Прошло два года. В июле 1830 г. в Париже разразилась революция. Когда двор Карла Х, собравшийся в замке Сен-Клу, был охвачен паникой, именно она, маленькая женщина, которой еще не исполнилось тридцати двух лет, пыталась сопротивляться. Историографы приписывают ей слова, которые она якобы произнесла, падая на колени перед королем: «О, какое это несчастье — быть женщиной!»[86] Она потребовала у Карла Х разрешения идти в Вандею; тот ответил отказом, заявив, что не согласится отправить туда своего внука при подобных обстоятельствах. Тогда герцогиня предложила отправиться с сыном в парижскую Ратушу, надеясь, что народ, увидев маленького принца, растрогается и выступит в защиту его прав. Карл Х отклонил и это предложение. Как писала мадам Адель де Буань, такой поступок мог бы поставить короля в затруднительное положение[87]. Действительно, что бы произошло, если бы герцогиня Беррийская исполнила свое желание направиться в Вандею? Поражение 1832 г. ответило на этот вопрос. Однако Шатобриан впоследствии считал инициативу герцогини Беррийской скорее своевременной. Он писал, что «если бы в эту пору возможно было опросить каждого француза в отдельности, вероятно, большинство отдало бы голос за Генриха V»[88]. Потом герцогиня переоделась в мужской костюм и, вооруженная пистолетами, явилась к Карлу Х, заявив, что намеревается в таком виде предстать перед войсками и призвать их к защите законной власти. Король, находившийся в этот момент с одним из своих приближенных, герцогом де Майе, по словам мадам де Буань, спросил у него: «Как ты ее находишь?» И тот будто бы ответил: «Отвратительно, сир». Однако старый монарх был слишком подавлен, чтобы воспринимать порыв своей невестки всерьез[89]. Герцогиня де Гонто в своих мемуарах приводит другую версию событий: Мария-Каролина пришла к королю в одежде для верховой езды с двумя маленькими пистолетами за поясом и на вопрос свекра, чем вызван такой наряд, ответила: «Это для того, чтобы защитить моих детей, если потребуется». Карл Х лишь ласково похлопал невестку по плечу и улыбнулся[90].
Как уже отмечалось, король отказался от престола в пользу сына Марии-Каролины, своего внука, герцога Бордоского, при регентстве Луи-Филиппа Орлеанского, а 7 августа Палата депутатов предложила герцогу Орлеанскому корону. Тот немедленно провозгласил, что ни он, ни Мария-Каролина не могли быть регентами Генриха V, поскольку лидеры «Трех славных дней» в большинстве своем решительно выступали за то, чтобы избавиться от Бурбонов. К этому добавлялась антипатия, которую Луи-Филипп испытывал по отношению к герцогине Беррийской. Как отмечает французский исследователь Ж.-Ж. Брежеон, Луи-Филипп и прежде не испытывал особой симпатии к племяннице своей супруги, говоря, что у нее была «сумасшедшая и пустая голова». Ее сына, своего конкурента, он воспринимал как ребенка со слабым здоровьем, малообразованного. Уже потом Луи-Филипп отмечал: «При его малейшей колике меня бы заподозрили в том, что я его хотел отравить. И если бы он умер, меня бы в этом обвинили»[91].
Что касается жены Луи-Филиппа, королевы Марии-Амелии, то она в беседе с Шатобрианом в дни Июльской революции заявила: «Господин де Шатобриан, вы плохо знаете мою племянницу: она так легкомысленна... бедняжка Каролина!..»[92] Ее сострадание к «бедняжке Каролине» появится позже, и она сделает все, чтобы гарантировать целостность ее имущества в ссылке[93].
Британский посол сэр Карл Стюарт без согласования с премьер-министром герцогом Артуром Веллингтоном отправил одного из своих подчиненных, полковника Карадоса, к Луи-Филиппу, чтобы просить его позволить оставить герцога Бордоского во Франции. Луи-Филипп согласился, но с единственным условием — без его матери, что было равнозначно отказу.
