Сэр Стивен Рансимен (1903–2000) — один из самых влиятельных византинистов XX века, представитель британской традиции ученых-аристократов, занимающихся свободными историческими исследованиями. Ученый был младшим сыном сэра Уолтера — первого виконта Доксфорда, известного либерального политика, представителя аристократизировавшейся семьи предпринимателей. Высокое положение семьи и полученное от деда — известного судовладельца баронета Рансимена — крупное наследство позволило сэру Стивену не гоняться за заработком и писать книги одну за другой. Рансимен создал за свою долгую и плодотворную карьеру почти два десятка монографий, которые посвящены истории Византии эпох ее расцвета и падения, сопредельных народов и стран, природе византийской цивилизации, греческой восточной Церкви.

Славу Рансимену принесла трехтомная «История Крестовых походов». Среди доступных на нашем языке работ историка следует назвать: «Падение Константинополя в 1453 г.» (М.: Наука, 1983) — классический труд о гибели Византии, «Историю первого Болгарского царства» (СПб.: Евразия, 2009), «Великая Церковь в пленении. История Греческой церкви от падения Константинополя в 1453 году до 1821 года» (СПб.: Издательство Олега Абышко, 2006). С долей условности могут считаться переведенными на русский язык работы «Восточная схизма» и «Византийская теократия», посвященные особенностям византийского религиозно-политического устройства — к сожалению, качество перевода таково, что делает его почти нечитаемым (М.: Наука; Изд. фирма «Вост. лит.» 1998).

«Сицилийская вечерня» — одно из классических исследований Рансимена, маленький историографический шедевр: исследование генезиса восстания сицилийцев против французов, приведшего к отделению Сицилии от неаполитанского королевства анжуйцев и периоду независимости острова. Это достопамятное событие вошло в итальянские народные легенды, воспето в опере Верди, в стихах и романах, стало предметом пословиц и поговорок. Когда Генрих IV Бурбон, угрожая испанскому послу, сказал, что может позавтракать в Милане, а пообедать в Риме, тот ответил: «И тогда Ваше Величество поспеет на Сицилию как раз к вечерне».

Но Сицилийская вечерня явно недостаточно исследовалась в контексте большой международной и межцерковной политики Средиземноморья XIII века. Как следствие, сформировалась историческая легенда, которая придавала слишком большое значение в развитии антифранцузского заговора самим сицилийским заговорщикам и арагонским придворным, зато полностью игнорировала роль византийской дипломатии и золота.

Рансимен стремится дать картину сицилийского восстания как развязки большого и запутанного политического узла, который возник в Средиземноморье и вокруг Неаполя и Сицилии в результате политики папства и его противостояния с императорами из династии Гогенштауфенов. Вольно или невольно, у Рансимена получается памфлет против папской политики, которая сочетала обширные политические возможности и настойчивость с ограниченностью видения, фанатизмом — обращенным и против Гогенштауфенов, и против Византии и Православной церкви. Характерной чертой этой политики было невероятное злоупотребление отлучениями от церкви как политическим оружием, которое направлялось на защиту текущих политических интересов папства — так сказать, агиополитический произвол.

Рансимен показывает, как папы, несмотря на частую их смену, подчинили всю свою политику двум целям. Первая — полному уничтожению династии Гогенштауфенов, грозившей «окружить» папскую область со стороны Германии и Северной Италии и со стороны Неаполя. Вторая — любой ценой целиком подчинить себе Восточную Церковь, принудить Византию к полной унии, покончить с греческим православием.

Результатом этой политики стало «конструирование» в Италии державы Карла Анжуйского — младшего брата Людовика Святого. При поддержке папства Карл Анжуйский завоевал Сицилийское королевство, разбив в битве при Беневенто внебрачного сына Фридриха II Гогенштауфена — Манфреда, считавшегося папами узурпатором. Затем Карл разгромил и казнил внука и законного наследника Фридриха II — юного Конрадина, пришедшего с войском из Германии, чтобы предъявить свои права. Это убийство по квазисудебному приговору настолько расходилось с понятиями феодальной чести, настолько имело привкус жестокости Карла и мести папства роду Гогенштауфенов, что навсегда наложило на репутацию Анжуйца позорное пятно.

Рансимен старается быть к Карлу справедливым и дать более симпатичный его портрет, нежели тот, который обычно присутствует у историков[9]. Для него Карл Анжуйский — талантливый государственный деятель, прекрасный администратор, тонкий политик, умный человек. Однако даже сквозь объективизм Рансимена проглядывает подлинная личность Карла, которому разительно не хватало душевной широты и благородства старшего брата — Людовика Святого. Анжуец был мелочен, мстителен, чрезвычайно амбициозен, но при этом лишен какой-либо большой идеальной цели. Он подчинил свою жизнь созданию большого династического королевства, которое включало бы не только Юг Италии, но и ее Север, завоеванный у греков Константинополь, Прованс и богатейшие земли Анжу и Мэна.

