— Сбежать? — осторожно переспросил я. — Ты вообще о чём? Насколько мне известно, тебя прикрывает сам Громобой. От него ты тоже свалить собрался?

Жилин замялся. Он явно понимал, откуда у меня сомнения, но как из этого выкрутиться, пока не придумал.

— Там всё… не так просто.

Я отодвинул мешок в сторону и присел на край стола. А купец-то оказался умнее, чем я думал поначалу. На его месте я бы тоже не стал больше никому верить и свалил бы по-тихому, куда подальше, благо деньги, судя по этой осевшей груде на досках, у него водились.

Вопрос только в том, каким боком сюда затесался я и чем вообще могу ему помочь. А чтобы понять, какого чёрта он притащился среди ночи именно ко мне и что творится в его голове, мне нужно было сперва услышать всю его историю.

— Ладно. Если хочешь, чтобы я тебя выслушал, и заметь, только выслушал, ни о каком решении пока речи нет, то рассказывай. Всё и в подробностях. Я слушаю.

Я попробовал пройтись по нему Оценкой, но снова уткнулся в ту же кривую кашу, которую дар выдавал на зверолюдах: две личности внахлёст, данные плывут, ничего толком не разобрать.

Так. Это меня не устраивает. Мне нужно видеть, что творится в его эмоциях.

— Только сперва, прежде чем начнёшь, прими звериную форму.

Жилин на миг опешил. Подозреваю, что о таком его за всю жизнь ни разу не просили.

— З-зачем?

Объяснять ему, как именно работает мой дар и почему звериный облик считывается чище, я не собирался. Поэтому пришлось импровизировать.

— Затем, что мне так хочется. Привык точно знать, с кем имею дело.

Жилин тяжело вздохнул, тряхнул головой и опустил её, будто разом обмяк. А когда поднял, это уже был не вполне он.

Перемена прошла без вспышек и грохота. Кожа на лице натянулась и пошла мелким узором чешуи, отливающей старым золотом в свете единственной свечи. Лицо плыло: челюсть подалась вперёд и вытянулась, нос с подбородком сошлись в плоскую морду, губы истончились и разошлись, открывая ровный ряд мелких острых зубов. Зрачки сузились в две вертикальные щели, белки залило тем же расплавленным золотом, и теперь на меня смотрели глаза, в которых от прежнего Жилина осталось примерно… ничего.

Руки тоже менялись. Пальцы удлинились, суставы перестроились с тихим костяным пощёлкиванием, на тыльной стороне ладоней проступила та же золотая чешуя, а ногти потемнели и загнулись в короткие когти.

И на этом всё. Ниже шеи Жилин остался собой: та же грузная купеческая фигура, тот же дорожный кафтан, разве что плечи держал теперь иначе, ровнее, будто скинул вес, который таскал на себе годами. Человеческое тело со змеиной головой и руками хищника, и эта половинчатость меня заинтересовала ещё больше, так как раньше я не видел частичной трансформации.

За спиной сдавленно охнула Серафима. Воздух мгновенно похолодел, так как она машинально потянулась к силе, готовая в любой момент ударить.

Я же смотрел на это золотое чешуйчатое лицо и поймал себя на интересной мысли. А ведь красиво. Что-то в нём было величественное, древнее, будто передо мной сидел сошедший с очень старого знамени герб, а вовсе не загнанный купец.

Я снова прошёлся по нему Оценкой, и на этот раз дар наконец зацепился за чистую картинку.

«Эмоциональное состояние: страх (38%), надежда (33%), решимость идти до конца (29%)».

А вот это уже разговор. Как бы это странно ни прозвучало, но звериная личина дала то, чего не давала человеческая: за золотой чешуёй открылся живой человек, и читался он насквозь.

Страху в нём хватало, оно и понятно при таком раскладе. Но под страхом ровным фоном горела решимость идти до конца. Чувствовался характер бывшего ходока — ты можешь хоть сто раз наложить в штаны от ужаса, но будешь до последнего бороться и искать выход. Такое мышление я понимаю.

— Вот теперь можешь говорить, — сказал я.

