Сразу после ареста герцогини в Нанте в правительстве колебались, отправить ее в тюрьму или позволить уехать за границу. По словам мадам де Буань, только Франсуа Гизо, занимавший тогда пост министра народного просвещения, выступал за то, чтобы отправить Марию-Каролину в Триест. Однако остальные члены кабинета высказались за ее заключение в замок Блай[236].
15 ноября, глубокой ночью, королевская шхуна «la Capricieuse», перевозившая герцогиню Беррийскую и двух ее последних спутников, Менара и мадемуазель де Керсабьек, бросила якорь в Жиронде, в порту маленького городка Блай. В цитадель, построенную по распоряжению маркиза де Вобана, принцессу и заточили, а жители городка смогли прочитать объявление, вывешенное на здании муниципалитета по приказу супрефекта:
«Жители Блая,
Начиная с сегодняшнего дня, в той самой цитадели, на которой в 1814 году развевался трехцветный флаг, будет скрыта последняя надежда монархии, бессильная и заключенная под стражу. Благодаря этому великому событию сила и долговечность закона и порядка революции получили великолепное подтверждение...»
По словам Жюльетты Бенцони, описавшей пребывание герцогини в замке в своем романе, «красивый отрывок из официальной речи, от которого веяло напыщенным революционным стилем, очевидно, был нужен для того, чтобы вызвать священный ужас у обывателей и рыбаков перед тем ужасным чудовищем, что собирались посадить в клетку за толстые стены крепости, составлявшей гордость жирондского порта. Еще немного, и вошедший в раж супрефект призвал бы увести женщин и детей и заколотить дома, стоявшие на пути конвоиров «последней надежды монархии»[237].
На самом деле, к несчастью для властей Блая, горожане слишком хорошо знали заключенную, заезжавшую в их городок четыре года назад во время путешествия по западу и юго-западу Франции, и сохранили наилучшие воспоминания об этой молодой женщине, любезной и непосредственной, не кичившейся своими званиями и завоевывавшей сердца людей с непринужденной легкостью.
Новость о заключении герцогини вызвала большую дискуссию в обществе; даже сторонники Луи-Филиппа утверждали, что держать ее в крепости — опасно для имиджа властей. Та же мадам де Буань писала, что амнистия герцогини Беррийской и ее депортация в Богемию поставили бы трон Луи-Филиппа на более крепкую почву[238]. В Палату депутатов поступило множество петиций. В одних требовалось, чтобы герцогиня, как частное лицо, отвечала по строгости закона за стремление нарушить общественный порядок. В других раздавались призывы руководствоваться законом о ссылке, принятом в 1830 г. в отношении старшей ветви Бурбонов. Этой позиции придерживалось и правительство, желавшее выслать герцогиню за рубеж, однако левые депутаты настаивали на судебном процессе[239].
Ф. Р. Шатобриан активно выступил в защиту герцогини; он пытался добиться разрешения навестить ее в тюрьме, однако ему было отказано. Потом он написал герцогине письмо, в котором предлагал выступить ее защитником и назначить совет, составленный из него и предложенных им помощников[240]. Однако в этом ему тоже было отказано, и тогда он опубликовал брошюру под названием «Записка о пленении госпожи герцогини Беррийской». Шатобриан настаивал, что герцогиня всего лишь защищала легитимные интересы своего сына: «Как мать, Мадам должна была исполнить свой долг. Она могла повторить слова Марии-Антуанетты, сказанные ею перед трибуналом: «Я призываю всех матерей в свидетели!» Какая мать откажется защищать права своего сына? Какая мать не сделает все, чтобы его спасти? Какая мать не готова пожертвовать своим спокойствием и своей жизнью, особенно если этого ребенка лишили отца?» Шатобриан подчеркивал правомочность действий герцогини, которая лишь защищала принципы легитимизма: «Вы не можете требовать, чтобы мать Генриха V признала ваше правительство легитимным, чтобы она признала, что вы правильно сделали, отобрав корону у ее сына»[241].