В результате Карл Х отправился в Великобританию. 16 августа королевская семья поднялась на борт пакетбота «GreatBritain». Этот пароход, совершавший многократные плавания в Америку, по словам герцогини де Гонто, принадлежал одному из братьев Наполеона Бонапарта, у которого королевская семья его зафрахтовала по очень высокой цене. Свита расположилась на пароходе «Charles Carrol». Командовал кораблями прославленный капитан Жюль Дюмон-Дюрвиль[94]. «Great Britain» шел без всяких происшествий, не считая одного эпизода: находившиеся на борту услышали слова одного матроса, который обмолвился, что они держат курс на Святую Елену! Однако паника быстро прошла, когда выяснилось, что речь шла об одном из портов острова Уайт, где нужно было пополнить запас провизии[95].
В Англии Мария-Каролина даже присутствовала на открытии железной дороги между Манчестером и Ливерпулем, состоявшемся в ноябре 1830 г., и мужественно поднялась в вагон поезда: тогда это представлялась делом ужасно рискованным![96] Венценосные изгнанники укрылись в Шотландии, близ Эдинбурга, бывшего местообитания королей. По иронии судьбы, здесь, в замке Холируд, Карл Х, тогда еще граф д'Артуа, уже жил во времена первой эмиграции. Холируд представлял собой средневековую крепость, хранившую воспоминания о драмах Стюартов и основательно перестроенную после пожара, учиненного здесь войсками Оливера Кромвеля. Изгнанникам даже показали комнату, где 9 марта 1565 г. произошло убийство фаворита Марии Стюарт Давида Риччо. Принцессе Беррийской, рожденной под солнцем Неаполя, климат Эдинбурга показался слишком суровым; под именем графини де Рони она устроилась в курортном Бате. Конечно, ей хотелось быть как можно ближе к французскому берегу и как можно дальше от подозрительного короля-свекра. Для Марии-Каролины проще было действовать, чем жаловаться и уповать на Божью помощь. Как писал Александр Дюма, «со времени своего отъезда из Франции герцогиня Беррийская, с хрупким телом, переменчивым настроением, храбрым и благородным сердцем мечтала сыграть роль Марии-Терезии. Вандея была ее Венгрией; и она, смелая женщина, покинула Париж через Рамбуйе, Дрё и Шербур, надеясь вернуться туда через Нант, Тур и Орлеан. Весь ее маленький двор то ли из-за выгоды, то ли из-за близорукости уверял ее, что Франция готова восстать. Даже письма из Вандеи не оставляли никаких сомнений на этот счет»[97].
Легитимисты в душе были заговорщиками. Это являлось следствием долгой традиции, восходившей ко временам Фронды, Революции, эмиграции и борьбы против Наполеона. Для большинства из них политика являлась делом чести, секретных организаций, вооруженных заговоров. Эта манера действовать, а не рассуждать очень нравилась герцогине Беррийской, увидевшей в этом всю ткань исторических романов, служивших ей путеводной политической звездой. Она решила окружить себя людьми, разделявшими ее романтическую страсть к секретным действиям[98].
Самым ярким из этих заговорщиков был, пожалуй, граф Фердинанд де Бертье, сын интенданта Парижа, которого толпа линчевала непосредственно после событий 14 июля 1789 г., ознаменовавших начало Революции. Именно под его влиянием после первоначальной растерянности среди сторонников Карла Х, волны отставок и чистки весьма быстро начинают формироваться нелегальные роялистские структуры[99]. Как и многие другие легитимисты, Бертье отказался присягать Луи-Филиппу, удалился в свое имение и прекратил государственную деятельность. Однако уже в начале сентября он стал инициатором объединения тридцати своих друзей с целью содействия третьей реставрации Бурбонов. В это же время он установил переписку с Карлом Х и герцогиней Беррийской. Карл Х назначил его организатором легитимистских сил во Франции[100]. Переписка Бертье является весьма ценным источником, показывающим, что восстание 1832 г. было не авантюрой взбалмошной герцогини, а продуманной, подготовленной операцией, в которой были задействованы серьезные силы и ресурсы, а также делалась ставка на иностранные державы.
