За несколько часов до этого…

Виктория неспешно шла по улицам ночной Сечи и удивлялась, как этот городишко вообще ещё дышит. За какие-то полтора часа неспешной прогулки к ней двенадцать раз подкатили пьяные ходоки и ещё дважды попытались обчистить местные отморозки. Или изнасиловать. Или всё сразу — она не вникала, а сами они уже вряд ли кому расскажут. С такими Виктория не церемонилась никогда.

Кошмар, в общем. Честной девушке на улицу не выйти.

Тут любой бы заметил, что и платье на ней не для вечерней прогулки — слишком короткое, едва прикрывает бёдра, а корсет туго подчёркивает её четвёртый размер. И кошелёк на поясе позвякивал слишком призывно. Ну а Виктория ответила бы на это просто: в своей стране она ходила где хотела и в чём хотела.

Ну а если у кого-то от этого разыгрывалось воображение или чесались руки, то… она с удовольствием оторвёт ему всё лишнее. У каждого свои развлечения.

А сегодня ей хотелось хоть немного развлечься — потому что после прогулки её ждал долгий и наверняка нудный разговор с местным комендантом, от одного вида которого к горлу подкатывала тошнота.

Таких людей она не выносила с детства. Скользких, хитрых лизоблюдов, готовых на любое унижение, лишь бы урвать себе тёплое местечко под солнцем. И хуже всего, что платили за это тёплое местечко обычно не они, а кто-то совершенно другой и ни в чём неповинный.

Вот этого Виктория и не терпела — когда страдают обычные люди. Она вообще ко многому относилась резко, но несправедливость, помноженная на тупость и жадность, заводила её сильнее всего остального.

А Гнедич, этот жирный кусок дерьма, собрал в себе все эти качества разом.

Виктория на мгновение остановилась, тяжело вздохнула, мотнула головой, отгоняя ненужные мысли, и пошла дальше.

В этот момент дверь одной из таверн распахнулась, и наружу вывалилось здоровенное чучело под два метра ростом. Своей татуировкой водной стихии этот красавец явно гордился: рукав закатал почти до плеча, чтобы её было видно, а сам рисунок выглядел таким свежим, будто он подрисовывал её синей краской, для солидности.

Идиот. Какие же тут все идиоты. И какого чёрта она вообще тут забыла? Отец, чтоб тебя…

Здоровяк, разумеется, заметил симпатичную девушку и тут же оживился.

— Эй, красотка! — гаркнул он, словно невзначай поворачивая татуировку к свету. — Выпьешь с магом ранга B? Я ведь водник. А мы, водники, любую жидкость в женском теле чувствуем и любой умеем управлять. Так что со мной, красотка, ты очень быстро промокнешь… если ты понимаешь, о чём я.

Виктории хватило одного мгновения, чтобы во всех подробностях представить, что именно этот гений имел в виду. К горлу подкатила тошнота, и она с трудом удержалась, чтобы не скривиться.

Она прикрыла глаза, прокрутила кольцо на пальце и решила, что проще пройти мимо. А то её маленькое развлечение начинало выходить из-под контроля и грозило перерасти в массовую бойню.

— Эй, сука, я тебе говорю! — послышалось сзади. В следующее мгновение перед ней выросла водяная стена, перегородив улицу. — Когда с тобой разговаривает Игорёк-водовоз, такой сочной тёлке положено стоять и пищать от восторга, что я вообще на неё посмотрел.

Виктория лениво скользнула взглядом по правой руке, прикрытой рукавом, — будь её собственная татуировка на виду, к ней бы никто и на километр не подошёл, и никакого развлечения тогда бы не вышло.

Что ж. Раз водовоз так настаивает.

Она неторопливо обернулась, поймала его взгляд и едва шевельнула пальцем — тем самым, на котором уютно разместилось колечко. Игорёк не успел ничего понять. Воздух вокруг него загустел, навалился на плечи мокрой глиной и потянул вниз, так что водяная стена с плеском осыпалась на мостовую, а сам он хрюкнул, качнулся и осел на колени, будто кто-то усадил ему на спину невидимого быка. По лбу покатился пот, руки задрожали, упираясь в землю.

— Знаешь, в чём твоя беда, водовоз? — Виктория подошла ближе и присела на корточки, чтобы он хорошо её слышал. — Ты решил, что высокий магический ранг позволяет тебе больше, чем всем остальным. — Она надавила чуть сильнее, и Игорёк ткнулся лбом в мостовую, не в силах удержать собственную голову. — А это совсем не так.

