Бросаться на эту толпу было откровенно глупо. Десяток профессиональных бойцов, каждый при оружии, да ещё с неизвестным мне уровнем владения, годились в противники примерно как стая голодных псов годится в приятную вечернюю компанию. К тому же после Источников, где родовое пламя выжгло меня досуха, мой резерв едва тлел на самом дне, и любое заклинание сейчас било бы по собственному ядру, которое такого отношения мне точно не простит.

Да и пришёл я сюда ради Авдея, а не ради его охраны. Каждый из этих десятерых, кого я свалю по пути, по сути решал не больше, чем пешка на чужой доске. Свалю одного, на его место встанут двое, и так провожусь до утра, растрачивая время и силы на пустую возню, пока настоящий виновник посмеивается в сторонке.

Значит, валить их незачем. И мне нужно просто добраться до этого ублюдка.

Я наметил взглядом короткую линию через двор, прямо к грузной фигуре у поленницы, выдохнул и сорвался с места.

Ближний, рыжебородый, ударил первым, замахнувшись дубиной с плеча и вложив в удар весь свой немалый вес. Я прочёл замах раньше, чем палка пошла вниз, и шагнул противнику навстречу, под самую дугу, так что дубина просвистела за моей спиной по пустому месту, а самого его повело вперёд от собственной инерции. К этому мгновению я был уже на шаг ближе к Авдею.

Сбоку сунулся второй, вертлявый, целя коротким тычком ножа мне в бок, но я мягко положил ладонь ему на локоть и довёл его руку чуть дальше, чем он рассчитывал, так что нож вошёл в плечо его же напарника, заходившего справа. Оба сбились с движения и на миг потеряли друг друга из виду, и этого мига мне хватило, чтобы проскользнуть между ними.

Третий, плечистый, метнулся им на выручку, явно рассчитывая поймать меня в тот момент, когда я застряну, добивая первых двоих. Расчёт был хорош, вот только я и не думал их добивать. Вместо того чтобы сцепиться, я рванул дальше, и плечистый по инерции влетел в свалку из своих, которую сам же и спешил разнять, а на лице его застыло глупое удивление человека, который приготовился к одной драке и обнаружил, что её попросту нет.

Краем глаза я видел, как с лоснящегося от самодовольства лица Авдея медленно сползает уверенность. Он всё просчитал заранее, а теперь смотрел, как его люди молотят оружием по воздуху, пока я подбираюсь всё ближе и ближе.

Дальше стало труднее. Прямо на пути встал бритый здоровяк с тушей центнера на полтора, и спокойствие, с которым он меня поджидал, выдавало в нём защитный дар вроде уплотнения кожи. Бить такого голым кулаком означало сломать себе руку, поэтому я качнулся вправо, вынудил его развернуться следом и оставил его широкую спину между собой и двумя бойцами из дальнего угла. Те налетели на своего, замешкались, а я тем временем снова проскользнул мимо.

И вот тут меня едва не достали.

Невысокий жилистый левша бил без замаха и без разворота плеча, рукой, которая словно жила отдельно от головы и срабатывала прежде всякой мысли. Нож пошёл мне под рёбра без малейшего предупреждения, и я ушёл с линии на чистом рефлексе, потому что прочитать это движение заранее было попросту невозможно.

Лезвие чиркнуло по предплечью, и рукав сразу потемнел и прилип к коже.

Чёрт… А этот действительно опасен.

Такого нельзя было оставлять за спиной, понадеявшись, что он отстанет, поэтому второй попытки я ему не дал. Перехватил бьющую руку у запястья и коротко ударил ребром ладони по предплечью. Нож выпал из разжавшейся ладони прежде, чем левша успел понять, что обезоружен. В ту же секунду я добавил локтем ему под дых, складывая его пополам, и подбил опорную ногу короткой подсечкой, так что весь его жилистый вес ушёл вниз, и он рухнул на утоптанную землю, потеряв разом и оружие, и воздух, и желание подниматься.

Между мной и Авдеем оставался последний, кряжистый, с длинным ножом в руке. Он выбросил руку в выпаде, целя мне в грудь, но я качнулся в сторону, пропуская клинок мимо, поймал его запястье и вывернул на излом, и в тот короткий миг, когда пальцы поддались и хватка ослабла, перехватил нож.

Ещё шаг, и я очутился за спиной Авдея, прижав к его горлу чужой клинок, а кряжистый позади застыл с пустой ладонью, так и не поняв, как лишился оружия.

Двор замер.