Жилин провёл когтистой ладонью по чешуйчатой морде, словно умылся, собрался с духом и заговорил. Голос из змеиной пасти шёл хриплый, с лёгким присвистом на шипящих, но слова разбирались легко. Говорил он долго и без спешки, как человек, который сто раз прокрутил всё это в голове и теперь просто выкладывает по порядку, чтобы ничего не упустить.

В общем, история у него была следующая…

Много лет назад Тимофей Жилин водил свою ватагу. Десяток жилистых мужиков, таких же, как он сам, ничего особенного. Кормились со Второго порога, изредка совались за Третий, когда совсем прижимало, и старались возвращаться тем же составом, каким уходили. Выходило не всегда, но чаще, чем у таких же ватаг, и именно за это Жилин получил в Сечи какую-никакую репутацию. Мол заботится о своих людях, лишний раз не рискует, за жадностью тоже не замечен.

А потом им подвернулся заказ, от которого у любого ходока разом загораются глаза.

В самой дальней части Второго порога, в стороне от хоженых троп, стоял рудник, где добывали особо ценный уголь. В Империи за него отваливали хорошие деньги, так что при руднике крутились серьёзные торговцы.

И вот на тропе к этому руднику завелась тварь, которую местные прозвали Жерновом. Туша с груженую телегу, спина в костяных пластинах, об которые обычное железо складывалось как бумага, и поганая привычка зарываться у самой дороги и бить из-под земли, перемалывая жертву раньше, чем та сообразит, что стала чьим-то обедом. За месяц она сожрала столько народу, что тропа к руднику встала намертво.

Вот хозяева рудника и вывесили заказ. Сумму назначили внушительную, но не такую, чтобы по-настоящему заинтересовать сильных ходоков.

И заказ этот долго висел без дела, потому что попал в неудобную для всех вилку. Сильным ватагам он был попросту неинтересен, ведь возни на несколько недель, идти приходилось через половину Мёртвых земель в дальнюю глушь, а за то же время они успевали дважды сгонять за Третий порог и принести вдвое больше, не связываясь с какой-то зарывшейся в землю тушей. Слабым же он был не по зубам, так как они привыкли искать работу попроще. Вот заказ и пролежал, пока не дошёл до таких середняков, как Жилин, которым и деньги были в самый раз, и сил вроде бы должно было хватить.

Но клюнул он, по его собственному признанию, даже не на деньги.

Рудником владели как раз те торговцы, в чей круг Жилин давно мечтал попасть. Он уже тогда смотрел дальше ходочьего ремесла и понимал, что вечно лазить за порог не получится: рано или поздно Мёртвые земли заберут либо одну из конечностей, либо и жизнь. А если он разберётся с тварью и вернёт им рудник, эти люди запомнят его имя и при случае отплатят добром.

Такие связи на дороге не валяются и ни за какие деньги не покупаются. Куш кончится за одну зиму, а хорошая репутация кормит человека десятилетиями.

Но дело было опасное, и Жилин это понимал. Тварь так просто свою тропу не отдаст, а значит, готовиться придётся всерьёз, и даже тогда без потерь могло не обойтись. Поэтому решать он за всех не стал. У каждого в ватаге была семья, свои планы на жизнь, и класть людей ради собственных амбиций Жилин не собирался. Если бы мужики отказались, он бы не держал на них зла: набрал бы под одно это дело новую группу, сходил с ней, а после вернулся к своим как ни в чём не бывало.

Но мужики своего командира не бросили. Да и деньги стояли на кону такие, что грех было отказываться. В итоге соблазн одним удачным делом обеспечить себя на год вперёд, а заодно подняться в глазах нужных людей и открыть дорогу к новым заказам, пересилил страх перед неизвестностью.

Так что они потратились на хорошие зелья, потратили несколько дней на сборы и подготовку, а когда решили, что готовы настолько, насколько к такому вообще можно подготовиться, двинулись в путь.