Между тем в течение августа-сентября 1830 г. европейские державы, за исключением регента Португалии, дона Мигела, и герцога Моденского, признали режим короля Луи-Филиппа. Только они и высказались в пользу дела Марии-Кристины. Что касается ее сводного брата Фердинанда II, с 1830 г. являвшегося королем Обеих Сицилий, или ее сводной сестры Марии-Кристины, супруги испанского короля Фердинанда VII, то они не проявили никакого желания поддержать Марию-Каролину. Однако этот остракизм со стороны почти всех дворов Европы не обескуражил герцогиню Беррийскую.
Заговорщики на то и заговорщики, что живут в плену иллюзий. Лидеры организации, сформировав в Париже Центральный совет, ставили перед собой важнейшую задачу: подготовить в нужном духе общественное мнение и склонить его в пользу восстановления старшей ветви Бурбонов. Эта задача решалась благодаря легитимистской прессе, газетам «La Quotidienne» и «La Gazette de France». Однако Бертье особенно настаивал на активных действиях с целью ниспровержения режима Луи-Филиппа, не дожидаясь, пока тот окрепнет. Он считал, что надо выступать без промедления, а со стороны принцев нужны были энергичные и точные действия, способные привлечь на их сторону приверженцев.
25 сентября 1830 г. Бертье представил Карлу Х обстоятельный «Рапорт о возможностях и средствах Реставрации». Отмечая, что во Франции существовали весьма сильные настроения в пользу прихода к власти Генриха V, он сообщал о расколе в роялистском лагере. Если одни настаивали на немедленных действиях, то другие советовали занять выжидательную позицию, полагая, что общественное мнение еще не готово к возвращению легитимной династии. Сторонники этой тактики считали, что надо подождать, когда во Франции начнутся социально-экономические проблемы: тогда роялисты смогут завоевать большинство и легко восстановят трон Бурбонов. Сам Бертье, не занимая ни одну из этих позиций, полагал, что надо действовать, исходя из обстоятельств, и, не теряя драгоценного времени, активно заниматься подготовкой восстания. Бертье был уверен, что легитимисты были в состоянии набрать армию в размере 150 тыс. человек, из которых 60 тыс. под командованием маршала Бурмона должны были совершить марш на Париж. По мнению Бертье, южные и особенно западные департаменты были готовы к восстанию, однако, утверждал он, ничего не получится без помощи иностранных держав: России, Австрии, Пруссии, Нидерландов, Испании, Португалии, Неаполя, которые должны были оказать поддержку деньгами и оружием. Что касается их непосредственного вмешательства во внутренние дела Франции, то, как считал Бертье, оно не должно было вызвать обвинений в том, что Генрих V возвращается во Францию на штыках интервентов, как это было в 1814 и 1815 гг. Он полагал, что Карл Х должен был направить ко дворам великих держав своих дипломатических представителей[101].
Какие методы действий предлагал Бертье? Он выделял три направления: переговоры с обеими палатами парламента; подготовка и проведение восстания внутри страны; иностранное вмешательство в дела Франции. По его мнению, и в Палате депутатов, и в Палате пэров существовали сильные настроения в пользу герцога Бордоского; удачные переговоры могли бы привести к формированию партии в поддержку его признания. Что касается восстания, то, полагал Бертье, западные департаменты поднимутся, как только король со своей армией окажется на Луаре. По его словам, несмотря на то что ситуация в регионе была сложной в силу того, что правительство заменило руководящий состав армии, жители были недовольны политикой Луи-Филиппа и имели на руках оружие. Бертье полагал, что легитимисты могли рассчитывать на восемь департаментов. При этом лидеры движения, такие как Шарль-Атаназ де Шаретт и Огюст де Ла Рошжаклен, должны были оставаться на местах, дабы своим авторитетом укреплять моральный дух населения. Главой предприятия должен быть маршал Луи Бурмон. Однако нужно было приобрести 15–20 тыс. ружей, порох, а также обеспечить армию артиллерией. На это требовалось 15–20 млн франков, и без помощи заграницы было не обойтись[102].
