Ключевой образ греческой культуры и аттической трагедии — это никак не всеобщая обреченность, и не рок, а агон, то есть борьба, схватка, столкновение.

Гераклит говорит с нами именно об этом: «Война — отец всего и всего царь; одним она определила быть богами, другим — людьми; одних она сделала рабами, других — свободными». Вдумаемся — не только рабов и свободных распределил Полемос, но и людей, и богов, каждого в свой ранг, возводит Война. Даже такие космологические статусы устанавливаются (и переустанавливаются) через агон.

Всесильный и абсолютизированный рок если и нужен трагику, то, прежде всего, для того, чтобы выставить против героя абсолютного противника и дать ему возможность одержать победу (физическую или, чаще, нравственную) в этой борьбе.

А. И. Зайцев в исследовании об источниках греческого чуда не случайно поставил именно «агонический», состязательный характер греческой культуры на первое место в числе причин, по которым греки в короткий срок заложили основу десятка других культур и поставили себя на недосягаемую культурную высоту. Он опирается при этом на идеи Якоба Буркхардта и... Фридриха Ницше, развивавшего тему агона в одном из набросков, не получивших, в отличие от «Рождения трагедии», мировой славы (Зайцев 2000: 116–117).

Центральная роль агона в жизни эллинов может считаться сегодня общепризнанным положением, которое практически не может быть оспорено. Агональное начало пронизывает всю греческую культуру — не только спорт, но и политику, и это порождает, в частности, демократию, философию — что, в свою очередь, порождает диалектику, театр — что порождает трагедию и комедию. Приобретение чести и славы в агоне создает невероятную конкуренцию талантов и амбиций, которая в короткий срок выдвигает массу лучших, талантливейших и интереснейших.

Грекам, помимо прочего, удалось сделать культурное творчество невероятно интересным для широкой публики. Чтобы оценить это, достаточно сравнить их с римлянами: там, где римская толпа наслаждалась кровавыми убийствами, там греки с замиранием сердца следили за движением логоса и мелоса в трагедии.

Важнейшая, исторически революционная черта греческого агона — его нелетальный характер. Если понимание агона как основополагающей категории древнегреческой цивилизации сегодня общепринято, то на эту качественную характеристику именно эллинского духа мало обращают внимание.

Варварское состязание — это, как правило, смерть или моральное уничтожение одного из участников, это игра на выбывание — «королевская битва». Не будем забывать о крайней завороженности римлян цирком и амфитеатром, бывших, по справедливому замечанию А. Ф. Лосева, высшей квинтэссенцией римской идеи и римского эстетического чувства, синтезом идеи абстрактной вселенской власти и конкретной кровавой жестокости (Лосев 2002: 50–62).

Римляне были поистине упоены жестокостью звериных травль и гладиаторских боев, мучение христиан в годы гонений воспринималось ими как одна из форм этого наслаждения. Что интересно, так же воспринимали дело и многие христиане — публичные мученичества они рассматривали как состязание с язычниками и демонами, в которых носители истинной веры одерживают блистательную победу.

В постантичной, полуварварской Европе поединок ритуализуется в турнире, а потом, в ренессансную эпоху, обращается вновь в совершенно варварскую по сути дуэль. В наши дни летальная агональность сублимирует себя в кинематографическом насилии, в компьютерных играх. Из всех видов спорта наиболее привлекательны для публики те, которые балансируют на грани насилия — со стороны самих участников или со стороны болельщиков.

Убийство в эллинских играх, включая такие самые опасные состязания, как панкратий, каралось лишением победы. О таких случаях рассказывает Павсаний, приводя случаи панкратистов Аррахиона на Олимпийских, и Кревги на Немейских играх: оба погибли в схватке — и оба были увенчаны, а их противник обесчещен (Paus. VIII, 40). Выразительна и история Клеомида из Астипалеи, убившего в кулачном бою на Олимпиаде соперника и лишенного судьями победы (Paus. VI, 9). Казус героя «Криминального чтива», боксера-убийцы Бутча, был бы в Элладе попросту невозможен.

Образ туповатого кулачного бойца, который лишился в поединках бровей, век и носа, становился предметом насмешек. Еще у Гомера единственным из всех атлетов язвительной характеристики удостоен кулачный боец Эпей. Напротив, эллины никого не ценили столь высоко, как бойцов, которые побеждали на играх, никого не поранив (Шанин 1979: 62–71).

У греков сформировался выраженный культурный запрет на убийство соперников, несогласных, и даже политических конкурентов. Особенно ярко это проявилось в Афинах, где возник такой удивительный инструмент политической борьбы, как остракизм, то есть изгнание голосованием опасного гражданина, устранявшее его из жизни полиса, но, при этом, не предполагавшее его уничтожение и предусматривавшее возвращение (Развернутое детальное исследование: Суриков 2006).

Один из немногих случаев, когда греки отошли от принципа нелетальности в дискуссии — это случай с Сократом. Причем, похоже, Сократ сам сознательно вел к этому дело именно для того, чтобы раз и навсегда отбить охоту казнить за слова и мысли. Афиняне еще осудили на смерть за его нечестивые мнения «атеиста» Диагора с Мелоса, но он сумел бежать и благополучно закончил свои дни в Коринфе.

Этот острый героический дух агона — борьбы и соперничества — в сочетании с негласным запретом на убийство соперников и дал тот изумительный культурный взрыв, равного которому не было в истории и по сей день. Распространив на большинство сфер агона принцип нелетальности, эллинам удалось создать мощнейший выброс творческой энергии, который когда-либо знало человечество. В этом порыве энергия практически не могла быть израсходована на уничтожение конкурента — правила игры это запрещали, а значит, требовалось добиться его превосхождения.

В агоне нет ничего пессимистического — само начало борьбы подразумевает возможность победы. Начало агона уже является успехом. Если ты борешься, значит, ты жив, ты сущ и ты почти победитель. Как говорится в бесконечно цитируемом стихотворении Архилоха:

Сердце, сердце! Грозным строем встали беды пред тобой.

Ободрись и встреть их грудью, и ударим на врагов!

Пусть везде кругом засады — твердо стой, не трепещи.

Победишь — своей победы напоказ не выставляй,

Победят — не огорчайся, запершись в дому, не плачь.

В меру радуйся удаче, в меру в бедствиях горюй.

Познавай тот ритм, что в жизни человеческой сокрыт.