Но прежде чем идти кому-то крушить черепа, стоило разобраться, кто такой этот Авдей и с чем его едят. Защита защитой, а к делу даже в таких случаях надо подходить с холодным расчётом, а не на одних эмоциях.

— Так… сядь, — сказал я.

— Я постою.

Ну ещё бы. Даже сейчас Серафиме обязательно нужно было показать свою несгибаемость. Спорить я не стал, просто присел на край стола и приготовился слушать.

— Рассказывай, — сказал я. — Только давай с самого начала, а то день был на удивление долгим и голова уже плохо варит. Так что давай по порядку, с чувством, с толком, с расстановкой. Что это за Авдей и как ты на него вышла?

Мои слова были только наполовину правдой. Я действительно устал, но голова работала отлично. Просто я давно усвоил, что человеку легче говорить с тем, кто не сидит напротив с выражением осуждения на лице, а сам слегка не в форме. Серафима была из породы, которая не выносит, когда её жалеют, но прекрасно открывается, когда собеседник чуть слабее её самой. Тогда она перестаёт защищаться и начинает командовать, а командуя — выкладывает всё.

И сработало. Она выдохнула — облачко пара растаяло на полпути к лампе — и заговорила.

— Четыре дня назад я присмотрела отличное место на углу Кожевенной улицы. Каменное, двухэтажное, с внутренним двориком и парой дворовых построек.

— Чем оно так хорошо?

— Тем, что под основной корпус нам нужен именно камень, а в западном квартале каменное здание на продажу ровно одно. — Произнесла она деловым тоном. — Дерево под лечебницу не годится, так как рано или поздно полыхнёт, потому что во время операций случается слишком много неконтролируемых выбросов магической энергии.

Я кивнул. Тут она была права на все сто. В прошлой жизни самое страшное, что грозило операционной, — это короткое замыкание. А здесь, когда на столе лежит раненый стихийник и его магическая сила выплескивается наружу, мало не покажется никому: ни лекарю, ни санитарам, ни тем более стенам. Такое случалось не часто, так как маг должен быть на грани безумия от боли, но всё-таки случалось. И даже одного раза будет более чем достаточно.

— Так в чём проблема? — спросил я. — Можно же наложить гасящие руны, или новое здание под это дело отстроить.

— Конечно, можно, — кивнула Серафима. — Только это выйдет раз в пять-десять дороже. А тут готовый вариант, представляешь? У них даже две комнаты для подавления магии уже есть, с рунами. Там раньше что-то вроде тюрьмы хотели сделать, так что руны остались, надо только обновить, а это сущие копейки против того, чтобы выводить их с нуля.

И, сказав это, она посмотрела на меня так, что я едва не рассмеялся: с вызовом, мол, гляди, как я радею за общее дело, и с плохо спрятанной надеждой, что я её сейчас за это похвалю.

Серафима, Серафима. И откуда в тебе при всей твоей холодности столько желания, чтобы тебя погладили по головке? Знать бы, кто тебя в детстве так редко хвалил, что ты теперь выпрашиваешь одобрение даже взглядом, прикрывая его вызовом.

Вслух я этого, разумеется, говорить не стал.

— Так. С этим разобрались. Дальше?

— Дальше соседние участки. — Она сделала шаг, и иней под старым следом начал подтаивать, а под новым нарастать. — Слева от дома пустырь, хозяин спился и только рад избавиться от участка. Справа сгоревшая мастерская. С обоими я уже договорилась, там всё просто: хозяева отдают по хорошей цене.

— И что на них будет?

— Пустырь пущу под двор: там встанут сушильня под травы, склад с колодцем и небольшой корпус для тех, кто уже идёт на поправку, — лекарь таким больным больше не нужен, а домой их отпускать ещё рано. На месте сгоревшей мастерской поставлю приёмную для людей с лёгкими ранениями: тех, кому надо перевязать руку, вправить вывих или просто отлежаться денёк-другой. Туда же перенесу кухню и прачечную, чтобы пар и запахи готовки не тянуло к больным. — План у неё в голове был выверен до мелочей. — Словом, всё, где не нужны ни гасящие руны, ни лечебная магия, я выношу в деревянные постройки по краям участка. Там и места достаточно, и если что-то по мелочи загорится, большой беды не случится.

— А каменное здание?

