Книга востоковеда и кочевниковеда Евгения Ивановича Кычанова (1932–2013) представляет собой единственную на русском языке полную научную биографию Чингисхана. И это при том, что такие биографии писались неоднократно. Знаменитый русский монголовед Б. Я. Владимирцов написал в 1922 году небольшую книгу о Чингисхане, вполне адекватную и научную для своего времени, но сегодня уже банально устаревшую (Владимирцов 2002: 141–207). Книга калмыцкого евразийца Эренжена Хара-Давана «Чингисхан как полководец», вышедшая в 1929 году, — это безудержное восхваление Покорителя Мира (Ха-ра-Даван 2020). В работах Л. Н. Гумилева «Поиски вымышленного царства» и «Древняя Русь и Великая Степь» представлен портрет Чингисхана, прежде всего, на основе «Сокровенного сказания».

Но и тут нет, во-первых, полной биографии, а во-вторых, Гумилев влюбленно-пристрастрен и к своему герою, и к монголам, и вообще к кочевникам. Гумилевская история Чингисхана находится где-то между героическим мифом и литературной сказкой.

Книга Кычанова превосходит эту литературу на несколько голов. Автор — ученый, знающий и восточные языки, и новейшую научную литературу. В книге представлено не идеологизированное и мифологизированное описание личности Чингисхана, а такое, к которому мы можем прийти, твердо опираясь на источники.

Автор относится к своему герою очень сдержанно — без ненависти, но и без обычной для авторов книг об этом персонаже апологетики. Объясняется это тем, что Кычанов «повидал» в своей научной работе немало восточных властителей и кочевых вождей и описывает Темучжина на их фоне. Кычанов много раз выступал в таком мало еще освоенном жанре, как биографии выдающихся исторических деятелей и кочевых вождей Востока (Кычанов 2004). Его перу принадлежат жизнеописания Цинь Шихуанди, вождя хуннов Маодуня, создателя империи киданей Абаоцзи, императора тангутов Юаньхао, Абахая, сына Нурхаци, основателя манчжурской династии Цинь и, наконец, жившего в XVII веке хана ойратов Галдана.

В чем же уникальность Чингисхана? По мнению Кычанова, она заключается в том, что Чингисхан положил в основу своей идеологии месть. Именно месть выступала идеологическим оправданием того безжалостного террора, той исключительной жестокости, которую Чингисхан проявлял на протяжении всей своей карьеры. Он мстил откочевавшим от него тайчжиутам, мстил похитившим его жену Борте меркитам, мстил двуличному и постоянно предававшему Чжамухе, мстил отвернувшемуся от него Ван-хану. Наконец, самой масштабной его местью — была месть за отца, тотальный геноцид племени татар, осуществленный по его личному приказу и настоянию.

Расправа над татарами описана Кычановым настолько ярко, что возникает вопрос — как вообще официальные историки в Казани могли додуматься провозглашать Чингисхана великим реформатором? Не говоря уж о том, что казанские татары не имеют никакого отношения к степнякам эпохи Чингисхана и являются переименованными булгарами. По отношению к народу, именовавшему себя «татарами» изначально, Чингисханом был осуществлен тотальный геноцид. Он жестоко карал тех из монголов, кто осмелился не расправиться с порученными им для расправы татарами.

Книга Кычанова дает обширный эмпирический материал для психологической характеристики Чингисхана и его современников.

Большинство пишущих на эту тему авторов исходят как из чего-то само собой разумеющегося, что монголы являлись скотоводами-кочевниками. Между тем, это большая ошибка. Конечно, у монголов в XII–XIII веках было кочевое скотоводство, к которому они перешли совсем недавно. Но та психологическая и культурная среда, в которой сформировалась личность Чингисхана и выковались основы его империи, никакого отношения ни к скотоводству, ни вообще к какому-либо производящему хозяйству не имеет. Древние монголы были, прежде всего, охотниками.

Та часть монголов, к которой принадлежал Темучжин, гораздо чаще бралась за тушку убитого метким выстрелом суслика, чем за вымя кобылицы. По выражению В. В. Бартольда, «эти охотничьи племена даже жизнь скотовода [считали] столь же невыносимой, как кочевник жизнь оседлого земледельца» (Бартольд 1968: 615). Разумеется, у монголов были бараны — и немало — и они охотно стригли их шерсть. Разумеется, они очень любили своих коней и пили кумыс. Но социальная психология монгола определялась отнюдь не идеями «пастбища», «источника воды», «приплода». Она определялась поиском добычи и ее уничтожением.

