Мария-Каролина Бурбон родилась 5 ноября 1798 г. в Палермо. Ее отец — король Обеих Сицилий Франциск I, мать — Мария-Клементина Австрийская.
Мать умерла, когда девочке было два года, во время очередных родов, а отец женился на Марии Изабелле Испанской, и у Марии-Каролины было много сводных братьев и сестер.
В 1816 г. король Людовик XVIII попросил руки Марии-Каролины для своего племянника, герцога Беррийского, сына графа д'Артуа. На этот брак возлагали большие надежды: Людовик XVIII был бездетным; у его брата, графа д'Артуа, было два сына. Старший, Луи-Антуан, герцог Ангулемский, был женат на «сироте Тампля» Марии-Терезии, мадам Роаяль, дочери казненных Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Их брак был долгое время бездетным; в рассматриваемое время им было по 40 и 36 лет, то есть они еще могли иметь детей, но оба не имели никакого желания попытаться продолжить род. Поэтому наследник был очень нужен. Герцог Шарль-Фердинанд Беррийский был старше Марии-Каролины на двадцать лет, и, когда он ее впервые увидел, в 1800 г., будучи в Палермо, малышке было всего два годика. Когда же, по окончании Наполеоновских войн, ему стали подыскивать невесту, оказалось, что выбор не так и богат. В свое время в качестве невесты фигурировала дочь императора Павла I Анна Павловна, и русский посол в Париже корсиканец граф Шарль-Андре Поццо ди Борго (1764–1842), кровный враг Наполеона Бонапарта и сторонник русско-французского сближения, очень желал этого брака. Но Людовик XVIII эту идею отклонил, сославшись на то, что династия Романовых не очень древняя, а мать будущего короля Франции не могла быть православной. В итоге остановились на неаполитанских Бурбонах, и знаменитый дипломат Шарль-Морис Талейран, возглавлявший тогда правительство и являвшийся противником русского брака, предложил кандидатуру Марии-Каролины. Как писала мадам Адель де Буань, «неаполитанская принцесса, урожденная Бурбон, принадлежавшая к маленькому двору и не получившая никакого образования, между тем имела все фамильные права»[57]. Отметим, что мадам де Буань явно не симпатизировала Марии-Каролине; ее даже называли «сердечным врагом» принцессы.
Шарль-Фердинанд был весьма любвеобильным. Еще в 1797 г. в Англии он познакомился с очаровательной Эми Браун, ставшей его первой большой любовью, плодом которой были две дочки. Приехав в Париж после возвращения на трон Бурбонов, он продолжил покорять женские сердца, одержав победу над танцовщицей Оперы Виржини Орей, «красивой, как ангел, и глупой, как гусыня», если верить высказыванию герцогини д'Абрантес. Потом он вернулся в Лондон и привез свою маленькую семью в Париж, разместив ее в особняке, окруженном большим садом. Так и протекали его дни: между Эми, которую герцог навещал почти каждый день, Виржини, вскоре подарившей ему сына, а также другими возлюбленными, преимущественно актрисами.
Официальное знакомство будущих супругов состоялось 15 мая 1816 г. в лесу Фонтенбло. Герцог понравился Марии-Каролине; она его нашла привлекательнее, нежели на портрете, присланном ей в Неаполь. Вечером Шарль покинул Фонтенбло: по обычаю, он не мог ночевать под одной крышей с невестой[58].
После свадьбы, состоявшейся спустя два дня в соборе Парижской Богоматери, герцог Беррийский не оставил своих холостяцких привычек. Хотя он обожал жену, она была для него всего лишь «лучшей из любовниц», как говорил Людовик XVIII. Его пассии были по-прежнему многочисленны. Это Луиза Баре, от которой родилась девочка, Каролина; Эми Браун, сохранявшая место в сердце герцога, регулярно навещавшего своих дочерей. «Принц оставил свою печать во многих домах», — много лет спустя с иронией говорила герцогиня[59].