— А каменное здание целиком отдаю под саму лечебницу. Внизу приём и смотровая, чтобы поступившего сразу осмотрели и решили, куда его: на операцию, в палату или вообще домой. Рядом операционная, и не одна, а две, чтобы не ждать очереди, если разом привезут нескольких. Тут же, на первом этаже, аптека и лаборатория, где варят и хранят зелья, потому что бегать за обезболивающим через двор посреди операции — это чья-нибудь смерть. Наверху палаты для тех, кто лежит долго: после операции, с лихорадкой, с серьёзными ранами. Отдельным крылом комнаты с гасящими рунами для раненых магов. А в подвале холодная комната под кровь, зелья и всё, что портится, плюс хранилище для дорогих ингредиентов под замком, чтобы не растащили.

Я слушал и мысленно прикидывал размах. По планам это была уже не лечебница, а небольшой госпиталь, и продумано всё было так, что мне, человеку из мира с настоящей медициной, и придраться-то было не к чему.

— А ты с размахом подошла к вопросу.

— Если я за что-то берусь, Артём, то делаю на все сто. Иначе не стоило и начинать.

Сказала с гонором, но почти сразу осеклась, и я понял почему. Весь этот размах, выверенный до последней комнаты в подвале, упирался в одну-единственную преграду, и преграда эта сводила на нет всю её работу. Гордость за сделанное и злость на то, что сделанное не складывается, столкнулись у неё на лице, и злость взяла верх.

— Вот только в этом вся и загвоздка, — сказала она с раздражением. — Нужный мне дом не рядом с участками, а ровно между ними. Понимаешь, как удачно вышло? А без него у меня остаются два пустых участка, между которыми пришлось бы гонять людей туда-сюда. Это никуда не годится. — Она вздохнула. — Я все варианты перебрала, Артём. Лучше места нам попросту не найти.

Вот теперь стало ясно, почему она пришла ближе к ночи, а не дождалась утра. Дело было не в капризе и не в том, что её задели. Она нашла единственно верное решение, ту самую точку, вокруг которой всё собиралось, и упёрлась в одного человека, без которого вся конструкция рассыпалась.

А такое бесит сильнее любого оскорбления: когда задача целиком решена в голове, продумана до последнего шага, и не складывается в руках лишь из-за одной недостающей детали.

— Ладно. С участком в целом понятно. Теперь про самого Авдея. Кто он вообще такой? В какой ватаге?

— Уже год как сам по себе. — Серафима пожала плечами. — Раньше имел какие-то дела с Кривым, но потом подружился с Гнедичем и за короткий срок поднялся в крупного зерноторговца. Вроде как заключили долгосрочный контракт на поставку продовольствия в гарнизон. Есть ещё пара складов и лавок, но это мелочи против государственного заказа.

— Так вот отчего он такой смелый. — Я кивнул сам себе. — Думает, что Гнедич его прикроет, если что.

— А может, просто от больших денег крышу снесло, — мрачно отозвалась она.

— Деньги есть у многих, а нос задирают не все. — Я качнул головой. — Мужик, который хамит человеку Морна и в ус не дует, либо за кем-то прячется, либо дурак. Впрочем, тут может быть сразу два в одном: идиот, который работает на Гнедича…

Серафима прищурилась.

— И что это меняет?

— Многое, — сказал я и поднялся со стола. — Но тебе это знать пока необязательно. Вернусь — расскажу, как всё прошло. А пока поверь на слово: у этого урода есть одно слабое место, и я очень хорошо знаю, куда нужно надавить.

Серафима побуравила меня взглядом ещё немного, потом сдалась и выдохнула.

— Фух… а я уж было подумала, что ты собрался его прикончить.

— Прикончить? — Я хмыкнул и потянулся за курткой. — Нет, родная, это было бы слишком просто. Он же ходок, а ломать таких физически практически бесполезно. Ну отделаю я его, и что? С его деньгами он уже через неделю будет как новенький, а через месяц уже сам себе сочинит историю, как геройски сражался против Морна и почти победил. Боль быстро забывается. А вот хорошее, качественное унижение остаётся с человеком до самого гроба. Таких людей надо ставить на место.

— И как ты собираешься это сделать?

— А это, — я подмигнул, накидывая куртку, — коммерческая тайна.

Откуда-то сверху, из темноты лестницы, донёсся сонный, недовольный голос:

— Братаааан, ты там сам справишься, или мне расчехлять Ласку? Если будем драться, то я готов, только дай сперва чего-нибудь пожарить.

Вот это поворот. А Сизый когда успел вернуться? И почему не через главный вход? Вот ей богу, у химер какая-то неадекватная антипатия к дверям.

— Спи, — крикнул я в лестничный пролёт. — Без тебя обойдёмся.

— Вот вечно так, — проворчал голубь и затих.