Взгляд охотника на мир весьма специфичен. Он хитер, ловок, умен, изворотлив, жесток, безжалостен. Его взгляд рыщет по миру в поисках добычи. Он знает лишь один исход при встрече с добычей — смерть. Он знает тысячу способов и хитростей, при помощи которых он приведет жертву к смерти. Он не учится состригать с барана семь шкур — ему вполне достаточно содрать одну.

После смерти отца, брошенный родом Тайджиутов, юный Темучжин вынужден был кормить себя и семью охотой и рыбной ловлей. Когда молодой Чингис создал свою первую «орду», то его первые нукеры принесли клятву: «В облавах на зверей мы будем выступать прежде других, и пойманных нами зверей будем отдавать тебе». Когда некоторые из них изменили, он послал им упрек: «Когда мы охотились в степи, для вас я устраивал облаву и гнал в вашу сторону горную дичь».

Основным времяпрепровождением хана и главным военным упражнением монголов уже в эпоху расцвета империи была масштабная облавная охота с участием тысяч людей. Вот как описывает монгольские упражнения персидский историк Джувейни:

Большое внимание он уделял травле зверя и говорил, что охота на диких зверей подобает военачальникам; и обучение ей — обязанность воинов и бойцов, [чтобы те знали], как охотники гонят зверя, как ведут охоту, как строятся и как окружают добычу, смотря по числу людей.

Ибо когда монголы собираются на охоту, они вначале высылают дозор, чтобы осведомиться о роде и численности зверя. А когда они не заняты военным делом, то всегда занимаются охотой и войско свое к тому приучают, и не только ради добычи, но также для того, чтобы воины были привычны к охоте и обучались стрельбе из лука и перенесению тягот.

Когда бы ни устраивал хан большую охоту (которая случается по наступление зимней поры), он издает указ, чтобы те войска, что находятся в средоточии ставки и по соседству с ордами, готовились к лову, снаряжая по нескольку человек от каждого десятка в соответствии с приказом, и собирали оружие и другие снасти сообразно месту, где будет охота.

Правое и левое крыло и середина распределяются между великими амирами; и они выступают с женами, наложницами, а также яствами и напитками. Кольцо для лова охватывается за месяц, два или три, и зверя гонят перед собой не торопясь и следят, чтобы он не вышел за кольцо.

А ежели вдруг выскочит зверь из круга, то тут же проводят тщательное расследование и, найдя причину и виноватого, бьют за то палками тысяцких, сотников и десятников и часто убивают до смерти. И ежели (к примеру) кто не соблюдает строя (который называется у них нерге) и выступит из него на шаг либо отступит, того жестоко наказывают и спуску не дают.

И так они гонят зверя два или три месяца, и днем, и ночью, словно стадо овец, и шлют хану известия, чтобы сообщить ему о ходе гона, о численности зверя, какого места он достиг и откуда спугнут. Когда наконец кольцо сожмется до двух-трех парасангов, связывают веревки и набрасывают на них войлок, и воины встают плотным кольцом, плечом к плечу.

Теперь пространство внутри круга наполнено криками всяких животных и рычанием всяких лютых зверей, которые все волнуются и думают, что пришел назначенный час, «когда животные соберутся»; львы встречаются с дикими ослами, гиены сдружаются с лисами, и волки беседуют с зайцами.

Когда кольцо сжимается настолько, что дикие звери не могут пошевелиться, хан с несколькими приближенными первыми въезжают в круг; а когда они утомятся, то спешатся на высоком месте посреди нерге, чтобы посмотреть на то, как в круг также въедут царевичи, а за ними по порядку нойоны, военачальники и простые воины.

Так проходит несколько дней, и когда из зверей не останется никого, кроме нескольких раненых и истощенных, пожилые люди и седобородые старцы смиренно подступают к хану, возносят молитву и просят сохранить жизнь уцелевшим животным и отпустить их в том месте, где ближе до воды и травы. После этого собирают всех убитых зверей; и если нельзя сосчитать животных всех видов, то считают только хищных зверей и диких ослов (Джувейни 2004: 20–22).

Интересно, осознают ли умиленные певцы Pax Mongolica, что по сути империя монголов была таким охотничьим нерге, где «львы встречаются с дикими ослами, гиены сдружаются с лисами, и волки беседуют с зайцами»?

