Перевод книги знаменитого русиста из Оксфорда Джона Феннела (1918–1992) не случайно был издан в 1989 году, на пике перестройки. Советская идеологическая цензура ослабела, но еще не настолько, чтобы позволить советским же ученым посягнуть на героев официального канона. В то же время, авторитет оксфордского профессора, вкупе со взглядом иностранца, который «не понимает, но может иметь свою точку зрения», был уже достаточен, чтобы опубликовать книгу с крайне негативным, если не сказать — предубежденно негативным, отношением к Александру Невскому.

С тех пор все много раз поменялось, в работах Игоря Данилевского был достигнут, казалось, предел нападок на Александра Ярославича, который, впрочем, с легкостью был превзойден в интервью и выступлениях академика Юрия Пивоварова. И вот уже Александр возвращается во всей силе, теперь как символ «евразийского выбора» России — против коварного Запада и в пользу братской Орды. Тиражируется созданный автором «Ратоборцев» писателем Алексеем Юговым и выданный Л. Н. Гумилевым мимоходом за исторический миф о «побратимстве» Александра Ярославича и сына Батыя Сартака. Есть, разумеется, и более взвешенные точки зрения на деятельность знаменитого князя, в частности работы А. А. Горского (Горский 2001).

Наряду со значительной пристрастностью, «Кризис средневековой Руси» не свободен и еще от ряда недостатков. Прежде всего это обильное цитирование Татищева[7]. Феннел на татищевских известиях строит целые блоки гипотез, включая обвинение Александра в татарском походе на его брата Андрея — Неврюевой рати. Впрочем, автор вообще нередко прибегает, когда ему это помогает лучше оттенить свою тенденцию, к таким поздним источникам, как Никоновская летопись, немало не смущаясь тем, что это в сущности беллетристическое произведение.

«Антитатарская» тенденция у Феннела сочетается с «евразийским» преуменьшением степени разгрома Русской Земли монголами. Автор пытается создать у читателя впечатление, что монголы совсем не были так страшны и опасны, чтобы имело смысл добровольно подчинять им Русские Земли, как это сделал, по его мнению, Александр Невский. Для опровержения этой недооценки монголов достаточно изучить роль, которую играла Золотая Орда в Восточной Европе XIII–XIV веков, и представить себе это государство в качестве постоянного враждебного соседа Руси. Все сразу встанет на свои места.

Теперь о том, что заслуживает в книге Феннела пристального внимания. Прежде всего, это характеристика им Владимиро-Суздальской Руси эпохи Всеволода Большое Гнездо и Юрия Всеволодовича, как обширного территориального домена, который осуществлял вокруг себя интеграцию других русских земель. Феннел указывает, в частности, на тот факт, что контроль над Новгородом у Суздальских князей оспаривался не часто, и они всегда возвращали его себе. Просуздальская партия в Новгороде, связанная с Прусской улицей, была очень сильна. Автор вообще считает, что степень республиканского начала в Новгороде в этот период сильно преувеличена — князьям могли «указать путь», но при этом в остальном их власть была весьма значительна.

Эти соображения Феннела позволяют возразить на весьма популярный в «проордынской» историографии и публицистике тезис, что распадавшаяся Русь была сокрушена монголами в момент максимального ослабления и дезинтеграции и что именно воздействие Орды и запустило процессы, которые привели к формированию централизованного государства. Напротив, можно предположить, что централизация была значительно задержана вторжением монголов.

Вместо формирования единого центра вокруг Владимира, который бы объединил Суздальскую, Новгородскую, Рязанскую, Южнопереяславскую, вероятно, Полоцкую земли и, возможно, формирования альтернативного центра на юге — державы Даниила Галицкого, которая, быть может, и без воздействия монгольского фактора превратилась бы в королевство, последовало уничтожение центров силы и удельное раздробление даже самой Суздальской земли. Вместо, может быть, и более низкого, но сравнимого с французским темпа централизации, Русь была фактически сброшена во «второе издание раздробленности».