Они готовились к драке, заходили с флангов, прикидывали, как обложить меня и завалить числом, и каждый честно делал свою работу. Вот только драться я и не думал. Я просто прошёл сквозь них к Авдею, и пока десять профессионалов настраивались на схватку, всё уже закончилось.

Дрожащий свет факелов выхватывал из темноты застывшие фигуры с занесённым оружием, опущенные дубины и топоры, поднятые ножи, бесполезные сейчас все до единого, и на лицах медленно проступало одно и то же понимание: стоит кому-то дёрнуться, и человеку, который им платит, придёт конец.

При этом своё оружие я так и не достал. Много чести.

Авдей подо мной задёргался, чувствуя у горла чужую сталь, и весь его гонор разом куда-то делся.

— Постой, постой! — зачастил он, захлёбываясь словами. — Господин Морн, давайте по-хорошему! Я ж не со зла, я ж пошутил насчёт Озёровой, сорвалось с языка, с кем не бывает! Дом забирай, забирай даром, бумаги хоть сейчас выпишу, только убери нож, а? Мы ж с тобой умные люди, мы ж договоримся, всегда можно…

Он торопливо лебезил, и под его жирной, лоснящейся от пота шеей я чувствовал, как колотится пульс. И куда только делся тот самодовольный боров, что пару минут назад предлагал мне поучить мою женщину уму-разуму.

А ведь когда-то этот трясущийся студень ходил в Мёртвые земли. Значит, было в нём когда-то и хладнокровие, и злость, и умение смотреть смерти в лицо. А хватило одного сытого года под крылом Гнедича, чтобы всё это заплыло жиром и страхом, и теперь он трясся, готовый отдать что угодно, лишь бы я обрывал его никчёмную жизнь.

Хотя нет, тут я перегибал. Ходок ходоку рознь, и звание это само по себе мало что значило. На первые два порога Мёртвых земель таскался кто попало, от желторотых сопляков до пьяниц, и геройства там особого не требовалось, потому что вся наука сводилась к одному: вовремя заметить тварь и быстро унести ноги. Кто бегал хорошо, тот и возвращался.

Правда, теперь даже не верилось, что эта туша когда-то умела бегать.

— Оружие на землю, — бросил я наёмникам, не повышая голоса. — Быстро.

Никто не двинулся с места. Просто стояли, переглядываясь, ждали то ли команды, то ли подвоха, и тогда Авдей, почувствовав заминку, забился подо мной и сорвался на визг.

— Опустите! Опустите оружие, кому говорю! — заверещал он, забившись подо мной. — Делайте, что велит! Он же убьёт меня, идиоты!

Вот теперь наёмники зашевелились. Видя своего нанимателя с ножом у горла и слыша, как он сам орёт им сложить оружие, они начали выполнять мой приказ. Первым разжал кулак седой, тот, что держался чуть в стороне и драться так и не полез. Он повёл рукой в сторону, мол, стоять, всем стоять.

— Отбой, мужики… — сказал он ровно, не сводя с меня глаз. — Оружие на землю.

Авдей снова начал тараторить какую-то фигню, но я уже не слушал. Выпрямился и обвёл взглядом наёмников.

— Кто из вас старший?

— Я, — седой шагнул вперёд, не делая резких движений.

— Меня зовут Артём Морн, — представился я. — Наследник дома Морнов. И вам, ребята, не стоило ввязываться в это дело. Сейчас мы с вами спокойно поговорим и я обрисую ситуацию. А дальше уж сами будете думать, что делать. Договорились?

Седой коротко кивнул, принимая сказанное.

— Только сначала, — добавил я, — одна мелочь.

И коротко, без замаха, ударил Авдея рукоятью ножа в затылок, оборвав его на полуслове. Грузная туша обмякла и мешком сползла к поленнице, а во дворе наконец стало тихо.

Полчаса спустя.

Авдей застонал, заворочался на стуле и наконец открыл глаза. Проморгался, потряс головой, и я с удовольствием наблюдал, как до него медленно доходит, что мир за время его обморока успел перевернуться.

Вот он разглядел меня, спокойно стоящего над ним. Вот наткнулся взглядом на Серафиму рядом со мной, и растерянность на его лице сменилась настоящим испугом. А вот, наконец, заметил чуть в стороне седого, главу своей охраны, и в глазах вспыхнула последняя, отчаянная надежда.

— Чего расселся⁈ — прохрипел он, цепляясь за эту надежду, как утопающий за соломину. — Я тебе плачу! Взять его, гнать отсюда, ты обязан…

— Никто тебе ничего не обязан, — оборвал его седой.

