Что в это время происходило в Вандее? «Три славных дня» не произвели большого впечатления на регион, он остался спокойным, хотя некоторые лидеры легитимистов, в том числе Бертье, были убеждены, что вандейцы с энтузиазмом откликнутся на призыв Бурбонов[109]. В то же время после Июльской революции социальная обстановка на Западе была нестабильной. Увеличилось количество небольших банд, обосновавшихся на окраинах населенных пунктов, а также объединившихся в маленькие группы дезертиров. Они могли пойти как по пути разбоя, так и по пути сотрудничества с легитимистами. Однако в целом эти банды наследников великой Шуанерии были слабыми, не имели серьезного вооружения и политического руководства. На второе полугодие 1830 г. число таких бандитов в шести департаментах, восприимчивых к легитимистским идеям, не превышало 600 человек[110].

Однако в декабре 1830 г. правительство объявило об увеличении военного набора: в Вандее — с 613 до 915 человек, в Морбиане — с 872 до 1150, что было весьма ощутимо. Помимо этого, было принято решение отправить в регион две инспекции с целью проверки его состояния и увеличения присутствия армии в неспокойных департаментах. Первую инспекцию проводил Александр Дюма. В то время он уже прославился как автор ряда громких пьес, а с первых дней Июльской монархии принимал активное участие в общественной жизни, выполняя ряд поручений героя трех революций, командующего Национальной гвардией генерала Жильбера де Лафайета. В Мэне-и-Луаре, Нижней Луаре и Вандее Дюма находился с середины августа до 22 сентября и представил весьма обстоятельный отчет о поездке[111]. Дюма подчеркивал специфику этого региона, отмечая, что «ни одна из частей Франции не похожа на Вандею», более того, по его словам, Вандея — это «страна в стране». Справедливо указывая, что термин «Вандея» со времен войны является не географическим, а политическим определением, он писал: «Слово «Вандея», рассматриваемое в политическом контексте, включает в себя очень большой комплекс земель, которые не относятся к нему топографически. Это происходит от того, что название одного департамента стало синонимом войны, ареной которой являлись, на деле, четыре департамента. Коллективным именем «Вандея» именуют департаменты Мэн-и-Луару, Морбиан, Дё-Севр и Вандею»[112]. На страницах своих воспоминаний Дюма привел рапорт о состоянии дел в департаменте, представленный им по возвращении генералу Лафайету. Анализируя социальную структуру Вандеи, писатель выделил пять групп населения: дворянство, духовенство, буржуазию, крестьян и арендаторов-испольщиков. Дворянство, по словам Дюма, было полностью оппозиционно всякой конституционной системе, почти не имело влияния на буржуазию, но зато обладало огромной властью над испольщиками, которые почти все являлись его должниками. В целом власть короля Луи-Филиппа в департаменте была непрочной; по словам Дюма, несмотря на приказ префекта, трехцветное знамя, государственный флаг Июльской монархии, нигде не развевался, и в целом «либеральная пропорция» (то есть пропорция сторонников либерального режима Луи-Филиппа) составляла, на его взгляд, один к пятнадцати. В то же время, отмечал Дюма, духовенство, хоть и разделяло мнение дворянства, не заявило о своей оппозиции, напротив, священники призывали молиться за короля Луи-Филиппа[113]. Его главный вывод таков: Вандея 1830-го не является больше Вандеей 1792-го года, но восстание возможно в двух случаях: если на территории Вандеи окажется герцогиня Беррийская с сыном и если Франция будет в состоянии войны с иностранной державой[114] (собственно, эти доводы приводили и легитимисты, тот же Бертье).

Для того чтобы не допустить повторения восстания, Дюма предложил целую программу мероприятий. Во-первых, было необходимо создать разветвленную дорожную сеть, что открыло бы этот беспокойный регион идеям прогресса. Ведь отсутствие дорог превращало Вандею в замкнутый, изолированный мир, а те дороги, что там существовали, были, по сути, тропами для лошадей: «Эти дороги, или, скорее, проходы, созданные для передвижения животных, представляют собой настоящие лестницы, где могут пройти только маленькие вандейские лошадки. Летом эти дороги живописны, но зимой они непроходимы»[115]. Строительство дорог Дюма трактовал как меру не только экономического, но и политического характера, подчеркивая, что эти дороги должны строить местные рабочие. Это предложение было использовано Луи-Филиппом, развернувшим активное железнодорожное строительство, но до Вандеи железные дороги тогда не дошли.