На этот взгляд, впрочем, существует веское возражение А. А. Горского, указывающего, что «источники не дают, однако, оснований для суждений об объединительных процессах вокруг Суздальской земли в домонгольский период. Никакие другие политические образования к ней не присоединялись. Сложившаяся к середине XII столетия на Руси политическая структура включала в себя крупные, фактически самостоятельные государства — «земли», состоявшие из более мелких территориальных единиц со стольными (имевшими княжеские столы) городами — «волости». За единичными исключениями (вызванными конкретными причинами) князья домонгольского периода не посягали на столицы «чужих» земель, в которых правили иные княжеские ветви, более того — не стремились захватить и более мелкие столы в пределах таких земель — центры «волостей»... Суздальская земля являлась, таким образом, не более чем одной из сильнейших. Ни владимирский князь, главный князь Суздальской земли, ни его родственники в принципе не могли претендовать на столы в соседних землях — Черниговской и Смоленской, причем как на главные столы, так и на второстепенные» (Горский 2011: 201–202).

В этом смысле монгольским завоеванием была проделана, прежде всего, разрушительная работа. Уничтожение многих династических линий Рюриковичей, упрощение политической структуры территории, на которой Великий князь Владимирский оказался единственным субсувереном, — все это облегчало «примыслы» и перехождение традиционных границ при территориальной экспансии тех или иных русских княжеств и, прежде всего, Москвы. Наконец, сама царская санкция давала веские основания для расширения: «В период до XV столетия подавляющее большинство «примыслов» осуществлялось при том или ином участии Орды. За это время из 40 приобретений, сделанных русскими князьями, для 29 имеются прямые или косвенные данные об ордынской санкции на территориальное изменение» (Горский 2011: 2013).

При этом: «московская экспансия, традиционно признаваемая «жесткой», силовой (причем независимо от того, как ее оценивает тот или иной автор — положительно или отрицательно), оказывается, всегда опиралась на правовые основания» (Там же), разбоем же на русских землях занималась преимущественно Литва. Лишь Иван III переходит к жесткому присоединению к своему княжеству целых «земель».

Зададимся вопросом. Если Иван III выступил из удельно-правовой парадигмы, что помешало бы Владимирскому князю точно так же выступить из нее, но, к примеру, на столетие раньше? Первым и решающим ходом, задавшим Владимирской Руси программу общерусского усиления, стало образование Владимирско-Новгородской связки Андреем Боголюбским и закрепление ее Всеволодом Большое Гнездо. Эта связка Владимир-Новгород значительно усиливала суздальских князей и могла бы позволить им при благоприятном развитии событий прочно овладеть Киевом и установить общерусскую гегемонию. При этом, время и народные силы не были бы растрачены на противостояние внутри Владимиро-Суздальской Руси между Москвой и Тверью, как не было бы и литовской экспансии, последствия которой не изжиты нами и до сих пор. Время национальных государств все равно в XV–XVI веке пришло бы, но без катастрофичных для Руси потерь.

Однако возвратимся к книге Феннела, чьи нападки на Александра Невского, который представлен им как едва ли не единоличный виновник подчинения Руси власти монголов, крайне ангажированы. Автор всячески старается преуменьшить значение военных побед Александра над Немецким орденом, пользуясь их гиперболизацией в советской идеологизированной историографии.

Общая черта этих двух внешне противоположных традиций — игнорирование того факта, что битва на Чудском озере была лишь эпизодом в новгородско-орденской войне за контроль над Псковом, олигархия которого попыталась перейти под власть Ордена. Главное стратегическое содержание этой войны состояло именно в изгнании немцев из Пскова, занятии Изборска и Копорья. Сражение на Чудском озере должно было поставить победоносную точку в этой войне, и оно ее поставило. Больше тевтонцы к попыткам аннексии крупных русских городских центров не возвращались. Мало того, у русских в эпоху св. Довмонта Псковского появилась возможность перейти к попыткам контрнаступления.