Водовоз попытался что-то проскулить, но не сумел и просто забил ладонями по земле, показывая, что сдаётся.

— Ну чего ты запаниковал, кабанчик? — усмехнулась Виктория. — Никто не собирается тебя убивать. Наверное…

Она огляделась по сторонам и, убедившись, что свидетелей нет, наклонилась чуть ниже.

— А теперь лежи тихо и считай до ста. Встанешь раньше — вернусь и переломаю тебе все кости. И если я ещё хоть раз узнаю, что ты пристал к какой-нибудь бедняжке, то… — она склонилась к самому его уху и понизила голос, — ты вообще представляешь, что бывает с мужскими яйцами, если резко придавить их гравитацией к земле?

Водовоз с трудом поднял на неё взгляд, и в этом взгляде ясно читалось, что такого развития событий он не хочет ни за что на свете.

Идиот. Идиот и недоучка. Любой мало-мальски опытный маг знает, что гравитация так точечно не работает. Может, у какого-нибудь архимага и вышло бы, но… таких Виктория не встречала. Она вообще не слышала ни об одном человеке, который сильнее её в этой области магии. Хотя искала долго и упорно.

Она убрала тяжесть, выпрямилась и пошла дальше, слыша за спиной тяжёлое, сиплое дыхание здоровяка. Подниматься тот даже не думал — видно, всё ещё представлял в красках, что магия гравитации может сделать с его мужским достоинством. И не только с ним.

За углом Виктория едва не сбила с ног девчонку — маленькую, лет семи, чумазую, в обносках явно с чужого плеча. Та налетела на неё, ткнулась лицом куда-то в живот, отскочила и испуганно пискнула:

— Простите, госпожа!

— Смотри, куда несёшься, — буркнула Виктория и хотела уже идти дальше, но тут откуда-то сбоку вылетел мальчишка чуть постарше, и суматошно махнул рукой в сторону рынка.

— Госпожа, госпожа, а вы стражу не видали? У нас там лавку обчистили, отца побили, я бегу-бегу, а где они стоят — не знаю! — тараторил он, дёргая её за рукав и заглядывая в глаза так жалобно, что хоть самой беги за стражей.

— Да отцепись ты. — Виктория стряхнула его ладонь. — На соседней улице ищи. Там, вроде, патруль ходил…

— Спасибо, госпожа! — Мальчишка просиял и метнулся обратно в темноту. Девчонки рядом уже не было.

Виктория сделала пару шагов и остановилась. Рука сама легла на пояс — туда, где ещё минуту назад призывно позвякивал кошелёк с золотом.

Пусто.

— Вот засранцы, — протянула она почти с уважением.

Виктория не стала кричать, бросаться в догонку или, ещё хуже, применять магию. И вместо этого просто прислушалась.

Вокруг стояла тишина. Ни топота убегающих ножек, ни малейшего шороха впереди — значит, мелкая и не думала удирать. Заныкалась где-то рядом, в подворотне, сидит тихо, как мышь, и ждёт. Расчёт простой и, надо признать, неглупый: богатая тётка поймёт, что её обокрали, и кинется искать стражу или умчится дальше по своим делам — и вот тогда можно спокойно выползти и идти своей дорогой.

Только «богатая тётка» попалась неглупая.

— Я знаю, что ты тут, — негромко сказала Виктория в темноту, не повышая голоса. — И знаю где. Выходи сама. Так будет лучше для нас обеих.

Тишина.

Виктория вздохнула, закатала рукав и приподняла руку ладонью вверх. По коже от запястья к локтю прокатилось серебристое свечение — концентрические круги печати, расходящиеся, как рябь по воде. На грязные стены переулка легли холодные блики, и тьма по углам сразу стала глубже и чернее.

Из-за бочек у стены донёсся придушенный писк.

— Раз, — лениво сказала Виктория.

Дальше считать не пришлось. Из темноты, спотыкаясь, выползла та самая девчонка — маленькая, чумазая, с зажатым в кулачке кошельком, и личико у неё было такое, будто она уже распрощалась с жизнью.

— Не убивайте! — выпалила она, выставив кошелёк перед собой, как щит. — Вот, вот ваши деньги, все целы, я даже не открывала, честное слово! Я ж не знала, что вы из магов!

— И как же ты не разглядела… — протянула Виктория.

