В окнах первого этажа было темно, зато сверху, из комнат, где ночевали мои оболтусы, лился свет и долетал такой гогот, что я остановился на пороге. Кто-то травил байку, кто-то ржал, кто-то спорил под мерный стук — судя по звуку, резались в кости. А ведь давно перевалило за полночь, и по всем моим правилам эта компания уже давно должна была видеть десятый сон, потому что подъём на утреннюю пробежку никто не отменял.

Данила обычно ночует в Академии, а без него присматривать за порядком в этом курятнике было некому. Стоило только отвернуться — и дисциплина мгновенно испарилась, как вкусная выпечка рядом с Сизым.

Надо оставить тут Марека. Вот будет потеха. Я представил, как мой суровый, немногословный начальник стражи поднимает заспанных подростков затемно и гоняет по двору, а те впервые в жизни узнают, что бывает дисциплина пострашнее моей, — и почти развеселился.

Почти — потому что в этот самый момент внизу, у одного из окон, шевельнулась тень. Рука метнулась к поясу, но спустя мгновение её догнал мозг и сообщил, что этот силуэт мне прекрасно знаком.

— Расслабься, — сказала Мира. — Это я.

Она сидела на широком подоконнике, подтянув одно колено к груди, и не скажи она этих слов, я бы, наверное, ещё долго пялился в темноту, не понимая, что смотрю прямо на неё. Химеры умеют растворяться в тенях так, что глаз отказывается их признавать, а Мира была сильнейшей из всех, кого я встречал. В слабом свете, что сочился с улицы, я различал пятнистые разводы на скулах, длинные золотистые волосы и янтарные глаза с вертикальным зрачком, ловившие остатки света, как у любой кошки, забредшей в подворотню.

За последние месяцы я просмотрел пару занятных книжек про химер. В первую очередь про кошачьих, благо именно они были самым распространённым боевым видом этого… народа? Если честно, я так до конца и не разобрался, кем люди вообще считают химер. Вроде бы отдельный народ, а вроде бы и второй сорт. Одни за равных не держат, другие, как где-нибудь в Южной Африке, едва ли не богами почитают, но при этом через границу не пропускают.

Нелогично? Согласен. Вот только правительство тех южан само держится за счёт создания и эксплуатирования зверолюдов, действует ровно по принципу «никогда не знакомься со своим кумиром». Боги есть? Прекрасно. Пусть будут где-нибудь там, за тридевять земель. А то ведь кому-то из почитаемых однажды придёт в голову, что раз тебя держат за божество, то можно под шумок прибрать и власть, а такая головная боль никому не нужна.

Хотя, справедливости ради, у тех южан власть так просто не отберёшь. Ведь они, по слухам, возвели выведение зверолюдов в абсолют и пользуются методиками, которых больше ни у кого нет. А когда половина армии состоит из таких вот прокаченных бойцов, война с ними закончится реками пролитой крови. Так что у соседних стран кишка тонка, а остальным, если честно, это не особо и нужно. Так и живут.

Ну так вот, вернёмся к теме вопроса. Кошачьи химеры свою натуру никуда не девают, так что уши и хвост выдают их с потрохами. Особенно хвост: сознательному контролю он почти не поддаётся и начинает ходить ходуном, едва хозяйка занервничает.

Лицо Мира держала не хуже имперского дипломата, скупая на слова и на жесты. А вот хвост её предательски жил своей жизнью. Правда, читал я эту азбуку пока на глаз, по верхам нахватавшись из книжек, и всегда с поправкой «возможно, всё не так». Но даже моих скромных познаний хватило, чтобы понять: дела неважные.

Кончик хвоста подрагивал, коротко, резко, будто отбивал ритм, который Мире самой не нравился. Уши вели себя и того страннее: одно настороженно торчало в мою сторону, ловя каждое слово, а второе прижалось к голове, как у зверя, который вот-вот огрызнётся. Злость и внимание разом, в одном флаконе. Будто она и слушала и злилась на меня одновременно, причём сама не очень понимала, чего из этого больше.

— Ты поздно… — сказала она.

Тон ровный, без нажима. Слушай я только слова, решил бы, что она просто отметила факт, как отмечают, что на улице стемнело. Но хвост дёрнулся снова, и стало ясно, что слова и хвост рассказывают мне две разные истории.

Любопытно.

— Дела в горячих источниках, — ответил я, скидывая плащ на спинку стула. — Долгая история.