Определенная зашоренность взгляда Феннела на татарскую политику Александра связана с тем, что он сознательно игнорирует связь происходящего на Руси с процессами, происходящими в Орде. Синхронизация и увязка событий в Орде и на Руси — пожалуй, главное объективное научное достижение евразийской школы и Л. Н. Гумилева, при всех прочих бесчисленных «но...».

Феннел констатирует фактический захват младшим братом — Андреем Ярославичем, Владимирского стола (можно, конечно, предположить, что в данном случае, назначив Андрея во Владимир, а старшего Александра в Киев, монголы проявили формализм — Киевский стол ведь формально был старше; но в других случаях они такого формализма не проявляли, так что более вероятно, что Андрей действительно был сперва предпочтен Александру), но не делает из этого никаких выводов. Андрей выступал как ставленник Огуль-Гамиш, вдовы карокорумского хана Гуюка — злейшего врага Бату. А после того, как Андрей и Даниил Галицкий заключили теснейший антиордынский союз, удар по ним был предрешен — Неврюева рать на Андрея и поход Куремсы против Даниила, отраженный им, последовали одновременно.

Нет никаких оснований искусственно пристегивать к этому событию мнимый «донос» Александра, и придется сделать слишком много конспирологических допущений о тотальной подчистке источников в пользу великого князя. Совершенно непонятно, почему, если бы Александр был виновником татарского похода, именно та самая Суздальская летопись, которая содержит упоминание о том, что Андрей Ярославич хотел скорее «бегати, нежели цесарем служити» (то есть служить хану — формула, которую чаще всего рассматривают как упрек Александру, который якобы хотел «цесарем служити» в противоположность брату), рассказывает и о торжественной встрече Александра Ярославича во Владимире. Пришлось бы предположить, что владимирцы как раз хотели «служить цесарем» и были рады татарскому нашествию. На деле Александр рассматривался как избавитель от татарской угрозы, а не как ее инициатор.

Столь же тенденциозно трактует Феннел и принуждение Новгорода к выплате татарской дани. У него получается, что Александр силой и хитростью навязал решительно протестовавшему Новгороду подчинение Орде. Если бы новгородцы в самом деле хотели пойти на конфликт с татарами, то они упустили самый благоприятный момент, когда к ним обратился беглый Андрей Ярославич. Но его не впустили ни в Новгород, ни в Псков, и ему пришлось бежать в земли Ордена. Новгородцы просто не хотели платить (что вполне естественно) и пытались как-нибудь выкрутиться, одарив татарских переписчиков обильными дарами и уговорив уехать.

Позиция Александра Невского была совершенно прозрачна. Он, по традиции Владимирских князей, рассматривал Новгород как «отчину», и для него совершенно немыслим был выход города из подчинения. Поэтому расправа Александра над новгородцами была вызвана не их отказом платить дань (тут князь просто понимал, что татары неизбежно вынудят новгородцев подчиниться), а подстрекательством его сына Василия против отца и выходом из подчинения самому Александру. Именно в этом, укреплении собственной власти, Александр был беспощаден. Возложение на Новгород татарской дани стало на деле лишь прелюдией к тому, что фактически эта дань оказалась в руках у владимирских князей и серьезно содействовала укреплению их власти, особенно в цепких руках Москвы.

Наконец, чувство источников начисто отказывает Феннелу в описании всеобщего восстания против татарских сборщиков 1262 года. Он изображает его едва ли не как общенародную революцию против татар и Александра. «Это было чисто народное восстание. В крупных городах — Ростове, Владимире, Суздале, Ярославле — были созваны веча, и как будто в едином порыве люди прогнали татар» (Феннел 1989: 160).

Разумеется, описывать внезапное синхронное созвание веча и единодушное изгнание татарских сборщиков в хорошо управляемых великим князем столичных городах — весьма наивно. И усилия Феннела навязать читателю мнение, что Александр никак не был причастен к этим событиям, ни на чем не основаны. Ведь это означало бы всеобщую политическую революцию не только против татар, но и против весьма жесткого и авторитарного князя.

