Мираж «греческого пессимизма», на мой взгляд, — это случившаяся из-за особенностей европейского восприятия в XIX веке путаница фигуры и фона. На фоне европейского прогрессизма и оптимизма позитивистской эпохи, эллинский пессимизм казался Ницше «фигурой». В то время, как на реальном фоне тотального пессимизма большинства высоких культур I тыс. до н. э. «фигурой» были именно греческий оптимизм, греческая агональность.

Можно привести вполне конкретные геополитические и геоэкономические объяснения такого миросозерцания. Греки были народом-смертником — заброшенным на каменистую и скалистую землю, где почти ничего не растет, где человек обречен выцарапывать у земли не только хлеб, но и воду, драться с соседями до смерти за каждый кусок земли. Рядом с соседними великими цивилизациями — египетской, вавилонской, персидской, финикийской, развивавшимися в гораздо более благоприятных условиях, положение греков было практически безнадежно.

Тем не менее, греки заселяли Средиземноморье и Причерноморье, торговали, воевали, дали отважный отпор персидскому нашествию и в итоге политически подчинили себе Восток (впрочем, уже после «внешней» политической сборки в руках македонских царей), а потом культурно подчинили политически восторжествовавший над ними Запад. Люди с принципиально пессимистическим отношением к жизни ничего подобного сделать бы не смогли.

Греки представали как люди с бешеным темпераментом, с нечеловеческой энергией, исключительно высоким тонусом — хитроумными Одиссеями, способными придумать что угодно и выкрутиться из любой катастрофы. За это они, собственно, и были востребованы как наемники и советники по всему Востоку и на этом исключительно хорошо зарабатывали. Это были «янки» при дворе восточных Артуров.

Особенностью эллинской психологии был неустанный поиск способа так или иначе добиться желаемого, достичь своей цели, — чем более хитроумный будет способ, тем лучше. «Одиссея» не случайно оказалась одним из двух столпов эллинского самосознания. Эта поэма — каталог способов, «стратегем», с помощью которых хитроумный царь Итаки переламывает складывающиеся неблагоприятные, а порой даже фатальные обстоятельства.

Совершенно невозможно себе представить, чтобы какая-то другая произвольная группа солдат, оказавшаяся далеко от своей родины, потеряв сначала главнокомандующего и заказчика, а потом и всех командиров, сумела бы выбраться из абсолютно безнадежных обстоятельств так, как это сделали десять тысяч, о которых рассказал «Анабасис» Ксенофонта. Это могли сделать только люди, выросшие в культуре, где все было пропитано уверенностью в том, что безвыходных ситуаций не бывает и что за свою жизнь следует сражаться до конца.

Сравним стоящие рядом две стратегемы из сборника Секста Юлия Фронтина. Римскую и греческую. В первой очевиден моральный пафос, стойкое нравственное решение (которым так хочется тыкнуть всем любителям массовых расстрелов и прочего разброса щепок), во второй — классическое одиссеевское хитроумие с элементом манипуляции:

«Когда Кв. Фабия сын убеждал пожертвовать немногими людьми, чтобы занять удобную позицию, тот сказал: «А не хочешь ли ты быть в числе этих немногих?»

Ксенофонт ехал на лошади, а пехотинцам приказал занять какой-то холм. Слыша, что кто-то из них ворчит, что легко, сидя на коне, давать такое трудное поручение, он соскочил, посадил на коня рядового и сам бегом направился к намеченному холму. Солдат не мог вынести позора создавшегося положения и под смех товарищей сам сошел с коня. Ксенофонта все с трудом упросили вновь сесть на коня и сохранить свои силы для присущих полководцу обязанностей» (Front. Strat. IV, 6, 1–2).

Римская история, особенно ранняя, покрытая эпической патиной, это история поступков. Морально значимых решений и жестов отважных людей.

Греческая история, — это история стратегем, способов, с помощью которых те или иные политики и полководцы, полисы и армии, достигли своих целей — власти и победы.

Нет ничего невозможного, нельзя отчаиваться, всегда нужно бороться и изобретать решения. Об этом говорили эллину и эпос, и ораторы, и историки, и лирические поэты, и трагики, и комики.

Пессимизм был очень поздним плодом греческой мысли, по существу, негативная оценка и социальной реальности, и онтологии была порождена развитием философской рефлексии и как раз антимифологического начала. Лишь возникающее разделение идеи и материи по-настоящему разделило миф и логос, а материи и мифу дало целиком негативную окраску. И трагедия в этом, право же, не повинна.

Подлинный оптимизм трагического духа дал весьма своеобразный ответ на наступление пессимизма и хтонической «еврипидовщины» в виде развития древнеаттической комедии. Наследником эсхиловского крестьянского «марафонского» духа, превозносящим «агон», воспевающим человека в качестве исполненного титанической силы существа, властвующего над землей и заставляющего считаться с собой богов, является, конечно же, не декадент Еврипид, а его агрессивный литературный оппонент — Аристофан.