Однако за этим династическим проектом не стояло ничего, кроме личной амбиции — никакой национальной и патриотической основы, никакой большой идеи. Даже папистский лоялизм, который Карл поднял на свое знамя, был для него лишь политическим инструментом, и папство вполне закономерно поплатилось за эту связь с Анжуйцем сперва полным подчинением своей политики интересам Карла, сосредоточением в его руках всех политических рычагов, чего так пытались не допустить папы. Затем, после политического краха Анжуйской империи в результате Сицилийского восстания, папство оказалось настолько ослаблено, что все это закончилось через 21 год знаменитой пощечиной Гийома Ногаре папе Бонифацию, а следом и Авиньонским пленением пап.

Важнейшим сюжетом в повествовании Рансимена, наряду с итальянско-анжуйской линией, является линия византийская. К сожалению, история поздней Византии известна большинству читателей еще хуже, чем история Византии в целом, а она была весьма увлекательна и полна драматических поворотов. Автор подробно рассказывает о том, как Византия восстанавливалась из пепла, как власть в ней захватил энергичный Михаил Палеолог, армии которого под командой Иоанна Палеолога в ходе знаменитой битвы при Пелагонии (1259) наголову разбили коалицию сицилийцев и франков из Ахайи и пленили влиятельнейших баронов из числа крестоносных оккупантов Греции. В июле 1261 года грекам под командой Алексея Стратегопула неожиданно для самих себя удалось отвоевать Константинополь.

Однако затем для Палеолога начался период драматических испытаний. Папство инициировало «крестовый поход», который должен был водворить на место изгнанную греками Латинскую Империю оккупантов, а греческую церковь подчинить Риму. Главным сторонником этого похода был Карл Анжуйский, обеспечивший себе права на значительную часть Греции и подумывавший об императорском венце Константинополя.

Чтобы как-то отвратить эту угрозу, Михаил Палеолог и начал авантюристическую историю с церковной унией между римской и греческой церквями. Михаил искренне считал религиозную капитуляцию допустимой ценой за спасение Империи, искренне стремился принудить духовенство, двор и народ к соблюдению унии, старался зайти в сближении с Римом так далеко, как только было возможно — греками приняты были и примат папы, и филиокве, и многие особенности латинского обряда. Этими переговорами вокруг унии Михаилу и в самом деле удалось отодвинуть вторжение Карла Анжуйского на несколько лет, хотя Карл был крайне недоволен и старался торпедировать униатский проект, но пока шли переговоры, папа категорически запрещал ему думать о Константинополе.

Требования Рима к грекам становились все более и более ненасытными. Вместо того, чтобы медленно разлагать сознание православных сближением и сосуществованием, папство предпочло язык ультиматумов и требований о безоговорочной капитуляции. Папы хотели не только того, чтобы император сам вместе с двором соблюдал унию, но чтобы он принудил к ее искреннему соблюдению всех, вплоть до последнего константинопольского нищего и монаха в горной обители. Это, разумеется, было технически невозможно и папы — ставленники Карла Анжуйского — фактически прервали диалог и дали королю картбланш на вторжение (чем, конечно, спасли греческое православие). К весне 1282 года Карл собрал огромный флот и армию, отлично оснащенные, которые должны были двинуться на Константинополь. Казалось, что участь Византии окончательно была предрешена.

Тогда-то загнанный в угол Михаил Палеолог и прибег к действенному средству византийской стратегии и дипломатии (прекрасно описанному в книге Эдварда Люттвака «Стратегия Византийской Империи» (Люттвак 2010)) — золоту, заговору и стравливанию конкурентов. Рансимен описывает зарождение и развитие Великого Заговора, охватившего Византию, Сицилию и королевство Арагон.

В центре этого заговора, согласно традиционной легенде и историографическим версиям, был арагонский канцлер Джованни да Прочида, бывший придворный Манфреда Сицилийского, желавший отомстить за его смерть. Якобы Джованни многократно пересек тайком Средиземноморье, договорился о субсидиях в Константинополе, со-организовал заговорщиков в Сицилии и, наконец, инициировал подготовку короля Педро Арагонского к вторжению, войне с анжуйцами и присоединению острова.