Во-вторых, по мнению Дюма, несмотря на то что духовенство внешне проявило лояльность к новому режиму, необходимо было направить в Вандею дюжину новых священников, в которых власть была бы уверена и которые бы формировали здоровый моральный климат в департаменте.

В-третьих, надлежало реформировать систему выплаты пенсий и компенсаций за прошлое восстание, до Июльской революции распределяемых преимущественно среди дворянства, и в равных пропорциях распределить их между бывшими вандейскими комбатантами и республиканцами[116].

В-четвертых, нужно было развивать новый класс, посредника между дворянами и испольщиками, класс собственников национальных богатств. По мнению Дюма, присутствие этого слоя размыло бы традиционное политическое разделение и стало бы основой для верности новой династии.

Если принять все эти меры, отмечал Дюма, восстание в Вандее впредь было бы невозможно, а если бы случился малейший бунт, правительство, используя развитую дорожную сеть, тут же бы его изолировало. Да и крестьяне, бывшие солдаты Великой Вандеи, вернулись к своим очагам и хотели мирной жизни[117].

Вторую инспекцию проводил генерал Жан-Максимильен Ламарк, ветеран войн Революции и Империи, умиротворявший Вандею в 1815 г. В своем рапорте он призывал к умеренной политике с уважением прав местного населения. Он писал: «Повсюду я слышу одни и те же слова: «Оставьте в покое нас и наших священников; не налагайте на нас новые налоги; не принуждайте нас любить правительство, и мы не предпримем никаких выпадов против него...» Не надо бередить их раны, надо ограничиться наблюдением над ними и не подвергать их преследованиям. Вандея — это болезнь, и надо попытаться вылечить ее успокоительными средствами»[118]. Однако далеко не все подчиненные Ламарка разделяли такие взгляды. Он оставался на своем посту на Западе до апреля 1831 г. Умер Ламарк от холеры, и его похороны превратились в настоящую республиканскую манифестацию.

Тем временем 27 января 1831 г. Карл Х подписал «Эдинбургский акт», по которому признавал регентство герцогини Беррийской с того самого момента, как она окажется на территории Франции с целью реставрации власти Бурбонов. Герцог Пьер Луи Жан Казимир де Блакас был назначен президентом регентского совета и премьер-министром. С 1831 г. Франция была разделена легитимистами на военные округа.

Дата восстания неоднократно переносилась. Сначала оно было назначено на март 1831 г. Однако планы легитимистов были сорваны властями. 13 февраля 1831 г. в церкви Сен-Жермен л'Осеруа проходила церемония, посвященная 11-й годовщине убийства герцога Беррийского. Сторонниками режима Луи-Филиппа она была воспринята как провокация. Начались погромы и беспорядки, проходившие в последующие два дня. После этих событий правительство отдало приказ арестовать Бертье и других легитимистов, а также перехватило их бумаги в Бретани. Бертье избежал ареста, отправился в Бельгию и оттуда в Англию. 15 марта он был в Бате у герцогини Беррийской, где находились герцог Блакас и маршал Бурмон. Они составили нечто вроде триумвирата, регулярно заседавшего под руководством Марии-Каролины.

Личность маршала Луи Огюста Виктора де Бурмона (1773–1846) весьма показательна. В пятнадцатилетнем возрасте, накануне Революции, он был зачислен во французскую гвардию, через два года эмигрировал. Делал карьеру секретного агента, заговорщика и главы шуанов, в том числе под руководством Кадудаля; в годы Консульства стал двойным агентом на службе Фуше. В 1804 г. отправился в Португалию, в 1808 г. оказался в императорской армии, участвовал в войне с Россией, откуда вернулся бригадным генералом. Примкнул к Людовику XVIII, стал адъютантом маршала Нея, когда тот присоединился к Наполеону, сбежавшему с Эльбы. Во время «Ста дней» Бурмон продолжал колебаться между Наполеоном и Бурбонами (двумя партиями), но в итоге остался в императорской армии и участвовал в битве при Ватерлоо. В 1823 г. принимал участие в экспедиции в Испанию; в 1830 г. командовал алжирской операцией Карла Х, за что получил маршальский жезл. Человек храбрый, хороший тактик, при этом вечный интриган, служивший прежде всего своим интересам, а не интересам дела.

