьяну чёткое наставление, что при появлении первого же серьёзного препятствия им ни в коем случае нельзя вступать в бой. Они должны просто поднять лапки и сдаться, что в случае моего фамильяра было абсолютно буквально.

Заодно я поручил коту присмотреть за Данилой, потому что парень упёртый и дури в нём хватит переть до конца там, где этого вообще никто не просит. Если он заартачится, Себастьян просто его вырубит и поволочёт сдаваться бесчувственной тушкой, ведь Даниле куда полезнее очнуться в кладовке у Серого Приказа, чем геройски погибнуть в тёмном переулке. Одним словом, кот о нём позаботится, и за эту парочку я был спокоен.

А вот Лисичка, похоже, влипла капитально. Схвати её обычный гвардеец, я бы и бровью не повёл, но эту малявку вдавила в брусчатку сумасшедшая блондинка, которой зачем-то приспичило опробовать гравитацию на ребёнке. Остальная мелюзга успела прыснуть по сторонам, так что пара гвардейцев теперь нехотя гоняла её по подворотням, больше для порядка, чем всерьёз. Но вот сама Виктория, похоже, разозлилась не на шутку.

От такой картины внутри поднялся огонь ярости и рванул наружу, вот только проку с него вышло немного, ведь меня выжало досуха, резерв стоял на нуле, и о родовом пламени Морнов пока можно было забыть. А раз так, значит выход оставался только один: я выудил из-за пазухи склянку, выдернул зубами притёртую пробку и проворчал под нос:

— Отдача потом будет запредельная… Но выбора всё равно нет.

С этими словами я опрокинул содержимое в себя одним глотком. Зелье оказалось редкой дрянью, чем-то средним между ржавой водой и горелой травой, и в глотке после него полыхнуло так, что я едва не закашлялся, а следом по всему телу прокатилась горячая волна, и опустевший за ночь резерв стал постепенно заполняться. Рукам сразу полегчало, дрожь унялась, а в груди набралось достаточно мощи, чтобы устроить городу настоящее представление.

Я шагнул к самому краю башни и, не раздумывая, прыгнул вниз.

— Огненные крылья…

Родовое пламя охотно отозвалось на зов, рвануло из-под лопаток двумя гигантскими крыльями, подхватило меня у самой земли и потянуло обратно вверх. Я поднимался над городом, а крылья разворачивались всё шире, заливая мокрые крыши рыжим светом до самой стены. Дождь вокруг зашипел и пошёл паром, брусчатка внизу вспыхнула отражениями, и весь западный район разом вынырнул из темноты, будто над ним зажгли второе солнце.

— Ну здравствуйте, дорогие гости, — пробормотал я в дождь, скалясь во весь рот. — Налетай, на красивого!

Внизу, у перекрёстка, Виктория всё ещё вдавливала Лису в брусчатку, а рядом топтался какой-то её человек, прижав пальцы к виску и зажмурившись, будто к чему-то прислушивался.

Но стоило огню вспыхнуть над городом, как блондинка вскинула голову на свет, и хватка её разом ослабла, так что придавленная Лиса наконец сложилась в комок, закашлялась и торопливо поползла прочь, пока про неё не вспомнили. А сама Виктория уже срывалась с места и неслась к башне, перемахивая лужи, и на лице её читалось ровно то, чего я и добивался: одно жгучее желание добраться до меня и придушить.

Я уже собирался встретить её какой-нибудь дерзостью повеселее, но тут всё пошло наперекосяк.

На полпути её человек что-то быстро прокричал ей вслед, тыча свободной рукой в темноту у городской стены. Виктория сбилась с шага, мотнула головой в ту сторону — и весь её охотничий азарт в одно мгновение перекинулся с меня на что-то у стены, так что она резко вильнула вправо и понеслась в противоположную сторону.

В первый миг я просто не понял, что произошло и куда подевалось её желание меня прикончить. А потом до меня дошло, что именно она могла нащупать в том направлении.

Жилин! Видимо купец снял ошейник, чтобы вернуть его Мире, и эта штука на прощание полыхнула вспышкой звериной силы. Всплеск вышел короткий, но яркий, так что сенсору хватило взять след, а Виктории — мигом забыть про меня и рвануть за настоящей добычей.

Что ж, игры кончились, и теперь догнать Викторию, пока она не добралась до Жилина, мог только я. А раз медлить было нельзя, я качнул крыльями, оттолкнулся от воздуха и бросился ей наперерез.