Мария-Каролина поначалу очень переживала из-за этого; Шарль был ее мужем, ее возлюбленным, ее Пигмалионом, и она хотела быть для него единственной. Она плакала и устраивала сцены. Тогда решили обратиться к посреднику; им стал неаполитанский посланник в Париже. Дипломат выполнил миссию успешно, о чем поведала в своих воспоминаниях мадам Адель де Буань: «Он рассказывал, так смешно жестикулируя, что можно было умереть со смеху... что все мужчины имеют любовниц, что их жены знают об этом и совершенно этим удовлетворены и что она не должна протестовать против общепринятого положения вещей.» Тогда принцесса спросила: «И у герцога Орлеанского то же самое?» — «Несомненно, мадам». — «И моя тетя знает об этом?» — «Конечно, мадам! Мадам герцогиня Орлеанская слишком мудрая, чтобы вдаваться в формальности!»[60] Хотя Луи-Филипп вошел в историю, помимо прочего, как король, у которого не было любовниц и который был очень привязан к семье.
Потом принцесса привыкла и искренне любила мужа, с которым, несмотря на разницу в возрасте, они были очень похожи, и брак можно было назвать успешным. В их пристрастиях и характерах было много общего. Их сближал вкус к удовольствиям, любовь к искусству, лошадям и охоте, у них было сходное чувство юмора, непринужденность языка, естественность, простота, полное отсутствие претенциозности. Качества, может быть, не совсем королевские, но вполне подходящие для счастливой жизни...
Мария-Каролина была очень невысокой, всего лишь метр пятьдесят, но была хорошо сложена; со светло-голубыми, немного раскосыми глазами (злые языки утверждали, будто у нее один глаз смотрел на запад, другой — на восток), с очень светлыми волосами, большим ртом, красивыми руками. Умная, с хорошо развитым воображением. Но в ней было больше чувственности, нежели рассудительности, хотя Орлеаны говорили о «расторопности бедняжки Каролины». Она была увлечена романами Вальтера Скотта; любила интригу, но была очень доверчива. Очень щедрая, она тратила без счета, и про нее говорили, что она умрет на паперти. В целом же на нее смотрели как на большого ребенка, жертву страстей, нервную девушку, дитя неуравновешенных родителей.
21 сентября 1819 г. от этого брака родилась девочка, Луиза Мария Терезия. Ожидая ударов пушки, возвещавших об этом радостном событии, старший сын герцога Орлеанского, маленький герцог Шартрский (после того как Луи-Филипп станет королем, к нему перейдет титул герцога Орлеанского), и еще не зная, мальчик это или девочка, будто бы сказал: «Только что родилась или моя жена, или мой король!»[61] Поскольку до этого две беременности герцогини оканчивались выкидышами, это породило сплетни, будто она не способна родить здорового ребенка, и при дворе распространились слухи, что девочка — глухая. Король Людовик XVIII решил это проверить: он приказал принести новорожденную в Тюильри, распорядившись, чтобы ударили в барабаны рядом с его кабинетом. Ко всеобщей радости, малышка буквально подпрыгнула от такой неожиданности![62]
Зимой следующего года Марию-Каролину ожидало страшное несчастье. Она вообще не выносила парижскую зиму. Выросшая под солнцем Неаполя и Палермо, за три года она так и не привыкла к влажности, туманам, бесконечно-серым дням, необходимости носить декольтированные наряды при жутком холоде. Когда было очень холодно, она покупала на свои деньги дрова с целью распределить их среди бедняков по двенадцати округам Парижа. Ей казалось, что дрова — это самое ценное для них зимой.
В феврале она узнала, что снова ждет ребенка, и врачи запретили ей ездить в карете, подниматься и спускаться по лестнице. Это означало, что не видать ей отныне ни балов, ни приемов, ни охоты. Из развлечений оставалось только лото в Тюильри с вечно печальной герцогиней Ангулемской. Мария-Каролина переживала, что двор будет шептаться, кого она ждет, девочку или мальчика, и очень боялась, что снова родится дочка. Между тем в Париже, как и по всей Европе, это было время веселого Карнавала, предшествующего Великому посту. Но уже на балу в Елисейском дворце 29 января Шарль запретил Марии-Каролине танцевать столь любимый ею вальс[63].
Между тем герцогу Беррийскому было не до балов и Карнавала. Дело в том, что ему начали поступать письма с угрозами, а однажды в Большой галерее Елисейского дворца без всякой видимой причины упало и разбилось на мелкие кусочки зеркало, в чем сразу увидели дурное предзнаменование.