Поначалу возобладала тактика молниеносных действий, которые должны были начаться после высадки принцессы на средиземноморском побережье Франции. Бурмон должен был заниматься военной стороной; Блакас — дипломатической, Бертье возобновил контакты с тайными организациями во Франции и попытался установить единое руководство ими. Была разработана настоящая программа переустройства Франции со следующими разделами: армия, аристократия, палата пэров, администрация, колонии, амнистия[119]. В теории все выглядело очень убедительно: вся страна была охвачена сетью легитимистских организаций, все имена были зашифрованы, как у настоящих заговорщиков, приводились точные цифры. На бумаге это был не только план восстания, но и план переустройства общества. В начале мая Бертье вернулся в Лондон, чтобы там ждать начала операции, теперь запланированной на конец мая — начало июня 1831 г.

Главным спонсором операции был знаменитый банкир Габриэль Уврар, финансист Наполеона. Герцогиня выставила на продажу свои драгоценности и коллекцию картин. У португальского короля она получила займ в 40 тыс. франков. Король Сардинии, Карл-Альберт, Вильгельм I Голландский, герцог Брауншвейгский и другие монархи также оказали ей помощь. Но герцогиня рассчитывала не только на денежную помощь европейских монархов. Она надеялась, что как только она окажется на территории Вандеи, испанцы пересекут Пиренеи, Австрия, Пруссия и Россия перейдут Рейн и сметут режим Луи-Филиппа[120].

Только 17 июня 1831 г. герцогиня Беррийская покинула Бат и должна была направиться в сторону Ниццы, где ее ожидали другие заговорщики. Но в Ниццу она не прибыла; пытаясь запутать агентов Луи-Филиппа, она высадилась в Роттердаме, пересекла Южную Германию и достигла Генуи, где взяла имя герцогини Саганы. Однако французским властям было хорошо известно о ее перемещениях.

Она направилась в Рим, потом провела несколько дней в Турине, где думала привлечь на свою сторону Карла-Альберта, короля Сардинского королевства, а потом направилась в Неаполь к своему брату.

Центром деятельности принцессы стала Масса-ди-Каррара в герцогстве Модена, где она остановилась у герцога Моденского. Сюда ей приходили сотни писем. Легитимисты, зная о ее решимости продолжать борьбу, налегли на перья. Ее звали, в ней нуждались; герцогине повторяли, что только Вандея до сих пор осталась ей верна, и только ей, Вандее, хранившей так много живых воспоминаний, можно было доверить судьбу претендента на престол. Некоторые из этих писем были подписаны Ша-тобрианом, другие — Беррье, писавшим герцогине: «Поспешите приехать, иначе мы начнем восстание без вас...»

Между тем восстание все не начиналось, и Бертье, обескураженный, временно отошел от дел; руководство перешло к Бурмону. Сомнения в лагере легитимистов усиливались. Их главный орган, «La Gazette de France», к концу 1831 г. отказалась от тактики насильственных действий. Тех, кто колебался, прозвали «панкалье» (pancaliers), от вандейского названия сорта капусты без сердцевины[121].

Таяли и надежды на помощь заграницы. Бертье писал герцогине: «Все то, что я узнал от членов дипломатического корпуса в Париже, не вселяет оптимизма... Они хотят надеяться, что нынешнее правительство сможет остановить революционный пыл, они его воспринимают как единственно возможное во Франции... и полагают, что нация поддержит его в случае враждебных действий»[122].

Сами вандейцы тоже были не готовы к восстанию. 24 сентября 1831 г. в Вандее, в замке Ла Фетельер, состоялось собрание, на котором выступил один из лидеров заговорщиков, Шарль-Атаназ де Шаретт, сообщивший о высадке принцессы. Многие вандейские лидеры заявили, что они не готовы действовать и что надо подождать.

Если в январе 1831 г. Бертье рассчитывал на 60 тыс. человек, то спустя некоторое время речь шла уже о 25 тыс. добровольцев. Но это не убавило оптимизма. Графиня Фелиция де Ла Рошжаклен писала, что в первый день, может быть, только треть решится на восстание, но после успехов уже две трети населения будут готовы взяться за оружие, и на третий день, если новости будут благоприятными, поднимется все население[123]. 30 августа 1831 г. герцогиня Беррийская сообщала Бертье о словах графини Ла Рошжаклен, что Вандея готова к восстанию и что промедление смерти подобно[124].

Как видим, легитимисты рассчитывали на эффект «снежного кома» и натиск. Они надеялись, что армия, пусть и реорганизованная Луи-Филиппом и очищенная от сторонников Карла Х, перестроится, когда придет время, как и высшая администрация, префекты и жандармерия. Такая манера мыслить характерна для заговорщиков всех времен. Конспираторы живут в виртуальном мире, принимают желаемое за действительное, не думая о трудностях и рассчитывая исключительно на кинетическую энергию своего предприятия и помощь высших сил.