Вот только одно дело висеть над городом сигнальным маяком, и совсем другое лететь на этих крыльях, чего я в принципе не умел. Так что первый же взмах швырнул меня вперёд резвее, чем хотелось. Город рванул навстречу, мокрые крыши понеслись подо мной размытой полосой, и я клюнул носом к самой черепице, едва пропахав по ней брюхом, а когда дёрнул крыльями назад, чтобы выровняться, меня тут же занесло боком, развернуло вполоборота и потащило вкось над улицей, словно сорванный ветром лист.

Со стороны это, наверное, смотрелось жалко, будто пьяный голубь пытается приземлиться на крышу прямо в разгар шторма. Удержался я только на старых тренерских рефлексах: кренило влево — бил крылом и выправлялся, тащило вправо — гасил скорость короткой вспышкой и выравнивался снова. Так, рывками да кренами, я и дотянул до городской стены.

А там меня уже ждали. Виктория как раз выскочила на перекрёсток, шагах в двадцати от тёмного проёма в кладке, куда рвалась, и я пошёл вниз ровно между ними, нацелившись прямо ей под ноги. Крылья погасли на последних саженях, так что остаток высоты я пролетел сам и приложился об мокрую брусчатку классически, по-геройски: с размаху колено в камень, кулак в землю, голову склонил.

Эффектно вышло, ничего не скажешь. Только вот…

— С-сука… как больно-то, — прошипел я сквозь зубы, хватаясь за ушибленное колено. — Чёртово супергеройское приземление!

Виктория уставилась на меня так, будто я заговорил на другом языке.

— Ты идиот? — наконец выдала она. — Кто так на землю опускается?

— Всё нормально, — бодро отозвался я, выпрямляясь и делая вид, что мне совсем не больно. — В хорошем приземлении главное — чтобы все вокруг впечатлились.

Она огляделась по сторонам, не нашла ни единой живой души и снова повернулась ко мне, явно не понимая, перед кем я тут распинался. Даже злости в ней на пару секунд поубавилось. А потом она, видно, вспомнила, зачем вообще сюда летела, и лицо у неё снова окаменело.

— С дороги, — выдохнула она.

Мокрые волосы липли ко лбу, порванное платье висело клочьями, грудь ходила ходуном после бега, а злости в глазах опять набралось столько, что хватило бы спалить пол-района без всякой магии.

— И тебе доброй ночи. — Я и не подумал сдвинуться, только улыбнулся ещё шире. — Бежишь куда-то, Вик? А как же я? Я тут, между прочим, целое представление ради тебя устроил.

— Мне не до твоих представлений.

— Зря. Хорошее ведь вышло представление, — хмыкнул я. — Полгорода на ноги поднял, а ты даже спасибо не сказала.

Она не стала вступать в перепалку, вместо этого коротко взмахнув рукой и направив на меня силу гравитации.

Брусчатку вдавило, лужи расплющило, а покосившийся забор слева хрустнул и осел, словно на него наступили сверху. Следом тяжесть докатилась и до меня: плечи поволокло вниз, колени подломились, и я едва успел рвануться крыльями вверх и вбок, прежде чем там, где я только что стоял, мостовая просела чёрной воронкой.

Вот теперь я убедился, что был прав. Она и в самом деле била не по одному человеку, а по всей площади разом. Я заметил это ещё во время её схватки с Хозяином Мёртвых Земель, когда она вместо того, чтобы ударить по одному врагу, придавила к полу сразу всех, кто был в той комнате. А раз так, этим стоило воспользоваться.

— Промазала, — сообщил я ей сверху, заходя по дуге. — Вик, дам подсказку: целиться надо туда, где я стою, а не где был секунду назад, ферштейн?

— Фер… что⁈ — выкрикнула она и снова ударила, без замаха, просто ткнув в мою сторону раскрытой ладонью, так что весь воздух над тем пятачком, где я стоял, разом налился свинцом.

Вот тут всё и завертелось. Я почувствовал, как меня повело к земле, но крылья сработали раньше, чем голова успела испугаться: они схлопнулись вокруг меня плотным огненным коконом, толкнулись изнутри пламенем — и в тот самый миг, когда брусчатка подо мной хрустнула и просела глубокой вмятиной, я уже выпархивал из этого кокона метрах в шести левее и приземлялся на кучу пустых ящиков у лавки.

— Мимо, — развёл я руками, отряхиваясь. — Но почти попала…

Она крутанулась на голос, и лицо у неё дёрнулось от злости. Ящики подо мной вмяло в землю одним движением, дерево брызнуло щепками во все стороны, доски сложились в труху, вот только меня там уже не было. Кокон схлопнулся вокруг меня за долю секунды до удара, выкинул вверх, и я успел оттолкнуться огнём от воздуха и зацепиться за карниз ближайшей лавки, повиснув над улицей.