Даже смерть Чингисхана была, в сущности, смертью охотника — в 1222 году Чингис упал с коня и едва не был убит вепрем. Китайский мудрец Чань Чунь пытался внушить хану, что это знак, чтобы поменьше охотиться. Но тот не послушался, и зимой 1227 года во время очередной облавы конь снова сбросил старика. Эта болезнь Чингисхана оказалась последней.

Психология охотника, разумеется, распространялась не только на зверей, но и на людей — чужие племена и царства. Монголы задолго до Чингисхана воспринимали соседние племена и народности как источник добычи. Друг у друга степняки отгоняли кобылиц, крали овец, похищали жен. Сам Чингисхан был плодом такого похищения — его отец Есугей-багатур похитил его мать Оэлун у меркитов. За это меркиты «воздали должное» Темучжину — похитив его жену Бортэ. Чжочжи (Джучи) — старшего сына Чингиса, родившегося у Бортэ в этом плену, — до конца его жизни (он не разделял склонности к чрезмерным зверствам и был убит по приказу отца), братья преследовали прозвищем «меркитского ублюдка».

Самую большую добычу можно было взять, разумеется, в оседлом Китае, на который можно было совершать регулярные набеги, похищать золото, шелка, трудолюбивых рабов и прекрасных рабынь.

Однако, на несчастье монголов, Китай в XII веке был не слишком удобной добычей — севером Китая, империей Цзинь, правили не китайцы, а чжурчжени — предки маньчжуров, еще недавно такие же дикие охотники Приамурья, как и сами монголы. Они отлично знали цену степным соседям и регулярно проводили операции, официально именовавшиеся в китайских бюрократических документах как «сокращение численности совершеннолетних» — раз в три года в степи отправлялась цзиньская армия и, вместе с союзниками из числа степняков, вырезала всех взрослых членов наиболее опасного племени.

Так чжурчжени вместе с племенем татар нанесли удар первому монгольскому государству Хабул-хана и Амбагай-хана, причем последнего казнили невероятно мучительной казнью-пыткой. Именно этим Чингисхан обосновывал жестокую расправу над татарами и империей Цзинь. Но его ни капли не смущало то, что он сам вместе с цзиньцами участвовал в таких же рейдах на татар и получил почетный китайский титул.

Китайско-степное пограничье было тем местом, где раз за разом рождались великие кочевые империи. Чтобы создать государство, начинающему хану требовалось проявлять щедрость, дарить воинам одежду со своего плеча, коней, оружие, красивых пленниц и рабов. А чтобы быть щедрым, необходим прибавочный продукт, который обеспечивала награбленная в Китае добыча. А чтобы совершить набег и награбить добычу, необходим удалой атаман и неплохая военная организация. Круг замыкался.

Кочевниковед Н. Н. Крадин, резюмируя споры об общественном строе монголов, определил государственость кочевников как экзополитарную, а их хозяйственную практику как экзоэксплуатацию (Крадин 1994). Переводя эти термины на грубый язык реальной политики и уголовного кодекса (а без такого перевода мы никогда не поймем реального хода политической истории), придется признать, что значат они следующее:

a) Монголы эпохи Чингисхана были разбойниками и грабителями.

b) Их средствами производства были боевой конь и лук.

c) Их способом производства была война.

d) Их экономическая модель состояла в том, чтобы силой оружия отобрать у других народов — живых или мертвых — собственность и продукты труда.

e) С ролью правящей элиты завоеванных народов монголы не справлялись, предпочитая набеги, грабежи и дань регулярной эксплуатации.

f) Их политическая модель — это модель разбойничьей шайки, собирающейся на «дело» под предводительством атамана.

Деятельность Чингисхана в качестве «великого реформатора» состояла в том, что он создал невероятно эффективную машину набегов, завоеваний, грабежей и разрушений.

В чем был секрет армии Чингисхана? Если модернизировать и упростить сложные научные термины и данные источников, то можно сказать, что секретом армии Чингисхана, ее чудо-оружием были заградотряды, штрафбаты, армии зэков, ложь, дезинформация и провокация (Храпачевский 2011).

Главной проблемой древних и средневековых кочевников была их неспособность брать укрепленные города. Даже не очень высокий земляной вал с частоколом становился для степных всадников непреодолимым препятствием. Это, как правило, исключало возможность постоянного завоевания кочевниками оседлых народов.

Чингисхану эту проблему удалось решить. Лишь считанные единицы городов, которые монголы пытались взять, смогли перед ними устоять. Пали Пекин и Самарканд, Багдад и Биляр, Владимир и Киев — все эти города казались неприступными крепостями, верхом фортификационного искусства. Как такое могло случиться? Обычно указывают на военный гений монголов, которые в кратчайшие сроки освоили китайскую и среднеазиатскую осадную артиллерию.