Её нос едва заметно дрогнул, один короткий вдох, и второе ухо легло назад к первому.

От меня, надо полагать, до сих пор тянуло чужими духами и тем сложным букетом, которым пропитан любой бордель от потолка до пола, а для носа химеры этот запах был, наверное, как для меня кричащая вывеска в три этажа. Только вот хвост у неё заплясал ещё до того, как я открыл рот про Источники.

— Турова снимают, — сказала она, и хвост наконец замер, будто, добравшись до того, ради чего пришла, она снова взяла себя в руки. — Так что с нами во Вьюжный он не поедет. Громобой отправляет его сторожить купца Жилина.

Вот это новость. Я медленно опустился на стул.

Логику Громобоя я понимал отлично: купца раскрыли, купец под прицелом, купца надо беречь. С этой стороны всё разумно. Беда в том, что Турова к нам приставили не для красоты. Ни я, ни Мира во Вьюжном прежде не бывали, и ни здешних порядков, ни троп, ни того, чего ждать от тамошнего люда, мы не знали. Так что нам нужен был человек, который обладает этой информацией. А теперь этого человека у нас отбирали и отдавали Жилину.

— И кто вместо него? — спросил я.

— Какая-то блондинка из Серого Приказа. — Мира произнесла это таким тоном, каким говорят о подозрительном пятне на скатерти. — Дознаватель Соколова. И что-то мне подсказывает, что поедет она не задание выполнять, а вынюхивать что-нибудь по твоей части.

Да твою же дивизию. А я-то надеялся, что моё знакомство с этой особой закончится вместе с её отъездом из Сечи. Но нет же. Прицепилась, как клещ.

— Погоди. А Громобоя вообще не смутило, что мне там, может, придётся применить Приручатель? И что-то мне совсем не улыбается делать это на глазах у агента Серого Приказа.

Мира вздохнула и закатила глаза.

— Артём. Ты правда думаешь, что они не выяснили, куда делся древний артефакт с той мельницы? — Она покачала головой. — О Приручателе они знают давным-давно.

Хех. И почему я не удивлён? Готов поспорить, в этом самом ведомстве на меня уже завели папочку, которую непременно достанут, когда придёт время. А единственный способ отбиться от них в будущем — стать силой, с которой невозможно не считаться. Чем я и собираюсь заняться в самое ближайшее время.

Но блондинка. Эта поездка с каждой минутой нравилась мне всё меньше.

— Вы с этой Соколовой уже успели пообщаться?

— О да, — на мгновение в голосе Миры прорезались чувства. — Ещё как.

Ну понятно. Блондиночка успела допечь даже Миру, а это, между прочим, надо постараться. Вот бывает у людей талант с ходу располагать к себе кого угодно. У Соколовой, судя по всему, была ровно противоположная способность, и осечек он не давал.

Я ждал продолжения, но его не последовало. Мира отвернулась к окну, и за неё всё сказал хвост: ходил из стороны в сторону, медленно и тяжело. А что именно её так разозлило, она не сказала. То ли сама не понимала, то ли понимала, но со мной делиться не собиралась.

И вот это было очень любопытно. Мира не из тех, кто ломается на пустом месте. Если агент Союза, годами читавшая людей лучше любого дознавателя, при одном имени какой-то столичной ищейки прижимает уши по-боевому, значит, она почуяла то, чего я пока не разглядел.

— Послушай. — Она спрыгнула с подоконника одним текучим движением, без единого лишнего звука, и оказалась посреди комнаты так быстро, что я не уследил за переходом. — Тебе не обязательно ехать во Вьюжный.

— Это с каких пор?

— С таких. — Янтарные глаза в полумраке смотрели прямо, без обычной насмешки. — Вьюжный, Артём, это тебе не лавку в Нижнем городе прибрать к рукам. Там опасно. А теперь, когда ясно, какую игру ведёт Хозяин и какого она размаха, опасно вдвойне. Я могу поговорить с Громобоем. Съезжу одна, разведаю, вернусь и всё тебе расскажу. А ты переждёшь здесь. Так безопаснее…

Сказано было ровно и по-деловому, как и всё, что она вообще говорила. Вот только меня этим тоном было уже не обмануть, потому что я знал, куда смотреть. Хвост, который только что унялся, снова напрягся и заходил из стороны в сторону, уши прижались к голове, а в груди у неё зародился тот самый низкий вибрирующий звук, что прорывался всякий раз, когда она забывалась, и на этот раз она задавила его не сразу и явно через силу.