— Так у вас же печать под рукавом спрятана! — Девчонка чуть не плакала от несправедливости. — Кто ж так делает-то⁈ Честный маг её на виду держит, чтоб сразу было видно, к кому лезть, а к кому близко не суйся. А вы спрятали и ходите!

— На виду, значит, надо держать. — Виктория хмыкнула. — А я-то, негодяйка, спрятала. Действительно, безобразие. Была бы обычной — ты б меня и не боялась.

— Так обычных и нечего бояться! — Девчонка осмелела и теперь удивлялась, будто Виктория спросила несусветную глупость. — Они что? Поймают да за ухо оттаскают, вот и всё. А маг — он же и в лягушку превратить может, и в камень, и вообще в кого захочет! Был человек — и нету, скачет себе лягушкой по лужам да квакает. — Она жалобно посмотрела на Викторию снизу вверх. — Тётенька, пожалуйста… не превращайте меня в лягушку…

И вот тут у Виктории внутри полыхнуло. Чёрт с ним, с кошельком! Но эта мелкая засранка назвала её тётенькой. Тётенькой! В двадцать-то лет!

Девчонка по-своему истолковала её перекосившееся лицо и заторопилась, шмыгая носом:

— Я ж как платье ваше увидела, красивое такое, короткое, так и подумала — раз госпожа так нарядилась, значит, к мужчине идёт. К красивому. А раз к красивому — так ей и не до денег вовсе, ей и без денег хорошо будет. Ну а если она расстроится, так красивый мужчина ей другие деньги даст!

Виктория несколько секунд молча переваривала эту безупречную в своей детской прямоте мысль.

— А я ведь и правда иду к мужчине, — наконец произнесла она. — Только с таким, моя дорогая, держи ухо востро: сам тебя до нитки обчистит, оглянуться не успеешь.

Девчонка ничего не поняла, но на всякий случай сочувственно покивала — мол, бывают и такие мужчины, что поделать.

Виктория опустила руку, и печать на коже медленно погасла. Темнота в переулке снова сомкнулась, стала обычной, нестрашной, и девчонка заметно выдохнула.

— Звать-то тебя как?

— Зорька, — настороженно отозвалась та.

— Слушай сюда, Зорька. — Виктория присела перед ней на корточки, оказавшись с девчонкой на одном уровне. — Завтра с утра приходишь в комендатуру и спрашиваешь дознавателя Соколову. Это я. Определю тебя на обучение — и не здесь, а в столице. Выучишься грамоте, человеком станешь. Пальчики у тебя ловкие, голова, смотрю, тоже на месте. Жалко такому таланту в канаве пропадать.

— В сто… в столице? — Зорька разом забыла, что её только что «чуть не превратили в лягушку». — В настоящей? Туда же таких как я не пускают, наверное…

— Не беспокойся, — хмыкнула Виктория. — Тебя пропустят.

Зорька вдруг сникла, закусила губу.

— А как же… у меня тут брат. Я… я не могу его тут оставить.

— Брат, значит. — Виктория прищурилась. — Это, часом, не тот шустрик, что меня за рукав хватал да про обчищенную лавку заливал, пока ты мне пояс резала?

Зорька насторожённо кивнула.

— Хорошая работа, — без всякого осуждения хмыкнула Виктория. — С фантазией всё обыграли. Ну а так как я люблю смекалистых, то его можешь брать вместе с собой.

Девчонка продолжала смотреть на магиню недоверчивым и слегка ошарашенным взглядом.

— Это твой шанс выбраться отсюда, — спокойно добавила Виктория, поднимаясь. — Один на миллион, как говорят. Придёте — считайте, вытянули счастливый билет. Испугаетесь — ваше дело, гоняться за вами я не стану.

Она потрепала Зорьку по сальной макушке и, оставив кошелёк у неё в руках, пошла дальше.

— А… а деньги? — растерянно раздалось ей в спину.

— Деньги? — Виктория обернулась через плечо и усмехнулась. — А я, пожалуй, воспользуюсь твоим советом и заберу их у «красивого мужчины».

С этими словами она свернула за угол, где её уже не видела ни Зорька, ни кто-либо другой, — и усмешка сползла с её лица, потому что дальше её ждал разговор с комендантом Гнедичем. И стоило о нём вспомнить, как к горлу опять подкатила тошнота.