Серафима фыркнула, и колючий мороз, которым она выстудила мне полкомнаты, наконец-то начал отступать. Уже хорошо. С холодной и злой Серафимой разговаривать всё равно что с сугробом — красиво, но без толку.

— Ты прямо сейчас собираешься идти? — спросила она, наблюдая, как я застёгиваюсь. — Посреди ночи?

— Прямо сейчас. — Я кивнул на темноту за окном. — Утром мне будет не до решения этой проблемы, а закрыть её надо прямо сегодня. Через несколько недель, когда вернусь, Авдей может окончательно упереться рогом или, что даже хуже, продать здание кому-нибудь другому с обязательством не перепродавать его в ближайший год. А это меня совершенно не устраивает.

— Тогда я с тобой.

Она шагнула ко мне.

— Нет, — сказал я.

— Артём…

— Нет.

Я сказал это тихо, и она осеклась. Затем подошёл вплотную и положил ладонь ей на плечо. Под пальцами чувствовалось, как сильно она напряжена, и от кожи ещё тянуло той прохладой, что выдавала её волнение вернее любых слов.

— Сима… ты пришла к своему мужчине с проблемой, — сказал я мягче. — Так дай ему эту проблему решить, хорошо? Просто расслабься и хотя бы на мгновение позволь себе побыть слабой девочкой.

И тут что-то в ней наконец отпустило. Плечи опустились, напряжение ушло, она качнулась вперёд и прижалась ко мне, уткнувшись лбом мне в грудь, и впервые за весь вечер от неё повеяло не холодом, а живым теплом.

— Знаешь, — сказала она почти шёпотом, — я ведь всю жизнь одна. Привыкла, что рассчитывать не на кого, что чуть зазеваешься, и тебя тут же ударят в спину. Всегда настороже, всегда сама за себя. А сейчас стою вот так, рядом с тобой, и мне впервые спокойно. По-настоящему. Будто можно выдохнуть и больше не бояться. Я уже и забыла, каково это…

Я мягко приподнял её лицо за подбородок. Фиолетовые глаза смотрели на меня снизу вверх, и теперь в них была только усталость и тепло, которое она обычно прятала ото всех.

Я наклонился и поцеловал её. Несильно, но так, чтобы она почувствовала за этим всё, что я хотел сказать. Губы у неё были прохладные и под моими быстро теплели.

— Ты моя девушка, Серафима, — сказал я, отстранившись. — И запомни: на меня всегда можно положиться.

И, ухмыльнувшись напоследок, вышел из лавки.

До западного квартала я шёл пешком и нарочно не торопился. Злость — советчик скверный, а холодная голова — хороший, и всю дорогу я остужал в себе тот механизм, что щёлкнул у меня в комнате, пока не осталась одна ровная рабочая ясность.

Я перебирал в голове всё, что наговорил Серафиме, и убеждался, что был прав от первого до последнего слова. Любой вопрос сперва решается словами. Сел, поговорил, объяснил человеку, в чём он категорически неправ, и девять раз из десяти он сам приходит к нужному решению, без единого синяка. Кулаки — это для дураков и для тех, кто не умеет иначе. А я умел.

Так я думал ровно до того момента, пока не свернул на улицу, где находилось нужное мне здание.

У ворот стояли двое крепких ребят с дубинами, и по их цепким, внимательным глазам сразу делалось ясно, что нанимают таких отнюдь не доски таскать. Стояли они с ленцой, вроде как от скуки, но взгляды держали остро и поглядывали на улицу так, будто кого-то поджидали.

А поджидали они, судя по всему, меня. Выходит, Авдей всё-таки смекнул, что после сегодняшнего я вполне могу заглянуть к нему на огонёк, и заранее выставил охрану у входа.

Что ж. Хозяин — барин. Не хочешь пускать через дверь — войду иначе.

Я прошёл мимо ворот, не сбавляя шага, свернул в проулок вдоль забора, примерился и в два движения перемахнул через ограду, мягко приземлившись на той стороне.

Картина, открывшаяся во дворе, говорила сама за себя. Охраны тут было человек десять, и расставили их с умом: несколько человек у крыльца, по паре в дальних углах, ещё двое изнутри стерегли те самые ворота. Авдей всерьёз подготовился к моему приходу и денег на свою защиту явно не жалел. Ребята были справные, не чета той пьяни, что отирается по кабакам, — у пары на поясах висели короткие мечи, остальные баюкали в руках дубьё и ножи. Кто-то нанял мне навстречу настоящих бойцов, а не уличный сброд.