Однако ни Китай, ни Хорезм, никакие другие державы Средневековья не произвели столь масштабных завоеваний, не взяли с помощью катапульт и осадных башен («пороков», как выражались русские летописцы) такого числа городов. Это удалось только монголам.

«Чудо-оружием» монголов был хашар. Это слово в переводе с тюркского означает «толпа». Вторгаясь в ту или иную страну, которую намерены были завоевать, монголы начинали не с крупных городов, а с сельской местности и небольших городишек. Там они набирали огромную массу пленников и пригоняли ее к большим городам. Это и был «хашар».

Согнанные в хашар люди строили под руководством китайских и монгольских инженеров осадные орудия, засыпали хворостом, землей и своими телами рвы. Их выставляли живым щитом для защиты от лучников и орудий осажденных. Затем им раздавали лестницы, давали в руки оружие и заставляли лезть на стены. Сзади стояли монголы и убивали всякого, кто попробует развернуться.

Столкнувшись с тем, что с ними воюют заложники — мужчины, женщины и дети, проникнутые ужасом и отвращением защитники крепостей (а зачастую это были такие же мирные жители, ополчение города) теряли боевой дух и сдавались. Согласитесь, невозможно, не теряя присутствия духа, вылить кипящую смолу или выпустить стрелу, когда по лестницам лезут свои же люди. Да и если решимости хватало — хашар принимал на себя большую часть стрел, дротиков, смолы, и потери самих монголов значительно сокращались.

Живой щит применяли раньше и китайцы, и правители Средней Азии, хотя были великие военные державы, которые такого метода не практиковали. Римским полководцам — Мар-целлу под Сиракузами, Сципиону Младшему под Карфагеном, Титу под Иерусалимом такое в голову не пришло. Но только монголы превратили войну с помощью заложников, превращение мирного населения в расходный материал при осадах, в основу завоевательной тактики.

В армии монголов были целые корпуса «баатуров», и мы вправе ожидать, что там были собраны лучшие воины — самые отважные, смелые и бесстрашные. Тем более, что монгольским баатурам выдавалось довольствие в пять раз выше обычного.

Однако никакими рыцарскими поединками и расшибанием железных врат одной точно пущенной стрелой монгольские баатуры не занимались. Это был корпус надсмотрщиков над хашаром. Для этой роли требовались сила, быстрота реакции, предусмотрительность и безжалостность — баатур должен был мгновенно пресечь любую попытку мятежа и заставить мужчин сражаться со своими, а женщин и детей стоять под стрелами своих же соотечественников. И в самом деле, для такой работы требовались повышенный паек и кумыс за вредность.

Разумеется, сводить все военные успехи монголов только к использованию хашара нельзя. Монголы предпочитали брать таким способом беззащитные города, предварительно выманив оттуда армию и уничтожив ее в поле. Для этого использовались ложные сведения, преднамеренная дезинформация, имитация собственной слабости. Хотя просвещенные китайцы и упрекали монголов в том, что те не читали Сунь-Цзы, правило «Война — это путь обмана» монголы освоили в совершенстве. В основе их тактики было любой ценой избежать прямого столкновения.

Монгольские всадники имели очень слабую бронезащиту — даже в ударных частях один плетеный доспех был на пятерых, монголы практически не использовали копий. Они не следовали традициям «рыцарской» степной кавалерии, унаследованным от сарматов. Главным инструментом монгола был лук особой конструкции (Нефедов 2008: 483–496). С детства они в совершенстве выучивались держаться в седле, стрелять на полном скаку, стрелять развернувшись спиной.

Когда монголы сталкивались даже с численно превосходящим противником, они побеждали его за счет дисциплинированных ложных маневров, окружения и дистанционного обстрела из луков. Вражеская армия была обречена на расстрел с того момента, как она принимала бой. И здесь монголы предпочитали тактику живого щита — большую роль в войске играли соединения из числа покоренных народов — их было не меньше трети. И именно их — прежде всего — обреченных на геноцид татар, затем китайцев, киданей, половцев, иной раз и русских, ставили на самые опасные участки, чтобы те жертвовали своими жизнями вместо покорителей.