Похоже… она волновалась за меня. И, судя по тому, как метался её хвост, волновалась так сильно, что сама не знала, куда деть это чувство, а оттого злилась ещё сильнее.

Подразнить её в такой момент было бы проще простого, и подходящая подколка уже вертелась у меня на языке сама собой. Но я её проглотил. Потому что под коркой ровного делового тона пряталось что-то, над чем не шутят, и мы оба прекрасно это понимали.

Так что я просто усмехнулся, и усмешка вышла куда мягче обычного.

— То есть план у тебя такой, — я откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Ты, значит, в одиночку лезешь в самое пекло, в дыру, где из живых людей шьют зверолюдов, как сапоги на заказ, да ещё и в начале зимы, прямо под нос ребятам, которые не побоялись сунуться в саму Сечь. А я, по-твоему, должен отсиживаться дома, греть бок у печки и считать дни до твоего возвращения. Угадал?

— Угадал, — сказала она без тени иронии.

— А ты вообще за кого меня держишь? — Я подался вперёд.

— За человека, у которого хватит ума не соваться туда, где его могут убить, — ровно ответила она.

— Ну вот тут ты меня и недооценила. — Я поднялся со стула, потянулся так, что хрустнуло в плечах, и шагнул к ней. — Сидеть сложа руки и ждать у моря погоды, пока ты где-то там разгребаешь то, что по-хорошему касается нас обоих, это, знаешь ли, вообще не мой профиль. К тому же ты собралась лишить меня всего веселья, а это уже откровенное свинство. Так что нет, дорогая моя. Если уж судьба у меня такая весёлая — околеть где-нибудь на краю света, в снегу по пояс, столкнувшись с людьми, мечтающими отправить меня на тот свет, — то я предпочту делать это бок о бок с тобой, а не куковать дома в обнимку с кочергой и гадать, жива ты ещё или уже нет.

Мира уставилась на меня, и несколько секунд я не мог понять, чего ей хочется больше: расхохотаться или приложить меня затылком о косяк. Хвост выдал и то и другое сразу, дёрнулся раздражённо, а потом обмяк, и кончик его едва заметно качнулся, как у кошки, которая ещё злится, но злость уже отпускает.

— Идиот… — сказала она наконец, и в этом слове было больше тепла, чем в ином признании.

— Регулярно это слышу.

Она шагнула ко мне ближе обычного, и на секунду у неё в груди всё-таки зародился тот самый низкий, тёплый звук, который она не умела сдержать. Я уловил его кожей раньше, чем слухом. Мира поняла это в тот же миг, замерла, и я почти увидел, как внутри неё что-то захлопнулось. Она отступила на полшага, и звук оборвался, будто его и не было.

Воздух между нами сгустился так, что на секунду стало не по себе нам обоим, и я прекрасно понимал, отчего она держит эту дистанцию: она химера, я человек, а между такими, как мы, ничего быть не может даже теоретически.

Мы оба это понимали. Но держать эту дистанцию ей с каждым разом давалось всё тяжелее, и сегодня это лезло наружу отовсюду, сколько бы она ни пыталась спрятать. Хвост ходил из стороны в сторону, уши вздрагивали на каждое моё слово, а то самое мурлыканье, которое она задавила на полузвуке и сделала вид, будто его и не было, я всё-таки успел уловить. Живой барометр работал безотказно и сдавал хозяйку с потрохами, как бы она ни храбрилась.

— Выезд в девять, — сказала она, и голос снова стал ровным, профессиональным, будто и не было ничего. — Мы за тобой заедем.

— Заедете?

— Я и блондинка. — Хвост напоследок дёрнулся. — Не опаздывай.

А потом она шагнула к окну и растворилась в ночи, тихо, без единого шороха, только что была — и уже нет.

Я подошёл к раскрытому окну и поглядел в темноту, в которой она растворилась, и поймал себя на до ужаса будничной мысли: а ведь могла бы, между прочим, выйти и через дверь, по-человечески. Я бы её проводил до порога, придержал створку, сказал бы на прощание что-нибудь приличествующее моменту. Но это же Мира, поэтому, разумеется, окно. Вечно это чёртово окно.