Тут Жилин замолчал. Раздвоенный язык на миг показался между зубов, тронул воздух и спрятался обратно, а когтистые пальцы на столешнице медленно сжались, оставив на дереве несколько светлых бороздок. По всему было видно, что эта часть рассказа даётся ему тяжело. Золотые глаза смотрели куда-то мимо меня, в стену, а по змеиной морде, как ни странно это звучит, разлилась самая обыкновенная человеческая тоска. Он будто снова стоял там, на той тропе, рядом с своими людьми, которых, судя по всему, повёл на смерть.

Потом всё-таки собрался и продолжил.

С самого начала всё пошло наперекосяк. Жернов повёл себя так, как твари себя не ведут. Вместо того чтобы тупо переть на добычу, он будто играл с ними: уходил из засады, не трогал выставленную приманку, отступал именно тогда, когда его почти поджимали, а после снова подныривал под землю и тянул ватагу за собой.

Шаг за шагом он уводил их всё дальше от рудника, в незнакомую глушь у самого Третьего порога, куда ватага Жилина изначально редко забиралась. Тогда он списал это на хитрость особо матёрого зверя, и только потом, когда стало поздно, понял: тварью кто-то управлял. Их не выматывали, их вели. Аккуратно, как пастух гонит стадо в нужный загон.

А в загоне уже ждали. Когда ватага, измотанная этой беготнёй и поредевшая вполовину, выползла на открытое место, их там и приняли неизвестные маги…

И вот тут голос у него сел.

К тому моменту от ватаги осталось всего ничего. Половину людей Жилин положил ещё на тропе, пока их гнали через глушь. Из тех, кто дотянул до конца, четверых, вместе с самим Жилином, взяли живыми, а ещё двое лежали тяжело раненные и идти уже не могли. Их пленили не работорговцы и не чужая ватага из тех, что любят отбирать добычу: с такими хотя бы ясно, как торговаться. Это были маги из-за Урала.

И вели они себя так, что от одного этого делалось не по себе. Раненых добивать не стали, бросать тоже. Они забрали всех до единого: и пленных, и тех, кто не мог встать, и даже мёртвых. Собрали по тропе все тела, до последнего трупа, и увезли за Урал, будто каждое из них могло на что-то им сгодиться.

Зачем им понадобились мертвецы, Жилин понял намного позже. Тогда же, в плену, он понял другое: почему из всех ватаг маги выбрали именно их.

Наслушавшись историй от таких же бедолаг, как он сам, Жилин сложил из обрывков мерзкую, но логичную картину. Магам нужны были крепкие и выносливые бойцы, способные выдержать трансформацию и не сгинуть на первом же этапе. Но при этом такие, кого нетрудно скрутить.

Под оба условия идеально подходила средняя ватага вроде Жилинской. Бойцы в ней крепкие, иные и за Третий порог ходят, и тварью в рукопашку справятся. А вот мага хорошего в такой ватаге не сыскать. Сильные боевые маги идут работать к тем, кто побогаче, а середнякам остаётся довольствоваться кем придётся.

Вот и выходила идеальная добыча: бойцы крепкие, а толкового отпора магам дать некому. Такую ватагу легко заманить в ловушку, вымотать долгой гонкой и взять почти без боя. Куда проще, чем лезть к настоящей элите, где каждый второй это вполне себе опытный маг средней руки.

— Мы были для них обычным мясом, — тихо проговорил он. — Полгода в одной камере. Только народ там менялся: одних уводили и обратно уже не приводили, на их место бросали новых. Бойцы, как я, и совсем простые люди, не пойми за что схваченные. Лица мелькали и пропадали, а к концу полугода я огляделся и понял, что из тех, с кем меня туда бросили в самом начале, не осталось ни одного человека. Все сгинули. Один я почему-то до сих пор дышал.

Серафима тяжело вздохнула.

— А потом был очередной опыт, — продолжил он. — Какой по счёту, я уже и не помнил, сбился давно. Только в тот раз всё пошло иначе. В самый разгар, когда меня обычно ломало болью пополам, внутри вдруг будто щёлкнул замок. Что-то встало на место, срослось намертво, и впервые за полгода я почувствовал не боль, а… силу. Чужую и свою одновременно. Это очень сложно описать обычному человеку, внутри которого никогда не было зверя.