— Опять мимо, — крикнул я ей сверху, болтая ногами. — Слушай, Вик, а ты вообще когда-нибудь в кого-нибудь попадала? А то меткость на уровне имперского штурмовика…

— Что…

Виктория впечатала кулак в воздух, и каменная тумба у стены лопнула вмятиной там, где я только что висел, а я уже качнулся коконом вбок.

— … ты…

Она крутанулась следом и саданула снова, мостовая под ней просела блюдцем, брызнув водой из луж, но я ушёл выше, под самый карниз.

— … несёшь⁈

Последний удар пришёлся по карнизу. Тот затрещал, посыпался каменной крошкой и начал отходить от стены целым куском.

Только я свернул крылья коконом ещё до того, как карниз рухнул вниз, и одним броском перенёсся через полупустой переулок, чтобы вынырнуть прямо у неё за спиной, у самой кладки, так близко, что чуял мокрый запах её волос.

— Холодно, — выдохнул я ей в затылок.

Она крутанулась на голос и рубанула рукой, метя мне в лицо, но я уже падал назад, уходя кувырком через спину, так что её удар свистнул там, где секунду назад была моя голова.

Перекатившись, я вскочил метрах в трёх от неё, и уже с этого расстояния заметил, как тяжело она держится: плечи ходили от каждого вдоха, а глаза выдавали безумную усталость перемешанную с животной яростью.

Да и сам я был ничуть не свежее, потому что крылья отзывались всё неохотнее, а резерв таял с каждой вспышкой, так что тянуть эту карусель дальше уже не имело смысла. Раз магия у нас обоих почти выгорела, я погасил пламя и встал в боевую стойку.

— Может, попробуем в рукопашку? — ухмыльнулся я. — Только девушек я не бью, так что просто продолжу уворачиваться. Договорились? Или как, ты вообще драться-то умеешь?

Вместо ответа она оторвала от подола длинный лоскут, закинула руки за голову и быстро стянула им мокрые волосы, убрав их с лица, а потом подняла кулаки.

Я едва успел оценить, как ловко она это проделала, когда Виктория вдруг сорвалась с места и прыгнула, да так, что одолела добрых три метра одним махом, словно собственный вес ей был не указ. Я качнулся в сторону, пропуская её мимо, и её кулак с глухим хрустом вошёл в каменную кладку стены за моей спиной.

Виктория выдернула руку из пробитой дыры, легонько встряхнула пальцами, и только тогда до меня дошло, что часть оставшегося резерва она пустила на усиление тела.

— Ну вот, чей-то дом испортила, — попенял я ей, на всякий случай отступив ещё на шаг. — Тебе вообще не стыдно? Городу это потом восстанавливать, между прочим.

— Ничего страшного, — огрызнулась она. — Переживут!

И на последнем слове она бросилась вперёд, вложив в кулак ту же дурную силу, что разворотила кладку. Сперва прилетел прямой в челюсть, и я едва увёл голову, а следом свистнул локоть, на этот раз в волоске от виска, так что уворачиваться пришлось всерьёз, без всякого куража.

Передохнуть она мне не дала и тут же перешла на серию в корпус. Я закрылся, поймал большую часть на предплечья, но один удар всё же пробил защиту и влетел под рёбра так, что в глазах потемнело.

Я качнулся назад, хватая ртом воздух, а она уже шла добивать.

— А вот это было больно, — с хрипом выдохнул я. — Уже лучше, Викусь. Почти как человек дерёшься.

— Какая, к чёрту, Викусь⁈

От злости она забыла про всякую осторожность и бросилась вперёд слишком открыто, вложив в один удар всё, что у неё оставалось.

Этого промаха я и ждал, поэтому поднырнул ей под руку, пропустил кулак мимо виска и подбил опорную ногу, так что Виктория качнулась и на миг потеряла равновесие. Большего мне и не требовалось. Я перехватил её запястье, крутанул, толкнул вперёд и впечатал спиной в мокрую кладку стены, а затем навалился всем телом, притиснув её руки и оказавшись с ней грудь к груди, так что вывернуться у неё уже не вышло бы.

И вот тут у неё вырвался стон.

— Тише… тише… — с улыбкой протянул я. — А то подумаю ещё, что тебе это нравится.

— Убью, — выдохнула она, и горячее дыхание ударило мне в подбородок.

А потом она собрала остатки сил и с рыком оттолкнула меня от себя, так что я отлетел на пару шагов. Вот только в этот самый момент я и заметил, что подол её платья зацепился за ржавую скобу, торчащую из кладки, и мокрая ткань натянулась струной.

— Там… — успел крикнуть я, мотнув головой в сторону стены.

Но куда там. Она уже рванулась вперёд, и мокрая ткань с громким треском разошлась по шву, оставшись висеть на скобе. Под ней обнажилась тонкая сорочка, которая насквозь промокла под дождём и липла к телу так, что фактически ничего не скрывала.