В жизни, конечно, всегда есть место подвигу, но Чингисхан постарался организовать свою военную машину так, чтобы необходимость совершать подвиги для его воинов и полководцев была минимальной. Он и сам был авантюристом и организатором, но никогда не был героем. Его молодость полна историй о том, как за него жертвовали собой другие, но не было случая, чтобы он собой жертвовал за других. Чингисхан был, несомненно, великим военным организатором, но никак не великим воином.

В качестве составляющих монгольского успеха отдельного внимания требует превосходная стратегическая разведка. Даже по сегодняшним меркам, если вспомнить бесчисленные провалы разведок в ходе Второй Мировой войны, спецслужбы Чингисхана отличались бы исключительной эффективностью.

Их костяк составило сообщество мусульманских купцов восточной Азии, которые первыми оценили молодого Чингисхана и сделали ставку на него. Среди христиан-несториан, каковыми были другие монгольские племена — кераиты, найманы, среди конфуцианцев или буддистов китайцев, язычник Чингис был самым подходящим партнером для мусульман. И все их обширные познания — защита городов, караванные пути, положение государств, были поставлены на службу новой империи.

Биограф не пытается изображать великого разрушителя как великого созидателя. Кычанов показывает, что те средства, которыми Темучжин создавал свою империю, далеки от благородства, гуманности и, в общем-то, банальной отваги — в том, что касалось своей жизни, Темучжин зачастую был труслив. Его властная харизма — это харизма удачливого разбойничьего вожака и «избранника неба», а никак не благородного человека.

Кычанову удается очень наглядно и фактологически насыщенно показать трансформацию шайки охотников и разбойников в огромную грабительскую империю. «Мировой», впрочем, она не была — в данном случае перед нами классический историографический миф.

Чингисхан объединил все племена Монголии, догнал бежавших от него соперников в степях Казахстана, завоевал одно цивилизованное мусульманское государство на территории Средней Азии — Хорезм, сровняв с землей города и вырезав массу населения, и начал (но к моменту смерти не успел закончить) завоевание двух государств в северном Китае — империи Цзинь, где чжурчжени властвовали над китайцами, и государства тангутов Си Ся. Империя самого Чингисхана была по размерам меньше даже древнего Тюркского каганата.

Называть Чингисхана «покорителем вселенной» так же нелепо, как считать Филиппа Македонского «завоевателем Персии и Индии». Он создал военную организацию, которая могла покорить Персию, но осуществил это уже другой человек — его сын Александр. Точно так же Империю монголов, под покровительством дядюшки-пьяницы Угэдея, создавало поколение внуков Чингисхана — Бату, Берке, Гуюк, Мункэ, Хулагу, Хубилай, Ариг-Буга. У каждого из них в семейном наследстве была своя доля, свой «улус», и они заботились, прежде всего, о его расширении, а силы остальной империи, по решению семейного совета — курултая, направлялись (или не направлялись) им на помощь.

Кааны Гуюк и Мункэ из поколения «внуков» могли править своими двоюродными братьями уже не безоговорочно (Мункэ и вовсе был ставленником и марионеткой клана потомков Джучи — Батыя и Берке). На последний год жизни Мункэ, 1259 год, пришлось максимальное расширение внешне еще единой империи — в походе на Ближний Восток Хулагу взял Багдад, монголам также подчинялись Иран, Средняя Азия, Северный Китай, Половецкая степь, и на поклон в Карокорум ездили русские князья.

Однако уже в 1260 году началось противостояние братьев умершего Мункэ — Хубилая и Ариг-Буги. Первого поддержал властитель Востока Хулагу, второго — властитель будущей Золотой Орды Берке — и в 1262 году они начали кровавую борьбу между собой. Между двумя группами чингисидов метались недолговечные правители улуса Чагатая — Средней Азии, но чем дальше, тем больше их политику определяла враждебность с Золотой Ордой. Лишь в 1267 году, уже после раскола Империи, Хубилай начал завоевание Южного Китая.

Когда в 1304 году между всеми чингисидами установился непрочный мир, никакой Империи уже не было. Была конфедерация нескольких империй, которых роднили лишь общий предок правителей, Чингисхан, и все более истончавшийся слой завоевателей — монголов. Старшей признавалась империя Юань, охватывавшая Китай и Монголию — китайцы уничтожили ее в 1368 году. В Иране, Закавказье и Ираке существовало государство потомков Хубилая — ильханов, окончательно распавшееся к 1353 году. Власть потомков Чингиса в среднеазиатском улусе Чагатая все больше вырождалась, пока в 1370 году не перешла в руки ни разу не чингисида — железного хромца, Тимура.