Поэтому, опасаясь не только за здоровье жены, но и за собственную жизнь, Шарль избегал посещать большие и шумные балы. Однако вечера без гостей казались слишком долгими двум столь темпераментным натурам. Но ведь была Опера! Тогдашняя парижская Опера была маленьким театром, располагавшимся напротив Библиотеки Ришельё, на месте нынешнего сквера Рамё. У супругов был свой вход в театр, и они могли прийти на спектакль и уйти с него незамеченными. Особенно хотелось посетить Оперу Шарлю, ведь 13 февраля, а это было «жирное воскресенье», там танцевала его подруга Виржини Орей. Как пишет французская исследовательница Лор Ильрен, между ними было принято следующее правило: если она ему подаст условный знак со сцены, то он сможет навестить ее после спектакля.
В антракте они нанесли визит своим кузенам Ор-леанам, находившимся в соседней ложе; а в самом начале второго акта, как пишет Л. Ильрен, Виржини со сцены подала знак, и Шарль поспешил проводить Марию-Каролину, якобы заботясь о том, что ей пора спать. Герцогиня де Гонто, гувернантка дочери Марии-Каролины, в своих воспоминаниях писала, что герцогиня, почувствовав усталость, сама попросила отправить ее домой, не дожидаясь окончания балета. Но мадам Гонто эту трагическую историю изложила со слов самой герцогини Беррийской[64].
Ровно в одиннадцать вечера быстрым шагом герцог Беррийский вышел из театра, чтобы проводить супругу. Как внимательный муж, он помог Марии-Каролине подняться в карету. Он вышел из театра без пальто; его сопровождали граф де Менар[65]и адъютант Шуазёль. Повернувшись от кареты и уже намереваясь вернуться в театр, Шарль не заметил тень, переметнувшуюся от стены в его сторону, и тут же получил удар кинжалом в грудь. По словам мадам де Гонто, он сумел вытащить орудие убийства из раны и протянул Менару с криком: «Меня убили! Этот кинжал вошел мне прямо в сердце!»[66] Мария-Каролина из кареты услышала этот ужасный крик и тут же бросилась к мужу. Убийцу быстро задержали, им оказался шорник Луи Лувель. Он попал в руки мальчишки, служащего кафе, которое снабжало Оперу лимонадом: французы пили этот освежающий напиток даже зимой.
Раненого герцога перенесли в театр, в вестибюль перед его ложей, а потом переместили в маленький салон, расположенный за нею. Вскоре туда прибыли герцог и герцогиня Орлеанские, герцог и герцогиня Ангулемские, герцог Бурбон[67], отец герцога Беррийского граф д'Артуа, а также священник, епископ Шартрский, которого настойчиво звал умирающий. Все это время в зале играла музыка[68]. Потом прибыла герцогиня де Гонто с дочерью герцога и герцогини, а затем умирающий попросил жену, чтобы она позволила прийти дочерям Эми Браун. Мария-Каролина, как писала мадам де Гонто, якобы сказала: «Пусть они придут! Я хочу вам доказать, что не оставлю их!», а когда девочек привели, пообещала Шарлю быть для них матерью. Уже начало светать, когда в театр прибыл Людовик XVIII; глава правительства Эли Деказ, опасаясь покушений, всячески задерживал отъезд короля из Тюильри. Королю Мария-Каролина сказала, что решила удочерить девочек, и он тут же заявил, что делает их графинями[69]. Все это время несчастная принцесса держалась очень мужественно, и только во дворце дала волю слезам, выразив свое горе так, как это умеют делать итальянки...
Тело герцога Беррийского было перенесено в Лувр, и там в течение целой недели власти и парижане могли с ним проститься. Это был единственный «дивертисмент», разрешенный в городе, все спектакли были отменены. Сад Тюильри, обычно открытый для публики, был закрыт. Лувель был гильотинирован на Гревской площади 6 июня 1820 г.
В ночь с 28 на 29 сентября Мария-Каролина родила мальчика. Как и положено в королевских семьях, при свидетелях: ими король назначил маршала герцога де Куани и маршала герцога д'Альбуфера[70]. Имя ребенку выбрали заранее: Генрих Богоданный, герцог Бордоский. Имя — в честь короля Генриха IV, родоначальника династии Бурбонов. Дело в том, что в годы Реставрации активно развивалась легенда о «добром короле Анри». Король Людовик XVIII, придя поздравить Марию-Каролину с рождением ребенка, взял его на руки и сказал: «Это — для мня!»; потом подошел к герцогине, протянул ей бриллиантовый букетик и произнес: «А это — для вас». А ребенку, как в свое время новорожденному Генриху Бурбону, омочил губы вином, произведенным из винограда сорта «Юрансон». Потом король показал новорожденного герцога Бордоского толпе парижан, собравшейся под окнами Марии-Каролины в саду Тюильри[71]. Этот светловолосый малыш, который будто бы стал прототипом Маленького принца Антуана де Сент-Экзюпери, должен был восстановить престиж монархии Бурбонов, что было не под силу самому Людовику XVIII.