Золотые глаза на миг полыхнули ярче, будто он заново переживал тот момент.

— И вот тут заполошились уже они. Обступили со всех сторон, давай водить надо мной руками да выспрашивать, что я чувствую. Раньше я для них был очередной тушкой на столе, отработал и в расход, а тут вдруг стал самым ценным, что у них есть.

Вот на этих словах я снова использовал Оценку. Захотелось своими глазами увидеть, что у этого человека внутри, раз он сидит передо мной живой после всего, что вокруг него творилось. Скользнул по нему даром вполсилы и почти ничего не разобрал, потому что зверолюды всегда отдавали ту самую кривую кашу из двух личностей. Тогда я поднажал, разогнал способность сильнее обычного, и картинка наконец проступила.

Внутри у Жилина и правда сидели два ядра. Одно обычное, человеческое, какое есть у любого мага. А рядом второе, чужое, холодное, свернувшееся тугим кольцом, и от него тянуло чем-то древним и звериным, как от спящей под камнем змеи. По каналам бежали два разных потока энергии: первый я узнал сразу, а второй был незнакомый, тягучий и плотный, и эти два течения шли бок о бок, не мешая и не глуша друг друга.

— Они хотели сделать из меня обычное пушечное мясо, — сказал Жилин, и в усталом голосе мелькнула тень иронии. — Запихнуть в меня ядро змеи и получить очередную тварь, которую можно натравить на кого-нибудь. Внедряли в меня эту змеиную дрянь раз за разом, а оно не приживалось, тело отторгало, и я должен был сдохнуть, как остальные сорок пять моих сокамерников. Только в тот последний раз чужое ядро неожиданно намертво вросло в моё собственное.

Он развёл когтистыми руками.

— И результат вышел таким, какого они даже не надеялись получить. Я стал золотым змеем. Они потом годами пытались повторить этот эксперимент, но так и не смогли повторить результат. Насколько мне известно, у них несколько раз получалось подбираться к нужному результату, но раз за разом змеиная сущность брала верх и человек терял свою личность.

Жилин тяжело вздохнул.

— А касательно меня… подозреваю, что просто звёзды так сошлись и никакого научного объяснения этому превращению попросту не было.

На несколько секунд в зале повисла тишина.

— Допустим, — сказал я. — Но «золотой» и «редкий» это пока просто красивые слова. Что в тебе такого, чего нет в обычном змее-зверолюде? Из-за чего они так над тобой тряслись?

Жилин чуть усмехнулся, будто только этого вопроса и ждал. Приоткрыл рот, и между зубов мелькнул раздвоенный, как у гадюки, язык. Тронул воздух парой быстрых движений и спрятался обратно, так быстро, что зазевавшийся человек списал бы это на нервный тик.

— Я чувствую, врёт человек или говорит правду, — произнёс он спокойно. — И не угадываю по бегающим глазам, а просто пробую воздух и сразу знаю, когда человек врёт, а когда говорит правду. Так что, как понимаете, за столом переговоров против меня мало у кого есть шансы.

Он выдержал паузу.

— Вы со своим даром лучше прочих поймёте, чего это стоит в нашем деле. Я за долгие годы ни разу не ошибся в компаньоне и ни разу не подписал гнилого договора, а оттуда и деньги, и караваны, и всё, что у меня сейчас есть.

Тут я уже не сдержал короткого смешка. Потому что напротив меня сидел человек, который своим раздвоенным языком делал ровно то же, что я своей Оценкой, и мы оба сейчас читали друг друга, прекрасно зная об этом.

— Поэтому я пришёл к вам, господин Морн. Вы — единственный человек, рядом с которым моё чутье не вопит об опасности. Единственный, который говорит правду. И единственный, кому я могу доверить собственную жизнь. К тому же… деньги — это не единственное, с чем я к вам пришёл.

В его эмоциях неожиданно плеснулось предвкушение.

— А с чем ещё?

— Дело в том, господин Морн, что насколько мне известно, несколько из тех учёных, которые проводили на мне опыты, сейчас перебрались в другую лабораторию. И, я думаю, вы уже догадались в каком именно городе она находится…