Рансимен справедливо отмечает, что роль Джованни да Прочида сильно преувеличена легендой. В частности, он лично вряд ли мог совершать челночные поездки по Средиземноморью, так как был в более чем почтенном возрасте. Ход событий, на что указывает Рансимен, хотя и без должной решительности, говорит о том, что нити заговора сходились не в Арагон, а в Константинополь, а завоевательные амбиции Арагонского короля были в конечном счете лишь инструментом игры василевса римлян по спасению своей Империи. Об этом говорит, в частности, само развитие событий Вечерни.

В интересах Арагона было, безусловно, дождаться, пока Карл и его армада отправятся на Константинополь, ввяжутся там в борьбу, и лишь после этого наносить удар по Сицилии. Начинать восстание в тот момент, когда Юг Италии буквально кишел анжуйскими войсками, арагонцам было совершенно неуместно. Однако восстание вспыхнуло на Пасху 29 марта 1282 года, — до отплытия анжуйцев.

Формальным поводом, согласно, опять же, легенде стали домогательства французского лейтенанта к молодой женщине перед церковью Святого Духа в Палермо. Попытка мужа защитить жену привела к резне на площади — и вот уже набат созывает всех добрых сицилийцев бить французов. Чужеземцы не могут укрыться нигде — их находят в подвалах, убежищах и монастырях и безошибочно вычисляют, требуя выговорить непроизносимое для француза слово «chichiri».

Восстание отличалось большой жестокостью и привело к поголовному истреблению французов на острове. Над Сицилией, как не соврет позднейшая легенда, раздавался клич «Morte Alla Francia, Italia Anela» — «Смерть всем французам, взывает Италия» — от которого якобы произошло слово «мафия». Совершенно абсурдная история, ведь восстание было сицилийским, а не итальянским.

Оскорбленная женщина — стандартный топос для старинных преданий о народных восстаниях — бесчестье и смерть Лукреции привели к свержению римских царей, а посягательство Аппия Клавдия на дочь Виргиния — к падению режима децемвиров. Так что, скорее всего, мы имеем здесь дело с очередной легендой, романтически упаковывающей начало восстания в частный инцидент по защите женской чести.

Рансимен указывает на гораздо более глубокие причины восстания. Сицилия имела своеобразную историю, во многом не сходную с Италией. Она рано стала объектом греческой колонизации, вплоть до арабского завоевания в IX веке входила в состав Византийской Империи, и греческая идентичность, византийские культурные связи, а частично и церковные симпатии не были там изжиты в полной мере ни за время правления династии нормандцев, ни за эпоху Гогенштауфенов. При этом и последние Гогенштауфены и тем более Карл Анжуйский не уделяли острову никакого внимания, не жили на нем и его не посещали, воспринимали сицилийцев исключительно как налогоплательщиков и безгласных подданных. Весьма своеобразный остров был полностью лишен политической субъектности.

Глухое раздражение властью чужестранцев (а XII–XIII века в Западной Европе — это время зарождения ранних национализмов, локального патриотического сознания, противопоставления себя иностранцам, идеи своего правления) постепенно перешло у сицилийцев к готовности с оружием бороться за свою свободу и воспринимать французов как врага, которого надо уничтожать. Это настроение искусно подогревалось и из Арагона, и из Византии. Однако взрыв восстания в тот момент, когда оно осложняло условия войны для арагонцев, зато навсегда исключало вторжение анжуйцев в Грецию, говорит о том, что бенефициаром вечерни был Константинополь, а не Барселона.

Михаил Палеолог подорвал приготовленную им мину под здание Анжуйской Империи именно в тот момент, когда это было максимально выгодно ему. Он успел узнать о своем торжестве и порадоваться ему, но использовать в полной мере не смог — уже в декабре 1282 года он скончался в походе на взбунтовавшиеся Фессалоники, и его тело, как еретика-униата, было зарыто в землю по приказу его сына Андроника без всякого христианского погребения.

Для православных византийцев Михаил Палеолог всегда был узурпатором, отстранившим никейскую династию Ласкарей, и изменником Православию, для светских исследователей, особенно западных, — он великий правитель и спаситель империи, готовый продать душу хоть дьяволу, лишь бы спасти государство. По факту униатские маневры Михаила оказались совершенно бесполезными и лишь подорвали сплоченность и агиополитические основы Византии, а решение василевс нашел на традиционном поле византийской интриги, в сталкивании лбами противников, для чего уния совершенно не требовалась.