Сам хозяин стоял посреди двора, в круге дрожащего факельного света, и отчитывал какого-то несчастного работника за криво сложенную поленницу. Отчитывал зло, на повышенных тонах, явно срывая на парне то напряжение, что копилось в нём весь вечер. Грузный, тяжёлый, в дорогой куртке с серебряной пряжкой, он стоял, широко расставив ноги, с видом человека, которому принадлежит как минимум половина Сечи.

Только этот жирный боров не учёл одного.

Он обидел мою женщину.

— Авдей, — позвал я, выходя из тени.

Он обернулся на голос, и на лице его не мелькнуло ни тени испуга. Наоборот, он расплылся в широкой, довольной улыбке, будто давно меня ждал и наконец дождался. Бойцы вокруг подобрались, развернулись ко мне, но команды атаковать не получили, а потому остались на местах, не сводя взгляда.

— А, господин Морн. — Он развёл руками и качнул головой в сторону своей охраны, дескать, видал, как встречаю дорогого гостя. — А я ведь знал, что заглянешь. Потому и ребят подготовил, и сам спать не ложился. Чтобы, значит, поговорить спокойно, без лишней суеты и без глупостей. Есть у меня к тебе предложение, и предложение, я тебе скажу, хорошее. Выгодное нам обоим.

Я молчал и медленно шёл к нему через двор, и он принял моё молчание за интерес. По дороге я скользнул Оценкой по тем, кто стоял ближе, и убедился, что глаз меня не обманул.

«Наёмник. Ранг C. Дар: Уплотнение кожи, ранг C. Состояние: рабочая собранность, лёгкая скука. Дрался не раз, ранений много, все старые».

«Наёмник. Ранг C. Состояние: внимание, готовность. В драке держится правой стороны, левое плечо когда-то ломал».

Профессионалы. Причём явно не из ходоков — уж больно слаженно двигаются. Похоже, Авдей раскошелился на хорошую охрану и выложил за неё кругленькую сумму, сопоставимую с половиной той цены, что просил за свой дом. Видать, всерьёз он ко мне готовился, раз пошёл на такие траты.

— Ну сам посуди, — продолжал хозяин, всё больше воодушевляясь и явно довольный тем, как ловко всё устроил. — Чего нам с тобой делить-то? Два солидных человека, оба при деле, оба при деньгах. Я ж днём-то погорячился, не подумав, с кем связываюсь. А как остыл да прикинул, так сразу понял: глупо нам с тобой ссориться. Ты молодой, горячий, за своих вступаешься — дело понятное. Но давай рассудим по-взрослому, без горячки.

Он шагнул ко мне навстречу, раскинув руки, как радушный хозяин к долгожданному гостю.

— Неужто будем собачиться из-за какой-то… — он презрительно поморщился, подбирая слово погрязнее, — из-за какой-то сучки Озёровой? Да она того не стоит, право слово. Холодная стерва, об этом весь город знает. Ни кожи, ни рожи, один гонор, да язык как помело.

Я молчал и продолжал идти, и он, приняв это за согласие, заговорил быстрее и увереннее.

— Давай так. Дом я тебе уступлю, по той же цене, что твоя баба предлагала. Не наживусь на тебе ни медяком, хотя мог бы. И это только начало.

Он принялся загибать толстые пальцы.

— У меня подряд на поставки в гарнизон, связи в комендантской канцелярии, склады по всему западу. Тебе ведь нужно своё дело по городу растить, я слыхал. Так возьми меня в долю, и я тебе такие двери открою, какие сам ты годами обивать будешь. Зерно, провизия, караваны — всё пойдёт через меня.

Он подался ближе.

— А за это всего-то и надо, чтобы ты эту свою Озёрову к делу близко не подпускал. Ну и поучил маленько уму-разуму, бабе оно полезно. Чтоб не лезла, куда не просят. И разойдёмся друзьями, по-доброму. Ну что, по рукам?

Вот тут он крупно ошибся.

Все мои правильные слова про переговоры, про холодную голову, про то, что любой вопрос решается миром, остались там, за забором, на тихой ночной улице. Здесь, посреди этого двора, в дрожащем свете факелов, от них не осталось ровным счётом ничего. Потому что этот жирный, лоснящийся от самодовольства боров второй раз за вечер вытер ноги о мою женщину — спокойно, с улыбочкой, искренне рассчитывая, что ему за это ничего не будет.

Внутри снова полыхнула ярость, и на этот раз я не стал её гасить. Незачем. Он обидел мою женщину, а за это полагалась только одна расплата.

Я улыбнулся ему в ответ и рванул вперёд.