— Платье зацепилось, — закончил я фразу, но было уже поздно.

Виктория скользнула взглядом по разорванной ткани на скобе, потом по самой себе, и поняла, что прикрыться нечем. Подбирать лохмотья она не стала, а лишь оглядела себя с такой яростью, будто платье было виновато во всём сразу.

— Думаешь, это смешно? — Голос у неё дрожал от ярости.

Не уловив, в какой момент она углядела на моём лице улыбку, я невозмутимо пожал плечами.

— Как по мне, выглядит это не смешно, а… холодно. Ты, кстати, куда мою куртку дела?

Виктория сжала кулаки и посмотрела на меня с ненавистью.

— Хватит! Хватит придуриваться и делать вид, будто ты не понимаешь, что тут творится! Будь уже мужчиной и отвечай за свои поступки!

На миг мне показалось, что это она свалилась в наш мир из какого-то другого и оттого сыплет отсылками, которых мне не разобрать, потому что я и впрямь ни черта не понимал.

— Ты вообще о чём? О Жилине?

— А я сейчас не об этом долбанном змее! — выкрикнула она. — Я хочу, чтобы ты собрал всю свою смелость в кулак и признался, что сговорился с моим отцом, а меня прислали сюда лишь затем, чтобы свести нас и поженить!

Бамс. Ударь она меня сейчас по-настоящему, я бы скорее всего пропустил выпад — настолько неожиданным вышло её заявление.

— Да что ты несёшь? — спросил я с подозрением.

Только Вику было уже не остановить.

— Мало того, ради этого вы не побрезговали первым в моей жизни заданием! Угробили его, лишь бы свести нас поближе! Так вот заруби себе на носу: я лучше сдохну прямо здесь, чем позволю распоряжаться собой, как вещью!

Я продолжал непонимающе хлопать глазами. В жизни бы не подумал, что окажусь в ситуации, когда стою под проливным дождем в другом мире, а какая-то полуголая красотка обвиняет меня в заговоре с целью женить на себе. На такое у меня бы просто фантазии не хватило.

— Так, стоп! Какой ещё сговор, какая женитьба? — Я мотнул головой. — Вик, да я тебя впервые увидел неделю назад, и никаких Соколовых знать не знаю.

И в этот самый момент что-то в её лице переменилось, так что теперь она выглядела скорее растерянной, чем обозлённой. Вот только понять бы ещё почему.

Думай, Артём, думай.

А что мы, собственно, имеем? Молодая девушка, которая уже ходит в командирах у Серого Приказа и вдобавок владеет даром гравитации. Тут к гадалке не ходи, из благородных, причём из самых верхов. Остаётся вопрос, из каких именно.

Державины? Едва ли. Влияние их рода давно угасло, наследники разбрелись по всей Империи, так что моему отцу они сгодились бы разве что ради вливания в семью редкого дара. Только Родиону и это ни к чему, ведь надумай он меня женить, метил бы он самое меньшее на императорскую доч… так, погодите-ка.

И тут из глубины Артёмкиной памяти начали всплывать обрывки детства. Один из приёмов, белокурая девочка, которую представляли как дочь Императора. Её, насколько я помнил, вскоре отправили учиться за границу, и с тех пор о ней почти не вспоминали.

Оставалось вытащить последнее. Я ещё немного порылся в чужих воспоминаниях, ища, как звали покойную жену Императора, и наконец нашёл. Ну само собой! Василиса Державина…

А следом за догадкой накатило и осознание полного звездеца. Выходит, всё это время я подкалывал дочь Императора. Вставлял палки в колёса дочери Императора и вдобавок чуть ли не раздел дочь Императора.

Ну что, Артёмка, ты просто красава.

Виктория тем временем не стала прикрываться, и вместо этого спокойно пересекла улицу, сняла с крюка на стене дома напротив чей-то забытый плащ и накинула его на плечи, наглухо запахнув.

— Даже если ты и вправду ничего не знал, это ничего не меняет, — обронила она, затягивая плащ на поясе. — Я всё равно выполню своё задание, потому что я никогда не сдаюсь. Слышишь, Морн? Никогда.

С этими словами она вскинула кулаки и встала в боевую стойку, всем своим видом демонстрируя, что готова продолжать хоть сейчас. Я лишь устало вздохнул, потому что меньше всего на свете мне хотелось снова махать кулаками с этой бешеной.

И кто-то наверху, похоже, меня услышал, ведь в следующий миг с крыши соседнего дома спрыгнула Мира и мягко приземлилась прямо между нами.

— Можешь не стараться, — произнесла она, выпрямляясь и глядя на Викторию. — Всё кончено. Жилин ушёл…