Немало критических замечаний касалось и пиренновского тезиса о замкнутой натуральной экономике, ставшей центральной чертой каролингской эпохи. В 1939 году шведский нумизмат Стуре Болин сделал открытие, которое, казалось, решительно пиренновский тезис подрывало — каролингский динарий был копией Аббасидского, а затем Саманидского дирхема. Вес двух монет коррелирует между собой, в период между 825 и 850 гг. составляя 1,7 граммов серебра.

Из этого открытия выросла в конечном счете масштабная переоценка торговли каролингской эпохи, в книге Ричарда Ходжеса «Экономика темных веков» (Hodges 1982), где была заявлена нашумевшая теория эмпориев.

Согласно этой теории, дальнюю торговлю в Римской Империи обрушили все-таки варвары, но к середине VII века она стабилизировалась. Однако затем короли или племенные элиты варваризованной Европы решили искусственно ограничить доступ широких слоев к импортам, поддерживая свой престиж за счет монополии на них (знакомая картина, не правда ли?). Дальняя торговля Запада была переведена в сети эмпориев, неукрепленных торгово-ремесленных поселений, которые позволяли контролировать всю дальнюю торговлю, в то время как локальная торговля по сути умерла.

В последнее время теория Ходжеса подвергается серьезной критике — указывают и на большую степень связанности эмпориев с местным производством и торговлей, их большую органичность для западноевропейской жизни этой эпохи, чем предусматривает теория монополизации (Sherman 2012). Однако существенно другое.

Все знаменитые эмпории, на материале которых строилась модель, относятся к балтийско-североморскому району — это Дорестад, Хамвик, Квентовик, Бирка, Ладога/Альдейгьюборг. То, что Ладога была своеобразными воротами саманидских дирхемов в северную Европу — факт, после работ Томаса Нунена сомнений ни у кого не вызывающий (Noonan 1998).

Аргумент Пиренна, возражение Болина и теория Ходжеса, таким образом, совершенно корректно объединяются в главном. Прерывание прямых контактов между Западом и Востоком по Средиземному морю (были ли за него ответственны одни арабы, или, допустим частичную правоту Льюиса, и арабы, и византийцы) привело не к полному исчезновению торговли и цивилизации на Западе, а к перестройке системы торговых коммуникаций на специфическую дальнюю обходную торговлю через северные моря и русские реки, коммуникативными «хабами» которой были эмпории. Походы викингов также были не разрушением, а перехватом этих коммуникаций в интересах энергичной группы пиратов-эксплуататоров.

Именно эта усложненная и удаленная торговля и заставляла Каролингов держать валютный паритет с отдаленной Персией. Вспомним и отмеченную нами выше загадочную дугу: Нидерланды-Русь-Византия-Восток. Похоже, мы ненароком нашли прагматический источник ее возникновения, что еще раз подтверждает неслучайность появления в русской истории такого персонажа, как Рюрик. (О прочных и многосторонних связях Рюрика как властителя Фрисландии см: Горский 2018: 35–45; см. также общий обзор «рюриковской проблемы»: Губарев 2019).

Воздержимся пока от более решительных выводов, но не было ли появление в Ладоге владетеля Фрисландии, родственно связанного с Каролингами, не столько плодом поиска славянскими и финскими племенами «путей политогенеза», и уж тем более не «набегом викингов» с целью установления дани, а частью планомерной работы по созданию единой торговой (или, если угодно, торгово-пиратской) сети, нити которой должны были протянуться (и протянутся) от Фрисландии до Ирана через русские реки?

Впрочем, встреча этого «плетения торговых сетей» и славянского политогенеза тоже вряд ли была случайной. Политическая, военная, торговая и пиратская активность Руси в IX–X вв. на пространстве от Бердаа до Дорестада предстает все более осмысленной и целесообразной.