Этот премерзкий тип осаждал её целую неделю: каждый день присылал записки, подсылал своих людей, а под конец дошёл и до подарков, будто это могло хоть как-то её заинтересовать.

Когда ей принесли фруктовую корзину — дознавателю Серого Приказа, подумать только, — Виктория от души приложилась ладонью ко лбу, прикинув, каким же надо быть болваном, чтобы подмазываться настолько топорно, словно перед ним кисейная барышня, которую можно купить корзиной груш.

Впрочем, она прекрасно понимала, откуда у коменданта столько усердия. При том, сколько всего незаконного она успела раскопать за последнюю неделю, Гнедичу действительно стоило волноваться за своё место. А появление дознавателя из Серого Приказа только подстегнуло этот страх, вот он и ломанулся подмазываться всеми доступными способами.

Старался он, впрочем, напрасно. Ещё несколько дней назад Громобой шепнул ей на его счёт пару слов: толстяка велено не трогать, потому что у него нашлись какие-то полезные связи в столице и сам он зачем-то оказался нужен. И раз уж за коменданта замолвил слово сам Громобой, которого Виктория уважала с детства, то кресло под Гнедичем стояло куда крепче, чем тот смел надеяться.

Казалось бы, плюнь на этого лизоблюда да занимайся себе своими делами. Но нет. За неделю работы Виктория пришла к выводу, что встречи с комендантом всё-таки не миновать: слишком много белых пятен оставалось в этом приграничном городе, а оставлять их без внимания она не привыкла. Так что путь у неё был один — в резиденцию коменданта.

Одно из самых больших зданий Верхнего города встретило её строительными лесами. С нападения на резиденцию прошла всего неделя, а Гнедич уже подрядил сюда все свободные строительные бригады, лишь бы поскорее привести свой дом в надлежащий вид.

У дверей её встретил слуга. Поклонился, провёл внутрь и, попросив подождать в прихожей, заторопился наверх — докладывать хозяину.

Долго ждать не пришлось. Уже через минуту на лестнице показался сам комендант и засеменил вниз с таким сиянием на лице, словно к нему пожаловал не дознаватель, а как минимум Император.

— Госпожа дознаватель! — поклон у него вышел такой глубокий, что Виктория всерьёз забеспокоилась за его поясницу. — Какая честь! Сейчас же велю накрывать на стол! Кабанчик прямо с углей, вино, не побоюсь сказать, лучшее на всю…

И, не успев толком разогнуться из поклона, он скосил глаза куда-то за её плечо и рявкнул подвернувшемуся слуге:

— Куда понёс, олух⁈ В кабинете накрывай, не в трапезной! — после чего снова повернулся к ней, сладко и без малейшей паузы, будто и не повышал только что голоса: — Простите великодушно, госпожа, но с этим народом иначе никак, недоглядишь — всё испортят. Эй, ты, оглох? Вина госпоже, живо! И с кабанчиком поторопитесь там, я с поваров шкуру спущу, если затянут!

Слуги забегали по дому, налетая друг на друга и кланяясь на бегу сразу обоим, а Гнедич всё провожал каждого тяжёлым взглядом и всё подгонял, подгонял, оборачиваясь к ней то одним боком, то другим, наглядно и старательно показывая гостье, какой он тут полновластный хозяин.

Вот это представление Виктории и не нравилось. До зубовного скрежета. Слишком знакомая порода: перед тем, кто сильнее, такой стелется половиком, а на тех, кто слабее и не способен дать сдачи, отыгрывается по полной программе. Сейчас он гонял перепуганную прислугу не по делу, а просто чтобы пустить гостье пыль в глаза. Виктория такого не выносила и смотреть на это дальше не собиралась.

— Гнедич, — голос она не повысила, но он осёкся на полуслове. — Не нужен мне ни твой кабан, ни твоё вино. Мне нужно с тобой поговорить, и желательно там, где нам никто не будет мешать. Идём.

Гнедич заморгал, но перечить не посмел и повёл её наверх, в кабинет. Там он засуетился снова: кинулся отодвигать для неё кресло, смахивать с сиденья несуществующую пыль. Виктория прошла мимо всей этой суеты и села сама, на соседнее, а Гнедич так и остался стоять у пустого кресла.

— Сядь, комендант. И не действуй мне на нервы. Я сегодня не в настроении.

Ситуация, если вдуматься, складывалась презабавная. Гнедич был и старше её вдвое, и должность занимал несравнимо более высокую, но оба они прекрасно понимали, за кем в этой комнате настоящая власть, и понимание это читалось на потном лице коменданта яснее любых слов.