Действия департаментов Юга, по мнению Бертье, можно было воспринимать только как отвлекающий маневр по причине их удаленности от столицы, а также в силу того, что между ними и Парижем располагались территории, на жителей которых вряд ли можно было рассчитывать. Но можно было найти много сторонников в департаментах Вар, части Нижних Альп, Воклюзе и других — всего в 16 департаментах. Также, по мнению Бертье, можно было рассчитывать на города: Экс, Марсель, Тулон, Арль, Тараскон, Авиньон, Ним, Монпелье, Тулузу, Байону и другие. Что касается западных департаментов, то первые операции должны были произойти в Нанте, Анжере и Сомюре; вслед за ними — в Вандее, Бретани и Мэне. В Нанте следовало создать Временное правительство[103].
Внешнее вмешательство в события во Франции Бертье воспринимал как неизбежное. По его словам, европейские монархи не могли спокойно смотреть на ниспровержение легитимного порядка во Франции, поскольку они понимали, что если они не начнут военные действия против Франции, то сами будут атакованы. Бертье полагал, что война могла начаться весной 1831 г. Иностранные войска обязательно должны были занять Париж. В своем манифесте союзным державам надлежало объявить, что они ведут войну против революции, а не против Франции, и что они гарантируют ее территориальную целостность. Строгая дисциплина, уважение к правам человека и собственности, дружественные переговоры со всеми территориями, где развевается белый флаг, — таковы гарантии успеха. При этом восстания в роялистских департаментах должны произойти одновременно с внешним вмешательством и даже несколько ему предшествовать[104].
В тот же день, 25 сентября, Бертье написал письмо герцогине Беррийской, в котором заверил ее, что большинство французов были за возвращение Генриха на трон своих предков, но, чтобы совершить эту «заветную революцию», необходимо проявить политическое искусство при подготовке восстания, а также силу и храбрость в момент действия. Он дал понять, что события развивались с огромной скоростью и роялисты Запада рассчитывали на поддержку Мадам и, более того, надеялись увидеть ее во главе движения. Без этого они ничего не могли предпринять[105]. 4 октября 1830 г. (письмо помечено 4 сентября) герцогиня в ответном письме сообщала, что она готова возглавить движение, подчеркнув, что храбрость и сила никогда ей не изменяли[106].
15 ноября 1830 г. Бертье снова пишет герцогине, настаивая на активизации взаимодействия с иностранными монархами, особенно с императором Николаем I: «Я считаю, что император Николай I по своему опыту, своим личным предпочтениям, по политическому и территориальному положению (России. — Н. Т), должен начать действия с целью восстановления легитимного режима во Франции». Он советовал герцогине наладить контакты с А. Ф. Матушевичем, поверенным в делах России в Великобритании, заменявшим в это время посла князя Х. А. Ливена, а также с генералом А. И. Дибичем (направленным императором Николаем в Вену для зондирования почвы). Дибич, по мнению Бертье, мог бы возглавить командование союзными армиями[107].
С одобрения Карла Х оставшуюся половину года Бертье посвятил подготовке проекта. Он создал «Общество друзей порядка», целью которого было объединение лидеров легитимистов. В общество входили виконт Ф.-Р. де Шатобриан, маршал Виктор, маркиз де Пасторе, Ла Тур-Мобур, герцог Фиц-Джеймс, Гид де Нёвиль, адвокат П. А. Беррье. Личность Пьера Антуана Беррье (1790–1868) заслуживает особого внимания. Сын адвоката, прославившегося защитой маршала Мишеля Нея в 1815 г., сам адвокат, ставший известным прежде всего благодаря своему яркому ораторскому таланту. Уже при жизни его называли одним из самых великих французских ораторов после Мирабо. На протяжении тридцати восьми лет, с 1830 по 1868 гг., он возглавлял значительную группу легитимистов в парламенте.
Помимо этого, Бертье создал «Общество друзей верности» для сбора средств, а также «Общество друзей легитимности», вокруг которого объединялись сторонники легитимистов, готовые примкнуть к движению.
Переписка Бертье с двором в изгнании осенью — зимой 1830–1831 гг. показывает, что он настаивал на скорейших действиях. 16 ноября он писал герцогине: «Прошло более четырех месяцев со времени свержения трона, но до сих пор ничего не произошло»[108].