Карл Анжуйский отреагировал на известие о сицилийском восстании, высадке армии Педро Арагонского и крушении планов константинопольской экспедиции словами: «Господи, если Ты решил меня низвергнуть, то сделай так, чтобы я спускался мелкими шажками». Началась длительная война, в которую готова была втянуться на стороне анжуйцев против арагонцев и Франция. Наследник Карла — Карл Салернский Хромой — попал к арагонцам в плен, откуда его не освобождали, несмотря на то что папа отлучил Арагон от Церкви. Сицилийцы, кстати, в начале восстания апеллировали к папству, но то твердолобо стояло на проанжуй-ской позиции, тем самым оттолкнув от себя остров.

В 1285 году Карл Анжуйский умер, его наследник был в плену, крестовый поход французского короля на Арагон провалился, и казалось, что закат династии неминуем. Однако в этот момент умер Педро Арагонский, за ним вскоре последовал его сын Альфонс, и на престол Арагона вступил Хайме, бывший к тому моменту коронованным королем Сицилийским. Отдаленная и небогатая Сицилия с ее строптивым населением к тому моменту оказалась для арагонской короны тяжким грузом. Арагон был отлучен папой от Церкви, на его престол претендовал зять Карла Анжуйского Карл Валуа. Не было ни денег, ни войск, чтобы продолжать войну.

В 1295 году, через 13 лет после восстания, Хайме официально «слил» Сицилию — обязавшись передать ее папе, который в свою очередь намеревался отдать ее Карлу Валуа в обмен на отказ того от притязаний на арагонскую корону. Хайме получал снятие отлучения, признание своих прав на Арагон и права на Сардинию и Корсику, которые надо было завоевать. Неудобную Сицилию арагонцы решили скинуть, как плохую карту.

Однако сицилийцы себя «слить» не позволили и проявили, по выражению Рансимена, «свирепое мужество». Они короновали младшего брата Хайме — Фридерико — и решили бороться за свою свободу до конца. На остров вторглись анжуйцы, причем теперь на их стороне сражались и арагонцы, включая знаменитого адмирала Руджеро де Лауриа, прежде громившего анжуйцев на море и взявшего в плен наследника. Но новый анжуйский десант был разгромлен Фридерико, все антипапские гибеллинские силы Италии сплотились на поддержку сицилийцев, и в итоге анжуйцы вынуждены были пойти с Фридерико на перемирие.

В 1302 году Фридерико и Карл Валуа подписали Кальтабелотский договор, по которому анжуйцы выводили свои войска, Фридерико оставался королем до своей смерти, нося титул Короля Три-накрии (официальный титул Сицилии остался за анжуйцами). После смерти Фридерико королевство теоретически должно было вернуться к анжуйцам. Поскольку главный интерес анжуйского дома в этот момент заключался в закреплении за ним короны Венгрии, на неудобную Сицилию анжуйцы в итоге махнули рукой.

Сицилийскому народу этот договор принес вполне заслуженную награду. Война была выиграна благодаря стремлению сицилийцев к свободе. На протяжении двадцати лет после Вечерни они отклоняли уловки правителей и государственных деятелей и дали понять, что не примут мирный договор, который отдавал бы их обратно под власть ненавистных французов... На протяжении наступающего столетия Сицилия была свободным и независимым королевством. Не очень богатым и играющим не слишком большую роль в мировой политике, но зато счастливым (Рансимен 2007: 331).

Сицилийский урок, полагаю, и сегодня вполне может пригодиться в современной политике на недальних для нас пространствах. Арагон пытался «слить» Сицилию, но сицилийцам достало мужества, чтобы этим попыткам не подчиниться, остаться на какой-то момент одними против всех и все-таки добиться своего.

В конечном счете Сицилийская вечерня знаменовала закат эпохи виртуальных династических королевств и начало времени наций, сплоченных землей, патриотизмом и неприятием чужаков.

Избиение французов на Сицилии стало, пожалуй, самым громким межэтническим столкновением Средневековья до начала гуситских войн. К тому же оно не было отягощено религиозно — это был пример чистой ненависти к иностранцам, угнетающим Родину.

Византийская политика блестяще использовала этот фактор для того, чтобы навсегда покончить с угрозой западного наступления на Константинополь. Впрочем, в борьбе с восточным врагом это византийцам не помогло. Фантомная средиземноморская империя Карла Анжуйского потерпела крах в столкновении с сицилийским и итальянским национализмом. Истощившее себя в поддержке анжуйцев папство было измотано так, что пало под натиском французского гегемонизма и оказалось в плену в Авиньоне.

Ушло время трансграничных имперских проектов, по странной прихоти истории связанных по имени с французским графством Анжу: Анжуйская империя Генриха II, объединявшая Англию и половину Франции, и Анжуйская империя Карла, претендовавшая на земли от Иерусалима и Константинополя до Сицилии и Прованса. Совсем скоро, вместе со Столетней войной, начнется время наций.