Виктория выдержала паузу — пусть поварится в собственном соку, — а потом медленно, почти ласково протянула:

— Что же ты, родной, город-то так запустил?

Гнедич нервно сглотнул, лихорадочно соображая, за какой именно из грехов ему сейчас предъявят.

— Г-госпожа… если вы про нападение, то предотвратить его я при всём желании не мог. Ни власти у меня такой, ни ресурсов… да и событие, прямо скажем, не моего уровня…

Виктория вздохнула и покачала головой.

— Да я не про нападение. — Она крутанула кольцо на пальце и тут же про него забыла. — Я про то, что в твоём городе после заката из дома выйти страшно. Уровень преступности тут просто за гранью. Ты вообще в курсе, что у тебя на улицах творится?

Гнедич растерянно скользнул взглядом по её слишком короткому платью, по прикрытой рукавом руке, явно не понимая, каким ветром приличную с виду девушку ночью понесло на улицу.

— Госпожа, так я ведь ещё в прошлом году подавал прошение, просил расширить гвардию, да только мне отказали…

Виктория усмехнулась — этого она и ждала.

— Отказали тебе по одной простой причине: у тебя по бумагам гвардейцев и так вдвое больше, чем действительно служит. — Она подалась вперёд и окинула коменданта ледяным взглядом. — Или ты всерьёз думал, что такую мелочь никто не заметит?

Вот теперь, пожалуй, разговор можно было и сворачивать. Гнедич сидел в предынсультном состоянии, и лишь долгие годы при должности, выучившие его держать лицо в любой передряге, не давали ему окончательно сползти с кресла.

Одно он понимал твёрдо: раз его до сих пор не заковали в кандалы, значит, для чего-то он ей всё-таки нужен. А значит, не всё ещё потеряно.

— Там… видите ли… вышла путаница… — он засуетился, перебирая бумаги на столе, будто и впрямь надеялся отыскать среди них доказательство собственной невиновности. — Дайте мне немного времени, и я уверен… я непременно во всём разберусь…

— Да ничего ты не разберёшь, Гнедич. — Виктория цокнула языком. — Проворовался и проворовался. Бывает. Не ты первый, не ты последний. Только в другой раз подключи хоть немного фантазии, придумай схему посвежее. А то эти твои мёртвые души — детский сад, честное слово. Даже обидно немного: на такое хлебное место — и посадили кого-то настолько недалёкого.

Гнедич хлопнул глазами и замер над бумагами. По лицу видно было, как мучительно он соображает, чего же от него теперь хотят. Извиниться? Предложить долю? Броситься выполнять поручение? Он не понимал, и эта неизвестность мучила его больше всего на свете — он хотел только одного: чтобы она поскорее кончилась и странная молодая дознавательница прямо сказала, что ей нужно.

Тем временем Виктория продолжила:

— Контрабанда. Зверолюды. Ростовщичество, которое загоняет обычных людей чуть ли не в рабство. А ведь мои люди ещё даже не добрались до контрактов, которые город заключал с частными подрядчиками, а там, подозреваю, тоже далеко не всё чисто.

Гнедич нервно сглотнул, но вставить оправдание ему так и не дали.

— Хотя, если честно, на всю эту возню мне глубоко плевать. — Виктория ухмыльнулась и снова крутанула на пальце кольцо-утяжелитель. — Сейчас меня занимает только одно. Что ты можешь рассказать про Артёма Морна?

В кабинете повисла тяжёлая пауза. Виктория молча ждала ответа, а Гнедич тем временем лихорадочно прикидывал, что этой девушке говорить можно, а о чём лучше промолчать.

— Кхм… — он кашлянул, понемногу возвращая себе деловой вид. — А что именно вас интересует, госпожа дознаватель? Неужто у Серого Приказа появились вопросы к этому человеку?

— Не то чтобы вопросы. — Она задумчиво качнула головой. — Просто хочу знать, что о нём говорят местные. Сам понимаешь, моим людям тут никто и слова лишнего не скажет, вот я и пришла к тебе — к человеку, который наверняка собрал на этого юношу всё, что только можно собрать.

Гнедич смерил её недоверчивым взглядом, помолчал, но в итоге сдался: спорить с Серым Приказом, да ещё в его положении, было бы чистым самоубийством.