Феннела вновь подводит игнорирование событий в Монгольской Империи. 1262 год — это начало расколовшей навсегда империю гражданской войны, в которой хан Улуса Джучи Берке поддержал Ариг-Бугу и Хайду, противников нового великого хана Хубилая (основателя китайской династии Юань). Русь вместе с Ордой навсегда вышла из подчинения Великому Хану и, разумеется, не существовало никаких препятствий к изгнанию сборщиков (в большинстве своем мусульман) и расправе над вероотступниками типа откупщика Зосимы.

Феннел пытается изобразить последующую расправу Орды над восставшими и делает грубую текстологическую ошибку: «Из всех русских летописей только Софийская Первая рассказывает о непосредственных результатах восстания и об избиении, устроенном татарами на Суздальской земле. Войска были посланы, чтобы взять «христиан» (т. е. русских) в плен «Бе же тогда нужда велика от иноплеменник (т. е. татар), и гоняхуть христиан веляще [вместе] с собою воиньствовати» (с. 161).

Это известие — не «рассказ о непосредственных результатах восстания», а дословная вставка из «Жития Александра Невского», в котором данное сообщение никакой связи с изгнанием сборщиков не имеет. Речь идет именно об угоне русских на войну Берке с Хулагу. Неясно, собирали ли русских в качестве ратников или в качестве «хашара» (живого щита и подсобных рабочих на осадных работах), но в любом случае именно эту беду и пытался отвратить Александр. То, что никакого масштабного татарского нашествия и расправы над восставшими не было, ясно следует из уточнения, что, отправившись в Орду, Александр отправил своего брата Ярослава и сына Дмитрия против немцев — на Юрьев, который они успешно взяли.

Предпринятая Феннелом обширная «демифологизация» Александра Невского оказалась крайне предвзятой и необоснованной с источниковедческой стороны. Две главы в «Кризисе средневековой Руси», посвященных Александру Невскому, — это скорее пристрастный обличительный памфлет, нежели научное исследование.

Гораздо выше уровень раздела, посвященного сыновьям Александра Невского. Эта глава — пожалуй, лучшая в книге. Феннел рисует картину удельного распада Суздальской Руси, войн между сыновьями Александра Невского. Анти-татарский пафос Феннела здесь не нуждается для своего выхода в разоблачении героя и становится гораздо более уместен. Центральной фигурой этого повествования является Андрей Городецкий, один из самых демонических персонажей в истории Руси, сравнимый разве что со Святополком Окаянным. Именно его попытки при помощи татар отобрать Великий Стол у старшего брата — Дмитрия Александровича — превратили Русь в арену междоусобиц, подогреваемых соперничающими группировками в Орде. Яркий историко-эпический образ этой борьбы нарисован в романе Дмитрия Балашова «Младший сын».

Пришедший от татар с ярлыком на Русь, Андрей Городецкий вместе с коалицией поддержавших его удельных князей устраивает страшный погром Русской Земли, напоминающий о Баты-евом нашествии. Дмитрий Александрович вернулся со шведскими подкреплениями (лишнее доказательство того, что никакого мифического «выбора против Запада в пользу Орды» Александр Невский не делал, и его наследник охотно прибегал к шведской помощи, когда она была не в ущерб Руси).

Новая поездка Андрея Городецкого в Орду с жалобой: «старший брат не платит дани». Новое вторжение татар. Но теперь Дмитрий находит контрстратегию против ордынских поездок Андрея. Он обращается ко всесильному в Северном Причерноморье «делателю ханов» — Но-гаю. Тот посылает к Дмитрию на помощь свои войска, и законный порядок власти восстанавливается.

Может показаться, что одни татары ничем не лучше других. На самом деле это не так, просуществовавшая несколько десятилетий в Причерноморье кочевая империя Ногая была весьма оригинальным образованием. Ногай поддерживал тесные контакты с Византией, его сын Чака ненадолго даже стал болгарским царем. Орда Ногая стремилась вписаться в круг православных государств Причерноморья и была, конечно, предпочтительным союзником по сравнению с сидевшим в Сарае ханом.