Конечно, неправильно утверждать, будто легитимисты жили исключительно иллюзиями. Сторонники старшей ветви Бурбонов начали возвращаться в Париж. В крупных городах, например в Лилле, Бордо, Лиможе, Тулузе, Нанте, Руане, действовали легитимистские фракции, часто обладавшие народной поддержкой. В Лиможе легитимисты могли рассчитывать на среду фарфорщиков, в Бордо — на коммерсантов и судовладельцев, связанных с колониальной торговлей. В Лионе и Лилле можно было надеяться на ассоциации взаимопомощи, созданные местной аристократией. В Лионе легитимистское движение существовало в виде респектабельного умеренного консерватизма, готового сотрудничать с любым правительством, поддерживающим общественный порядок. Однако главным оплотом легитимизма были малые города, названные Бальзаком «маленькими провинциальными Сен-Жерменскими предместьями». Они были в Туре, Провансе, в других областях, названия которых Бальзак не удосуживается привести. «В центре главного города одной из наименее значительных префектур Франции», — так начинается его «Музей древностей».

На средиземноморском Юге и в Лангедоке тоже были сторонники Генриха V, и этот легитимизм встречался как в деревнях, так и в городах. Английский исследователь Теодор Зелдин называет легитимизм южных областей, живших своей застарелой враждой, реакционным или контрреволюционным[125]. Марсель в этом плане можно считать образцовым легитимистским городом, поскольку там легитимизм объединял как простой народ, так и негоциантов, промышленников и судовладельцев. Но эти легитимисты были сторонниками законного пути, а не заговора. В 1834 г. в Марселе было избрано 17 депутатов-легитимистов[126]. Именно от этого округа Беррье постоянно выдвигался в парламент, где отстаивал либеральную интерпретацию легитимизма.

Однако в целом, как уже отмечалось, легитимисты были заговорщиками. И в этот раз они сделали ставку на заговор, вошедший в историю как «заговор улицы Прувер». «Замысел романтический; все как в XVI столетии, в эпоху Борджиа, флорентийских Медичи и Медичи парижских — все, за исключением людей», — как отзывался о нем Шатобриан[127]. Заговорщики хотели захватить Тюильри в момент Карнавала, в ночь с 1 на 2 февраля 1832 г. Предполагалось, что после ужина близ церкви Святого Евстахия и рынка, покончив с винами, заговорщики проникнут в галерею Лувра и, проследовав в полночь между двумя рядами шедевров, заколют злодея-узурпатора прямо на балу. Ужин состоялся; однако полиции было заблаговременно известно об этом мероприятии. Во время провозглашения тостов в зал ворвались полицейские и арестовали всех заговорщиков.

Разоблачив «заговор на улице Прувер», правительство пришло к выводу, что легитимисты больше делали ставку на терроризм, нежели на гражданскую войну. Однако в целях предосторожности на Запад были направлены войска, которые должны были успокоить местность. К началу 1832 г. Луи-Филипп уже не так опасался сторонников Генриха V, как республиканцев и особенно холеры[128].

Эта неудача не смутила отважную герцогиню. Наоборот, манера сначала действовать, а потом мыслить очень ей импонировала. Она рассматривала восстание в Вандее как воплощение в жизнь исторического романа, и, как свидетельствует легенда, успела повидалась с Вальтером Скоттом, который умер 21 сентября 1832 г.[129]

7 февраля 1832 г. центральный парижский легитимистский комитет был преобразован во Временное правительство герцогини Беррийской во главе с маршалом Бурмоном. Хотя, скорее, это было не правительство, а сообщество приближенных к герцогине, которое не сыграет особой роли в дальнейших событиях, поскольку военные лидеры на местах, комитеты в департаментах почти всегда игнорировали решения этого органа, предпочитая принимать приказы непосредственно от самой герцогини[130].

Большинство из состава Временного правительства были членами легитимистской фракции в Палате депутатов и Палате пэров. Они присягнули Луи-Филиппу, оказавшись в умеренной и легальной оппозиции. Особо в этом кругу выделялся Беррье, один из редких неаристократов (или, как пишет Брежеон, плебеев), объединившихся вокруг Мадам. В целом их группа разделилась между двумя системами, как это объяснял Бертье. Еще в мае 1831 г. он писал герцогине Беррийской: «В роялистской партии есть такое же разделение, как и в революционной (то есть правящей орлеанистской. — Н. Т.) партии: партии движения и сопротивления[131], или... партия спонтанного действия и больших жертв с надеждой на полную и прочную реставрацию, и партия ожидания, доверия и содействия благоприятным переменам, реставрация с как можно меньшими жертвами»[132].