Голос у него был ровный и тяжёлый, без капли почтения, какое полагается слышать нанимателю, и одного этого тона хватило, чтобы Авдей осёкся на полуслове.

— Ты пришёл в Гильдию и сказал, что надо припугнуть конкурента, который перешёл тебе дорогу. Лёгкая работа на один вечер, так ты это подал. А про то, что твой конкурент — наследник Великого Дома, упомянуть почему-то забыл.

Он шагнул ближе и навис над торгашом так, что тому пришлось задрать голову.

— Это подстава, Авдей. Чистой воды. Куда ни кинь, любой исход выходил нам боком. А порежь мы этого парня — ты понимаешь, что подписал бы нам смертный приговор? Великий Дом за такое из-под земли достанет, всю Гильдию по брёвнышку раскатают. Хотя какой там… парень дерётся так, что мог бы и вовсе нас на месте положить. И всё почему? Из-за того, что тебе когда-то не дала какая-то баба?

— Кхм-кхм, — кашлянула Серафима.

Седой опомнился, повёл глазами по сторонам, посмотрел на меня и виновато склонил голову.

— Прошу прощения. Я не то имел в виду.

— Ничего, — обронила Серафима.

Он выпрямился и снова посмотрел на Авдея:

— В Гильдии правило простое: ты приходишь к нам, честно обрисовываешь ситуацию, а уже потом мы озвучиваем тебе условия. Мы не головорезы и должны понимать, на что подписываемся. Но ты решил нарушить правило, поэтому слушай меня внимательно. Аванс мы оставим себе, за беспокойство. А работать на тебя больше не будет ни я, ни одна артель — и не только в нашей Гильдии. К утру про тебя будет знать каждое отделение на юге, об этом я позабочусь лично. С сегодняшнего дня нанимай кого хочешь. Только дорогу в Гильдию забудь и не удивляйся, когда придётся брать отморозков, которые за бутылку кому угодно глотку перережут. И уж тем более не удивляйся, если однажды эти отморозки решат, что в твоём доме им будет уютнее, чем тебе.

Он наклонился ещё ниже и добавил, уже тише:

— И дам тебе бесплатный совет напоследок. Я разошлю весть только по югу — там, где у тебя дела, чтобы ни одна артель к тебе больше не нанялась. А выносить на всю Империю, как зерноторговец Авдей подвёл своих же наёмников под Великий Дом, не стану. Хотя мог бы. Так что благодари, что отделался югом, и молись, чтобы я не передумал. За такую подставу спросят жёстко. Ты меня услышал?

Авдей испуганно затряс головой.

— Д-да…

Седой отвернулся от Авдея, как от пустого места, шагнул ко мне и склонил голову.

— Господин Морн. Волчья артель не знала, для чего нас наняли, иначе ноги бы нашей здесь не было. Мы подняли оружие на род Морнов, и за это я прошу прощения от всей артели. Вы вправе спросить с нас, но всё-таки попрошу вас не держать зла. В дела Великих Домов мы никогда не лезем, это вам любой человек на юге подтвердит.

Я смотрел на него секунду, прислушиваясь к тому, что показывал Дар. Ни заискивания, ни страха — только ровная, спокойная искренность человека, который привык отвечать за свои действия.

— Никаких обид, — ответил я. — Считайте, что у рода Морнов к вам нет никаких претензий.

Что-то в его плечах едва заметно отпустило. Он кивнул ещё раз, уже легче.

— Благодарю. И если вам когда-нибудь понадобится помощь, вы всегда можете обратиться к Волчьей Артели. Сделаем всё, что в наших силах.

Седой коротко кивнул мне и отправился к выходу, предоставив торгаша мне.

— А теперь мы с тобой немного побеседуем, Авдеюшка… — сказал я и шагнул ближе, глядя на него сверху вниз. — Сегодня я добрый, поэтому поступим так. Сначала ты извинишься перед госпожой Озёровой. За всё, что наговорил ей сегодня, и за то, что было год назад. Внятно, вслух и так, чтобы я поверил.

Авдей перевёл взгляд на Серафиму, и в его заплывших глазках на миг мелькнуло что-то от прежней злости, но он тут же глянул на нож в моей руке и сдулся.

— Госпожа Озёрова… — выдавил он сквозь зубы. — Это было недоразумение…

Я покачал головой.