Мария-Каролина стойко выдержала клевету, распространяемую сторонниками младшей ветви династии (они утверждали, что это не ребенок герцога Беррийского). Как писала герцогиня де Гонто, герцог Орлеанский, явившийся посмотреть на новорожденного, тут же спросил герцога д'Альбуфера: «Вы уверены, что это ребенок герцогини Беррийской?»[72] Дело в том, что герцог Орлеанский, как лицо очень заинтересованное (он ведь тоже был претендентом на трон), среди прочих «высоких» гостей должен был присутствовать при рождении ребенка. Граф д'Артуа просил герцога Орлеанского прибыть в Пале-Роаяль, но герцогиня родила чуть раньше предполагавшегося срока, и князю Жюлю де Полиньяку только и оставалось, что сообщить герцогу Орлеанскому о счастливом событии. Поэтому герцог Орлеанский и его супруга Мария-Амелия были в полной уверенности, что их обвели вокруг пальца, и все это было инсценировкой[73].
Как бы то ни было, оба этих события, гибель мужа и рождение сына, сделали Марию-Каролину самой популярной в королевской семье. Она притягивала к себе людей, в отличие от бессильного Людовика KVIII и его брата, графа д'Артуа, купавшегося в собственном величии и формировавшего вокруг себя маленький кружок конспираторов; в отличие от герцогини Марии-Терезии Ангулемской, холодность которой отталкивала от нее даже ее самых страстных сторонников. Мария-Каролина была матерью «чудесного ребенка»[74], на которого возлагали надежды легитимисты; ее сравнивали с Девой Марией, а общественное мнение создало вокруг нее ореол славы.
Как отмечал советский исследователь Л. Гроссман, «по всей ее маленькой фигуре была разлита раздражающая чувственность южанки и какая-то капризная страстность, кружившая головы всем придворным ее свиты. Не даром Шатобриан назвал ее впоследствии итальянской канатной плясуньей»[75].
В 1824 г. умер король Людовик XVIII и на престол взошел его брат и свекор Марии Каролины Карл Х. Герцогиня Беррийская настояла, чтобы к ней перешел титул Madame (хотя так по традиции при Старом порядке именовали жену старшего брата короля). Не чувствуя себя уютно в Тюильри, с трудом вынося придворный этикет, она создала свой двор, окружив себя молодыми и жизнерадостными людьми: кутюрье, художниками, владельцами модных бутиков; покровительствовала моде и театру, сама была очень музыкальна. Еженедельник «La Mode», основанный Эмилем де Жирарденом в 1829 г., выходил под ее патронажем[76]. Герцогиня содействовала созданию нового театра — «Жимназ драматик» (1820), или Театра Мадам, как его называли, где ставили комедии-водевили в стиле скорее либерально-буржуазном, нежели консервативно-дворянском. Еще она любила балы, устраиваемые в Пале-Роаяль ее тетей Марией-Амелией Орлеанской, с которой она была очень дружна в детстве, до замужества Марии-Амелии и ее отъезда во Францию. Она любила балы-маскарады, и на балу 1829 г. предстала в образе Марии Стюарт; устраивала уличные спектакли и сельские праздники. Каждый год она организовывала такой сельский праздник в честь святого Генриха в своем рамке Рони.
Принцесса очень любила этот замок, подаренный ей герцогом Беррийским в 1818 г. Эта бывшая резиденция герцога де Сюлли была расположена в Рони-сюр-Сен, на левом берегу Сены, по дороге из Парижа в Руан. В память о покойном муже Мария-Каролина создала там богадельню и часовню. Она привела в порядок парк и замок, расширила его, чтобы там можно было принимать многочисленных гостей, собрала прекрасную коллекцию произведений искусства, а также библиотеку, насчитывавшую 8 тыс. книг[77].