По мнению Теодора Зелдина, легитимисты были разделены даже не на две, а на три группы, каждая из которых отстаивала свой путь реставрации монархии. Во-первых, существовала группа сторонников насильственных действий, преемников шуанов времен Революции во главе с герцогом де Каром. Во-вторых, существовала легитимистская фракция в парламенте, убежденная в том, что монархию можно восстановить законным путем, участвуя в выборах, лидером которой был Беррье. Кроме того, выделялось левое крыло, «народный легитимизм», тактика которого заключалась в перехвате инициативы у левых и восстановлении монархии путем референдума. Их лидер — аббат Антуан Эжен Женуд (1792–1849), редактор «La Gazette de France»[133].

Между тем в окружении герцогини было много противников этой авантюры, начиная с герцога де Блакаса, последовательно боровшегося против идеи восстания[134].

О том, что ситуация изменилась и Вандея не готова подняться, предупреждал герцогиню и Шатобриан, включенный ею в состав Временного правительства.

В ответ на записку, в которой герцогиня сообщала ему о его назначении, он написал: «Западные и южные департаменты, чье терпение, как нарочно, истощено произволом и насилием, хранят тот верноподданнический дух, который отличал их издревле. Но эта половина Франции никогда не пойдет на заговор в узком смысле слова; они — просто воины запаса. Это превосходный резерв легитимизма, но на роль авангарда они решительно не подходят и никогда не добьются успеха в наступательном бою. Цивилизация ушла слишком далеко вперед, чтобы в наши дни могла разразиться одна из тех грандиозных междоусобных войн, что несли с собой избавление и пагубу в эпохи более набожные, но менее просвещенные»[135].

По мнению Шатобриана, даже самые убежденные легитимисты и самые пылкие крестьяне не были готовы действовать: «Сорок лет невзгод сломили даже самые мужественные души; равнодушие и эгоизм владеют едва ли не всеми умами; всякий хочет затаиться, дабы уберечься от опасности, сохранить накопленное, прозябать в покое... Если бы Генрих V мог перенестись в Тюильри, никого не потревожив, никому не помешав, не ущемив ничьих интересов, Реставрация была бы не за горами; но, если ради воцарения Генриха потребуется не спать хотя бы одну ночь, я не поручусь за благополучный исход дела». Шатобриан советовал герцогине Беррийской воспитывать принца Генриха в современном духе и ждать, пока «гнилой» режим Июльской монархии рухнет сам собой[136].

Шатобриан писал герцогине, что от него будет толк, если только он будет действовать открыто, если герцогиня всенародно объявит его своим доверенным лицом. Но «тайная преданность», — заявил он, — не его стезя. Поэтому он обратился к герцогине с просьбой позволить ему окончить дни в отставке[137].

Шатобриан был прав. Несмотря на все старания легитимистов и ошибки, допущенные некоторыми сторонниками Луи-Филиппа (антирелигиозные манифестации и акты вандализма — уничтожение крестов, статуй, монументов), моральный климат в Вандее после Июльской революции не особенно изменился. Даже если отдельные священники и отказывались присягать новому режиму, вандейцы, обессиленные предыдущими конфликтами, не хотели воевать. Старики почти все умерли. А рапорты легитимистских агентов, в которых герцогине сообщалось, что у «узурпатора» Луи-Филиппа нет будущего, не соответствовали действительности.

25 марта 1832 г. в Массе у герцогини Беррийской состоялось решающее заседание. Бертье выступил против идеи восстания, полагая, что был упущен подходящий момент. Другие советники принцессы, Бурмон, Кергорлай[138], Сен-Прие[139], наоборот, поддержали эту идею. Их позиция возобладала.

Герцогиня все еще надеялась на помощь заграницы. Она рассчитывала, что в то время, когда она окажется в Вандее, испанцы пересекут Пиренеи; Австрия, Пруссия и Россия перейдут Рейн и сметут режим «узурпатора» Луи-Филиппа Орлеанского. Принцесса отправила своих представителей к европейским монархам: в Португалию к дону Мигелу — Симона Дётца, с которым мы еще познакомимся; были отправлены гонцы и в далекую Россию...