— Нет, Авдеюшка. Так не пойдёт. — Я качнул ножом в его сторону. — «Недоразумение» — это когда с тобой подписали крупный контракт на поставку зерна. А ты, мудак, каким-то хреном решил, что имеешь право оскорблять девушку.

— Так я же не знал, что у вас всё серьёзно! А если бы знал, то…

— То что? — Я приподнял бровь. — Был бы вежливым и услужливым?

Я снова покачал головой.

— Эх, Авдей-Авдей. Тебя в детстве манерам вообще учили? Девушке хамить нельзя. Не потому, что у неё есть заступник, а просто потому, что нельзя. Это даже не правило, это так, азы. Так что давай ещё раз. Нормально… с чувством.

Авдей сглотнул, поднял взгляд на Серафиму.

— Простите, госпожа Озёрова. Я действительно виноват. Вы мне так жёстко тогда отказали, а потом ещё и мужики гоготали несколько месяцев, вот и… вышел из себя. А сегодня, когда вы пришли, старые эмоции снова колыхнулись и… в общем, не сдержался.

И вот тут, впервые за вечер, у него в эмоциях приутихли злость и презрение, и появилась совсем капля искренности. Слабо, конечно, но я и не надеялся переучить его всего за один вечер. Пусть поживёт, подумает…

Я обернулся на Серафиму. Она стояла, выпрямив спину, и смотрела на Авдея сверху вниз. В её глазах было не торжество, а что-то куда более холодное — желание не просто принять извинение, а растоптать, дожать, вернуть с лихвой всё, что этот человек когда-то заставил её пережить.

— Не сдержался, — повторила она тихо, и от голоса повеяло настоящим морозом. — А меня этот год корёжило каждый раз, как я тебя на рынке видела. Давай-ка ещё раз, Авдей, и помедленнее.

Судя по настрою моей подруги, обычных слов ей было мало. Эмоции у неё зашкаливали, и на мгновение мне показалось, что она сейчас врежет этому уроду.

— Серафима. — Я шагнул к ней и сказал тихо, одними губами, так, чтобы слышала только она: — Держи себя в руках.

Она замерла. Повернула ко мне голову, и в её взгляде на секунду полыхнуло что-то непонятое и почти обиженное, будто я отнял у неё то, что принадлежало ей по праву.

Но дело было не в Авдее и даже не в извинениях. Дело было в том, что впервые за очень долгое время рядом с ней оказался тот, кто вступился за неё всерьёз, кому не нужно было ничего доказывать, перед кем не нужно было держать ледяную броню. И сейчас, услышав от меня это короткое «держи себя в руках», она поняла: биться в одиночку, выгрызая каждую крупицу справедливости зубами, ей больше не нужно. За неё уже вступились.

Она коротко кивнула мне и снова повернулась к Авдею.

— Принято, — сказала она ему холодно, но уже без прежней лютости. — Считай, что тебе повезло с моим спутником.

Авдей сидел на стуле, вжав голову в плечи, и переводил взгляд с неё на меня, явно прикидывая, что будет дальше и насколько ему ещё прилетит. Пора было закрывать главный вопрос, ради которого я сюда и пришёл.

Я придвинул себе второй стул, развернул его и сел напротив торгаша, локти на колени, так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— А теперь о деле. Дом ты продашь. По той самой цене, которую Серафима озвучивала тебе утром. Ни больше, ни меньше. Завтра к полудню бумаги должны быть у моего человека. Это понятно?

— Понятно, понятно, — закивал Авдей, и в его глазах вспыхнуло облегчение пополам с привычной торгашеской хитрецой. Он завозился, поудобнее устроился на стуле и даже попытался изобразить на лице нечто радушное. — Господин Морн, ну вот, я же говорил, что мы договоримся! Зачем нам враждовать-то. Слушайте, раз уж мы поладили, вы не подумайте, я ведь от чистого сердца — насчёт зерна, караванов, связей в канцелярии. Возьмите меня в долю, не пожалеете, я вам такие двери открою…

Я дал ему договорить, потому что мне было любопытно, насколько у человека хватит наглости после всего, что только что произошло. Удивительная всё-таки порода.

А потом я убрал с лица всякое подобие тепла, и мой тон упал до той самой ровной, лишённой эмоций ноты, от которой умные люди обычно замолкают на полуслове.

— Авдей. Никаких дел у нас с тобой не будет. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Мне не нужны ни твоё зерно, ни твои караваны, ни тем более ты сам. Мне нужен был только этот дом, и я его получил.

Я наклонился ближе, так, чтобы он видел мои глаза и понимал, что я не шучу.