Сколько мы вообще были знакомы, она ни разу не ушла как нормальный человек: договорили — и эта женщина уже грациозно сигает в ночь мимо совершенно исправной двери, будто ту изобрели лично ей назло и пользоваться ею ниже её достоинства. Издержки ремесла, не иначе. Когда годами зарабатываешь на жизнь тем, что проникаешь в чужие дома через всё, кроме входа, рано или поздно начинаешь искренне забывать, что у домов этот самый вход вообще предусмотрен.

Я хмыкнул и поймал себя на мысли, что девочки, будь они хоть сто раз кошками-химерами-спецагентами, всё равно остаются девочками.

А потом в дверь забарабанили так, что задребезжала щеколда. Именно забарабанили, кулаком, со всей дури, плевать хотев и на поздний час, и на чужой дом.

Я мысленно перебрал, кого вообще может принести в такое время. Свои так не стучат: оболтусы наверху, Игнат с Варей по ночам не шастают, Надя если бы что и понадобилось, постучала бы робко, а не так, будто решила вышибить дверь к чертям. Стало быть, либо стряслась какая-то беда, либо за порогом стоял кто-то чужой, и оба варианта означали, что встречать гостя лучше с оружием под рукой.

Я отодвинул щеколду, распахнул створку и с удивлением обнаружил пороге стояла Серафима.

И прежде чем я успел сказать хоть слово, температура на крыльце упала так, что у меня изо рта пошёл пар, а доски под её сапогами подёрнулись тонкой, потрескивающей коркой инея, разбежавшейся от подошв двумя белыми звёздами. Фиолетовые глаза смотрели на меня в упор, бледные щёки тронул сердитый румянец, и весь её вид говорил, что кому-то сегодня крепко не повезло. Вопрос был только в том, мне или кому-то ещё.

— Нам надо поговорить, — сказала она.

Ровно. Спокойно. Тем самым тоном, от которого половина Академии переходила на другую сторону улицы, а вторая делала вид, что у неё срочные дела в противоположном направлении. Только вот меня этим тоном пугать было поздновато, а кроме того, я уже скользнул по ней Оценкой, и Оценка рассказывала куда более занятную историю, чем её ледяное лицо.

«Озёрова Серафима. Ранг B. Дар: Эхо, ранг A. Эмоциональное состояние: гнев — 61%, досада — 24%, усталость — 9%. Адресат гнева смешанный: внешний объект — 40%, на себя — 21%».

Любопытно. Злится она от души, тут и Оценки не надо. А вот то, что почти треть этой злости направлена на саму себя, это уже интересно. На себя так злятся, когда влипли по собственной дурости, прекрасно это понимают, но признавать вслух совершенно не хотят.

— Заходи, — сказал я и посторонился. — На улице ты мне всё крыльцо проморозишь, потом доски менять.

Она прошла мимо меня, обдав холодом, и по полу за ней потянулась тонкая дорожка инея, тут же таявшая в мокрые следы. Посреди комнаты Серафима остановилась, сложила руки на груди и уставилась на меня так, будто это я был во всём виноват.

— Человек, у которого я собиралась выкупить здание под лечебницу, отказался его продавать.

Здание под лечебницу. Некоторое время назад я поставил перед ней эту задачу и с тех пор намеренно держался в стороне. Условия были простые: подыскать в западном квартале подходящий дом, сторговаться с хозяином о цене и оформить покупку по всем правилам.

Для Серафимы это было первое серьёзное поручение, если не считать тренировок, на которых она пропадала вместе с остальными моими бойцами. Я нарочно отдал ей это дело целиком, от первого шага до последнего, потому что хотел посмотреть, как она справится сама, без моих подсказок на каждом шагу. И вот, судя по всему, меня ждал первый отчёт о проделанной работе.

И начало, прямо скажем, было так себе.

— С чего вдруг? — спросил я. — По цене не сошлись?

— Да с ценой всё нормально. — На бледных щеках проступили два сердитых пятна румянца, а воздух в комнате стал ощутимо холоднее. — Цена меня устраивала. Я пришла к нему сегодня, готова была торговаться, готова была переплатить, если упрётся. Но он даже разговаривать не стал. Как только увидел, кто именно хочет купить дом, сразу сказал, что я его не получу ни за какие деньги…

— Причину назвал?

— Назвал.

И вот тут она запнулась. Всего на миг, но я заметил, как заледенел воздух у неё за плечами и как по оконному стеклу побежала тонкая морозная паутина. Что бы этот человек ей ни сказал, это сидело в ней глубоко и больно, и произносить это вслух ей до смерти не хотелось.

