Обозначенный Пиренном водораздел между средиземноморской и западной эпохами оказался необратимым. Однако западная историография предпочитает до сих пор отклонять «аргумент Пиренна». Его работа обязательна к изучению, ее постоянно переиздают, и медиевисты знают «Магомета и Карла» практически наизусть. Но исправления оптики общеисторических схем не происходит. Критика воззрений бельгийского историка превратилась во что-то вроде обязательного упражнения — каждый считает своим долгом доказать их ошибочность.

Утверждается, что Пиренн преуменьшал урон, нанесенный средиземноморской цивилизации германскими нашествиями, преувеличивал степень развитости Галлии эпохи Меровингов, преувеличил урон, нанесенный арабскими нашествиями, не заметил, что многие связи Запада с Востоком, включая Галлию с Левантом, прерваны не были.

Самой оригинальной критической концепцией является, пожалуй, работа американца Арчибальда Льюиса, который, приняв главный постулат Пиренна — прерывание торговли между Западом и Востоком, между Галлией и Левантом, переложил вину за это прерывание с арабов на Византию (Lewis 1951). Он утверждает, что не арабы своим пиратством сделали Средиземное море несудоходным, а сильный византийский флот, не желая усиления арабов за счет торговли с Западом, прервал связи Леванта и Галлии.

Однако Пиренн отмечает, что в Тирренское море византийцы фактически не заплывали. Им там просто не на что было опереться. Даже южноитальянские города вели себя по отношению к грекам нелояльно. При этом нет никаких оснований считать, что западносредиземноморская торговля, которой византийцы не могли помешать, особо процветала. Может быть, ее состояние было и лучше, чем у левантийской, но она тоже коллапсировала.

Фернан Бродель в своей работе «Что такое Франция», признавая огромный вклад Пиренна в разработку истории Средиземноморья I тысячелетия, однако, пытается избежать пиренновского катастрофизма, уведя вопрос в сторону своей любимой «длительной временной протяженности» (Бродель 1995: 91–93). Для него все I тысячелетие Галлии и Средиземноморья — период плохой и все ухудшающейся конъюнктуры, прямая нисходящая линия от 150 к 950 году. Здесь очевидно броделевское великолепное презренье к историческому событию как чему-то несущественному.

Ссылаясь на книгу Элиаса Эштора (Ashtor 1976), Бродель утверждает, что «когда мусульмане завладели Средиземным морем, активная деятельность на нем уже завершилась, море было полупустым, мертвым для всех обитателей его побережья». Нет ли тут своего рода софистики? Где грань между «полупустым» и полным? Полупустой стакан все еще полуполон. Полупустое море все еще полно. Арабы сделали его пустым.

Броделя, в известном смысле, опровергает сам Бродель. Для его знаменитой работы «Средиземное море и Средиземноморский мир в эпоху Филиппа II» именно «пиренновское» членение Средиземноморья по цивилизационной границе христианства и ислама является базовым. Все так или иначе вертится вокруг противостояния двух миров, вынужденных тесниться на развалинах одного древнего мира-экономики и не могущих найти гармоничную схему взаимодействия, напротив — обреченных на разрыв.

Но эта схема является результатом «пиренновской» революции в Средиземноморье, принесенной арабским нашествием. До этого разрыва биполярная схема Броделя просто не работала бы. Конъюнктура Средиземноморья могла быть сколь угодно неблагоприятной, потом улучшиться, но она не создала бы качественного разрыва двух средиземноморских миров.