— И запомни одну вещь на будущее. Если ты ещё хоть раз, хоть словом, хоть взглядом сунешься Серафиме, я лично оторву тебе то, чем ты собирался к ней подкатывать. Надеюсь, ты меня услышал.

Я поднялся, отбросил нож в сторону и протянул Серафиме руку.

— Идём. Здесь мы, кажется, закончили.

На улице, когда дом Авдея остался позади, Серафима не выпустила мою руку. Шла рядом, молча, и пальцы её всё ещё были прохладными, но это был уже не тот мёртвый холод злости, а что-то спокойное.

— Ты не обязан был, — произнесла она наконец, глядя прямо перед собой.

— Обязан, — ответил я. — Потому что ты — моя женщина.

Она ничего не сказала. Только пальцы в моей ладони сжались чуть крепче.

До дома дошли молча, и это было хорошее молчание, не из тех, что висит между двумя людьми, которым нечего сказать, а из тех, в которых и так всё понятно. Я толкнул дверь, пропустил Серафиму вперёд, накинул засов.

На первом этаже было тихо, даже сверху, из комнат, уже не доносилось ни звука. Ребята спали, так что впервые за весь этот бесконечный день мы остались вдвоём, и никому от нас ничего не было нужно.

— Чаю? — спросил я скорее по привычке, чем всерьёз.

— Не хочу я никакого чая… — сказала Серафима.

Она шагнула ко мне, и это вышло у неё резко, почти зло, как всё, что она делала, когда боялась передумать. Притянула за ворот рубахи, поцеловала — жадно, без всякой своей обычной сдержанности.

Я обхватил её, повёл назад, прижал спиной к столу. Ладонь легла на грудь, и Серафима охнула мне в губы, выгнулась навстречу, а я уже чувствовал сквозь тонкую ткань платья, как у неё перехватывает дыхание. Вторая рука скользнула по спине вниз, нырнула под подол платья, под которым ничего не было. Только гладкое, прохладное бедро, плавно перетекающее в упругую ягодицу, которую я тут же обхватил ладонью и сжал, вырвав у Серафимы судорожный вздох.

— Артём… — выдохнула она, цепляясь за мои плечи.

Я подхватил её под бёдра, усадил на стол, она обхватила меня ногами, потянула на себя, и пальцы её уже воевали с завязками моей рубахи.

И ровно в этот момент в дверь заколотили. Да что ж за вечер такой⁈

Мы оба замерли. Серафима всё ещё держала меня ногами, я всё ещё держал ладонь у неё на попке.

— Да чтоб тебя… — выдохнул я сквозь зубы, отрываясь от неё.

Стук повторился, и стало ясно, что кто бы там ни стоял за дверью, уходить он не собирался.

Я провёл ладонью по лицу, выдохнул, загоняя обратно всё, что только что поднялось во мне, и пошёл к двери, на ходу прикидывая, кого это принесло посреди ночи и за каким чёртом. Откинул засов, потянул створку на себя — и замер.

На пороге, в темноте двора, стоял человек, которого я ожидал увидеть здесь меньше всего, тем более в такой час и в таком виде.

Купец Жилин.

— О, господин Морн, как хорошо, что вы дома. Мне нужно срочно с вами поговорить. — Он, не спрашивая, прошёл внутрь, скользнул взглядом по раскрасневшейся Серафиме и поправлявшей платье и осёкся. — Я вам не помешал?

Мы с Серафимой переглянулись.

— Можно сказать, что помешали, — ответил я. — И всё-таки: что вы здесь делаете?

Жилин тяжело вздохнул, прошёл к столу и неожиданно опустил на него дорожный мешок. Судя по глухому, увесистому стуку, которым тот лёг на доски, весил мешок немало.

— Это что? — спросил я.

— Это вам, — купец замялся, подбирая слова. — Я надеюсь, содержимое поможет вам принять решение в мою пользу.

Я мотнул головой, всё ещё не понимая, что происходит.

— Да твою мать, Жилин, можешь ты нормально объяснить? Что за цирк ты тут устроил среди ночи? И что в этом…

Я распустил завязки, заглянул внутрь — и мысленно присвистнул. Мешок был под завязку набит золотыми монетами, а поверх них лежала перетянутая бечёвкой пачка расписок Торгового дома Жилина. Не знаю, чего купец от меня хотел, но на эти деньги он мог нанять несколько отрядов наёмников. Причём не на один год.

— Господин Морн… — прохрипел он, и голос у него сел. — Я хочу, чтобы вы помогли мне бежать.