— Серафима. — Я говорил мягко, и она тут же ощетинилась — Кто этот человек и что у вас произошло?

Она молчала. Лёд под её сапогами разросся ещё на ладонь.

— Его зовут Авдей, — произнесла она наконец, будто само имя было ей противно. — Год назад он ко мне подкатывал. Долго, нудно, всё никак не унимался: подарки, разговоры, заглядывал в Академию якобы по делам. Я терпела, сколько могла. А потом он полез ко мне прямо у скупки, при своих дружках.

Озёрова на мгновение запнулась.

— И я сорвалась, — сказала она глуше. — Стоило, наверное, просто оттолкнуть его и уйти. Но меня тогда так замкнуло, что я… В общем, я отделала его словами при всех. Сказала, что он жалкий, что от него несёт потом и дешёвым пойлом, что ни одна баба в здравом уме к такому добровольно не подойдёт и что свои подарки он может засунуть куда подальше.

Она вскинула на меня глаза, и в них на секунду мелькнуло что-то похожее на вызов, будто она заранее ждала осуждения и готовилась огрызнуться.

— Я перегнула. Знаю. Можно было просто отморозить ему что-нибудь, но он действительно меня вывел!

Ну вот и первая половина истории. Авдей оказался из той породы злопамятных людей, что готовы потерять хорошие деньги, лишь бы свести старый счёт. Год просидел, затаив обиду, а тут ему в руки сама собой свалилась гордая ледяная ведьма, которая когда-то опустила его перед всеми друзьями, да ещё и пришла к нему за услугой. О таком подарке судьбы он мог только мечтать.

— А сегодня он тебе всё припомнил, — сказал я.

— Припомнил. — Голос у неё сел, стал чужим и глухим. — Сказал, что дом он мне не продаст, даже если я приползу к нему на коленях. Сказал, что наслышан, на кого я теперь работаю. И что таким, как я… — она осеклась, и я увидел, как у неё задрожали пальцы, прежде чем она сжала их в кулаки. — Что не собирается разговаривать с подстилкой Морна, и что если мне так уж нужен дом, я знаю, чем за него можно расплатиться. А потом расхохотался мне в лицо и велел своим людям выставить меня вон.

Где-то глубоко внутри начал разгораться пламя ярости, и больше всего на свете ему сейчас хотелось добраться до этого ублюдка и спалить его дотла, прямо вместе с его драгоценным домом.

— И ты просто ушла? — спросил я.

Серафима виновато отвела взгляд в сторону, и это было настолько на неё не похоже, что я невольно насторожился.

— Ушла, — призналась она тихо. — Хотя, видит пламя, мне до зубовного скрежета хотелось вморозить его в стену по самую макушку и оставить так до весны. Но я сдержалась. Я ведь знаю, что ты затеял в этом городе и какое имя себе выстраиваешь по всей Сечи. И мне совсем не хотелось, чтобы завтра по всем кабакам трепали, будто Морн связался с какой-то бешеной психопаткой, которая морозит людей за один косой взгляд.

В комнате стало тихо. По-настоящему тихо, потому что я молчал, а Серафима, выговорив наконец всё то, ради чего пришла, стояла посреди моей комнаты, смотрела в пол и ждала, и впервые за весь вечер её лёд не полз вперёд по доскам, а замер на месте, словно она и сама затаила дыхание в ожидании того, что я скажу.

А я молчал и не торопился говорить. Я просто слушал, как где-то внутри меня очень спокойно, очень буднично и очень ровно защёлкивается тот самый механизм, который я давно за собой знал и которому давно перестал удивляться. Так у меня бывало всегда, когда кто-то трогал то, что трогать не следовало, и обычно для того, кто этот механизм запускал, всё заканчивалось скверно.

Подстилка Морна…

Я прокрутил это в голове ещё разок, медленно, без всякой спешки, перекатывая каждое слово на языке так, как перекатывают имя должника перед тем, как заглянуть к нему на огонёк и душевно напомнить о сроках возврата долга.

Авдей, значит. Злопамятный, терпеливый, выждал целый год и решил, что нашёл идеальный момент поквитаться, прилюдно унизив женщину, которая когда-то унизила его. Расчётливо. По-своему даже красиво.

Вот только об одном он не подумал, бедолага. Серафима была моей. А тех, кто решается тронуть моих людей, я учу хорошим манерам лично. Потому что человек, поднявший руку на кого-то из моих, поднимает её на меня. А такое в моём мире не прощается.

Никому и никогда.