Среди описания этих стычек в Новгородской Первой и Софийской первой летописях находится поразительное сообщение: Андрей Городецкий приходит на Русь в сопровождении татарского «царевича», а Дмитрий Александрович с братьями Даниилом Московским и Михаилом Ярославичем Тверским прогоняют царевича и захватывают Андреевых бояр. Так незаметно появляется в летописях первое известие о самостоятельном отпоре, данном русскими князьями татарам.

В 1293 году Андрей Городецкий выпрашивает у нового ордынского хана Тохты войско во главе с царевичем Туданом. Начинается Дюденева рать — самое страшное татарское нашествие на Русь после Батыева. Это вакханалия смерти и разрушения, после которой узурпатор окончательно захватывает великокняжеский стол. Однако это оказалось последним его успехом.

В 1295 году Андрей Городецкий попытался захватить у Ивана, сына умершего Дмитрия Александровича, Переяславское княжество и потерпел полную неудачу. На защиту прав племянника решительно встал Даниил Александрович Московский вместе с Михаилом Ярославичем Тверским. Сначала Московский и Тверской князья вместе, затем, после ссоры Ивана Дмитриевича с Михаилом Тверским, Даниил в одиночку силой отражал все попытки Андрея захватить Переяславль. А войск татары больше не давали. Одно дело — сменить великого князя на своего наушника, другое — вмешиваться в распределение русских столов.

В этой борьбе с Андреем Городецким за Переяславль завязался первый узелок будущего могущества Москвы. Даниил выступал в глазах всей Руси как защитник законности и прав слабого против хищника, разорявшего с татарами русскую землю. Когда Иван Дмитриевич умер в 1302 году, не оставив наследника, Андрей Городецкий поставил в Переяславле своих людей и поспешил в Орду за санкцией на захват княжества. Но Даниил приехал в Переяславль, прогнал людей Андрея, и к восторгу переяславцев подчинил княжество своему сыну Юрию. Когда на следующий год умер Даниил, переяславцы даже не отпустили Юрия на похороны отца, умоляя его защищать их против Андрея. Татары признали права Юрия и на Москву, и на Переяславль.

Андрей Городецкий так и умер в 1304 году, оставшись ни с чем, не закрепив за своими потомками никакой сильной вотчины. Этот князь, которого проклинала Русская Земля, любим, однако, новгородскими летописцами — и это не случайно. Именно Андрей Городецкий, заключая с новгородцами договоры на всей их воле, соглашаясь на любые ограничения своей власти в обмен на поддержку, фактически вывел Новгород из-под контроля Владимирских великих князей, превратил его в республику, тем самым еще более увеличив дезинтеграцию Руси.

И напротив, для Москвы присоединение богатого Переяславля-Залесского означало начало подъема, который в итоге привел к созданию единого Русского государства. Реальные события последней трети XIII века разрушают застарелый миф о том, что сила Московских князей была в навыке быть ханскими холопами.

История св. Даниила Московского показывает прямо противоположное — это был князь, не страшившийся сражаться против самих татар, как это было в 1285 году. Это был князь, не страшившийся силой укротить амбиции хищника Андрея, встав за родство и правду. Это был князь, сумевший заставить татар признать существующее положение вещей и то, что русские князья сами будут определять порядок наследования уделов. Именно принципиальная и благородная позиция и подняла впервые престиж Москвы, сделала ее центром силы, с которым татарам приходилось считаться.

Юрий Данилович в своей схватке за великий стол утратит, безусловно, большую часть отцовского благородства. Но он в противостоянии Твери также будет поддерживать роль Москвы как центра силы, причем чаще непослушанием ханам, чем покорностью.

Отношения потомков Александра Невского, рассмотренные Феннелом, дают ключ к пониманию событий, приведших к усилению Москвы в начале XIV века. Но сам Феннел этих выводов закономерно не сделал, оставаясь в плену старой схемы о «самых покорных из ханских вассалов».