Принцесса обожала Нормандию и каждое лето ездила в Дьепп, привлекая своей простотой местных жителей и вводя среди аристократов моду на морские купания. Как писала мадам де Буань, Мария-Каролина «всегда была очень смелой. Она любила и искала опасности, часто доходя в этом до безрассудства». Она совершала морские прогулки, предпочитая шторм, грозивший смыть моряков с палуб, выбирала самых необузданных лошадей, самые сложные дороги, — в общем, любила все те препятствия, которые обычно женщинам свойственно избегать[78]. Герцогиня прекрасно держалась в седле, стреляла из ружья, фехтовала в мужском костюме, мастерски владела пистолетом. Она знала толк в лошадях и любила появляться в сопровождении крупных борзых, легавых или шотландских овчарок[79]. В Рони она любила охотиться в компании своей подруги графини Фелиции де Ла Рошжаклен, которая станет ее единомышленницей в 1832 г. во время восстания[80].
Можно сказать, что и в Рони, и в Дьеппе она вводила в моду свой собственный стиль, не совпадавший с традиционными представлениями об образе и стиле жизни королевской семьи. Мария-Каролина была не совсем обычной, «хрестоматийной» принцессой. Как писала мадам де Буань, которая, как мы помним, очень неоднозначно относилась к Марии-Каролине, «плохо понимая обязанности, налагаемые на нее ее высоким статусом, она никогда не задумывалась о том, какая это тяжелая профессия — быть принцессой в девятнадцатом веке, и извлекала из своего положения только развлечения и удовольствия»[81]. Представляется, что мадам де Буань была не совсем справедлива к герцогине. То, что Мария-Каролина прекрасно понимала свои обязанности, подтверждает ее путешествие в Вандею, совершенное в 1828 г. Бурбоны направились туда с целью загладить свой грех перед жителями департамента.
И Людовик XVIII, и Карл Х знали об изменениях в поведении жителей Запада. Они знали о жестких упреках, адресованных им Вандеей и эмигрантами, в том, что они не пришли им на помощь. Чтобы заставить вандейцев забыть эту ошибку, принцы дома Бурбонов решили посетить регион. Однако цель не была достигнута: они прибыли в Вандею, не обретя славы, а тень недоверия так и осталась на челе династии. Первым был герцог Бурбон, находившийся в эмиграции при герцоге д'Артуа, который в начале Ста дней, вместо того чтобы сражаться с Наполеоном, обратился в бегство. Он вернулся в Вандею в первые месяцы второй Реставрации и пришелся не по душе местным жителям, в том числе и потому, что был глуховат. Кроме того, испортило впечатление о нем неприятное совпадение: в день его прибытия в Нант туда вошли пруссаки.
Несколько месяцев спустя прибыл герцог Ангулемский. Но и его визит оказался безуспешным. Он не сделал ни одного широкого жеста, не произнес ни одного доброго слова, а только призвал платить налоги и забыть прошлое. Это не могло понравиться ни бывшим комбатантам, ни их детям, гордившимся подвигами своих отцов, воспоминания о которых свято хранились в семьях. Принца прозвали «торговцем забвением».
Посетила эти места и герцогиня Мария-Терезия Ангулемская. «Прославленная страдалица», как ее назвал Шатобриан, она навсегда осталась в прошлом. Даже лицо ее всегда сохраняло трагическое выражение. 18 сентября 1823 г. она прибыла в Бурбон-Вандею. Толпа ее приветствовала криками «Ура!», однако герцогиню, казалось, ничто не радовало, и она оставалась абсолютно безучастной к происходившему. Она так и не нашла нужных слов и с ледяным молчанием прошла сквозь удивленную толпу[82].
Из всех вояжей только один имел результат — путешествие герцогини Беррийской[83]. Удивительно, что оно подействовало не столько на жителей региона, сколько на саму путешественницу. 20 июня 1828 г. принцесса прибыла в Сомюр, на следующий день была в Анжере, потом отправилась в Бретань, посетила Нант. Именно тогда в ее душе зародилось стойкое ощущение, что вандейцы готовы, как и в 1793 г., с оружием в руках защищать дело Бурбонов. Окруженная толпой, опьяненная энтузиазмом жителей и возгласами «Ура!», она в ответ кричала: «Мои друзья, если новые несчастья вновь потрясут нашу прекрасную родину, это среди вас я буду искать убежища! Вместе с вами я завоюю трон для моего сына!»[84] Она поверила, что увидела воспрянувшую духом Вандею, не заметив, что люди, с которыми она встречалась, были стариками. Она слышала шум канонады и мушкетов, воинственные речи, но не понимала, что все это было по большому счету парадными декорациями[85]. Для нее Вандея 1828 г. ассоциировалась с Вандеей 1793 г., а ее политическую эволюцию она признавать отказывалась.