— Да что про него сказать. Настоящий наследник Великого Дома: наглый, сильный, упёртый. Вот только методы у него какие-то чудны́е. Сильных осаживает, слабым помогает, и держится так, будто вообще ничего на свете не боится. Признаться, впервые вижу человека из Великого Дома с таким… неоднозначным нравом. Я до последнего не понимал, как с ним вести дела и можно ли их вести вообще.

Это Викторию зацепило.

— В каком смысле?

— Ну-у… — протянул Гнедич, подбирая слова. — Он будто не от мира сего. Будто плевать хотел на все заведённые порядки и не видит разницы между знатью и простонародьем. Для него что архимаг, что уличный мальчишка — никакой разницы. Не пойму я его, хоть убейте.

И вот тут внутри у Виктории вспыхнуло что-то неожиданное, что-то почти манящее. Она ведь и сама уже подметила: этот Морн не боится ни Серого Приказа, ни Громобоя, ни, пожалуй, самого Императора. Поначалу она списала это на обычную спесь зарвавшегося наследника Великого Дома — мол, насмотрелась таких. А оно вон как: спесивые слабым не помогают. Любопытно.

— И что же он за эти месяцы успел натворить?

Гнедич закатил глаза, припоминая.

— Ну-у… перво-наперво открыл свою лавку и стал торговать по честной цене, не обманывая ходоков. Следом запустил какие-то страховки, чтобы тех же ходоков от ростовщичьей кабалы уберечь. На этом он, понятное дело, и сам неплохо наживается, да только народ ведь не дурак: всякий понимает, что для человека из Великого Дома это сущие копейки. А раз копейки, то и цель у него явно совсем другая.

Виктория недоверчиво хмыкнула.

— Ну, тут всё ясно. Хочет подмять Сечь под род Морнов, только и всего.

— Да в том-то и дело, что… нет. — Гнедич подался вперёд и понизил голос до шёпота: — Может, мне и не стоит вам этого говорить, но один мой слуга случайно слышал, как Артём ругался с младшим братом. И Морн тогда прямо заявил, что от рода отрекается и больше ему от родни ничего не надо.

Вот теперь ему по-настоящему удалось её удивить. Чтобы наследник Великого Дома, пусть даже сосланный, сам, добровольно отказался от будущего наследства? Да кто же ты такой, Артём Морн?

— А ещё рассказывают, как он с ходоками держится. Этак… по-свойски, что ли. Будто и сам в Сечи не первый десяток живёт. Странно это всё.

Гнедич ненадолго задумался, после чего его лицо неожиданно просияло.

— Да, вот ещё: мне буквально час назад доложили, что он собирается в городе новую лечебницу строить. И кузнечная улица теперь вся под ним ходит. Так что любят у нас Артёма, что есть, то есть.

И, словно приберегая лучшее напоследок, комендант понизил голос:

— А самое-то, самое… это ведь именно к нему сам архимаг Громобой приезжал. И сказал… — тут Гнедич выдержал паузу, — что молодой Морн вызвал интерес у самого Императора.

С этими словами он откинулся в кресле, продолжая сиять, как ель на праздник Бога Огня. И только потом, поймав её внимательный взгляд, сообразил, что зачем-то выболтал дознавательнице то, о чём его никто не спрашивал. То, чем ему делиться было, вообще-то, строго-настрого запрещено.

— Я… — он разом побледнел, — я не… госпожа, только не говорите никому… какой же я дурак…

Гнедич чуть не расплакался, уже рисуя в голове, что именно с ним сделает Громобой, прознай он про эту болтливость.

— Да не трясись ты, комендант. — Виктория усмехнулась. — Раз архимаг доверил такое тебе, значит, ему и не нужно, чтобы это оставалось тайной. Ты иногда мозги включай, полезная штука.

Она поднялась с кресла и неспешно двинулась к выходу.

— Спасибо за разговор, Гнедич. А вино с кабанчиком собери-ка мне к утреннему выезду. Дорога предстоит неблизкая, надо же её чем-то скрасить.

За спиной послышалось торопливое согласие, но Виктория уже прикрыла за собой дверь.

— Интересен, значит, самому Императору… — медленно протянула она, прислонившись к ней спиной. — Ну, папа… вот этого я тебе точно не забуду!

……………..

Друзья, главу за вчера выпущу завтра, часов в 12 дня. Она очень многослойная, поэтому надо несколько раз всё перепроверить:)