Шатобриан весьма аргументированно оправдывал действия герцогини Беррийской, ведя воображаемый диалог с «адвокатом враждебной партии», то есть с представителем орлеанистской власти. Он выступал против обвинений в адрес Марии-Каролины в том, что она развязала гражданскую войну. По его словам, война была порождением «выборной монархии, а не монархии наследственной». Иными словами, восстание в Вандее явилось следствием нелегитимной Июльской революции, а в Вандее «больше крови пролилось до, нежели после прибытия туда принцессы». Герцогиня, по словам Шатобриана, вовсе не призывала к гражданской войне, она действовала как регентша, исходя из права суверенитета и Хартии 1814 г., в то время как Луи-Филипп, не веривший в Хартию 1814 г., поднял войска в силу Хартии 1830 г. «Вы не признаете Хартию 1814 г., Мадам не признает Хартию 1830 г.» Действия герцогини Шатобриан интерпретировал как «мятеж против мятежа». Кроме того, оправдывая действия герцогини, Шатобриан подчеркивал, что она лишь защищала принципы легитимизма и что в ее глазах правительство Луи-Филиппа являлось узурпаторским: «Вы не можете требовать, чтобы мать Генриха V признала ваше правительство легитимным, чтобы она согласилась, что вы правильно сделали, отобрав корону у ее сына». Поэтому, продолжает Шатобриан, если не существует права, значит нет и нарушения закона: «Это то же самое, что называть гражданской войной ситуацию, когда собственник вернулся в свой дом, который ему предстоит отвоевывать»[242].
В целом это работа не только о герцогине Беррийской, но о легитимизме как таковом: «Говорят, что легитимизм — это устаревшая догма, в которую никто не верит, что это система, не приспособленная к духу и нравам своего времени. Говорят, что страсти в обществе успокоились и что не стоит больше потрясать государство подобными химерами, что невозможно вернуться к прошлому, что требование власти для старшей ветви Бурбонов не соответствует ни развитию человеческого разума, ни нашему веку, что не следует бросаться в романтическую авантюру, которая больше не воодушевляет позитивистские умы». Отсюда Шатобриан сделал вывод: если легитимизм — это анахронизм, то «зачем говорить о трибунале, процессе и преследовании? Не судят роман и идею»[243].
Кроме того, по мнению Шатобриана, процесс против герцогини Беррийской, точнее, против матери Генриха V, «только подвергнет риску равновесие и станет угрозой общественному спокойствию»[244]. По его мнению, достаточно было выслать герцогиню за границу: «Коль вы принимаете причину философски, разрешите вопрос в философской манере»[245].
Каков же итог рассуждений Шатобриана? «Компетентный трибунал для матери Генриха V — это Франция, Европа и будущее. Только перед этим судом она может заявить о причинах, побудивших ее прийти на поля Вандеи». И заканчивает патетически: «Прославленная узница замка Блай! Пусть же ваше героическое присутствие на земле, знающей, что такое героизм, подвигнет всю Францию повторить вам то, что мне позволяет сказать моя политическая независимость: «Сударыня, ваш сын — мой король!»»[246] На эту брошюру 9 января 1833 г. был наложен арест, а поскольку некоторые газеты повторили фразу «Сударыня, ваш сын — мой король», чем навлекли на себя судебные преследования, Шатобриан тоже оказался среди обвиняемых.
Несколько месяцев спустя после нахождения герцогини в замке ее охрана заметила, что талия Марии-Каролины постепенно начала округляться. Вызванные доктора констатировали невероятную вещь: принцесса была беременна!
Шатобриан, знавший уже об этом, особенно настаивал, что именно по этой причине герцогиня должна была быть немедленно освобождена: «И эта женщина, совершившая столько подвигов, героически укрывавшаяся в Вандее, жившая на ферме, прятавшаяся в замках... и она станет матерью в тюрьме? Какое преступление!»[247]
Однако эффект от брошюры был смазан: в тот же день, что появилась работа Шатобриана, 26 февраля, в правительственной газете «Le Moniteur universel» была опубликована декларация герцогини от 22 февраля. В ней сообщалось о том, что в Италии Мария-Каролина тайно вышла замуж за своего друга детства графа Эктора Луккези-Палли из княжеского рода Кампо-Франко и что это его ребенок. Граф служил на дипломатическом поприще в Гааге и часто навещал Марию-Каролину в Массе. Эти слова были встречены с большим сомнением. Роялисты, ничего не знавшие о беременности принцессы, уже несколько недель опровергали слухи об этом, а Карл Х этой новости вовсе не поверил. Он потребовал так называемого мужа к себе. Равным образом он требовал доказательства заключения брака в указанное герцогиней время. Нужный документ нашли: мадам Кайла (урожденная Талон), приближенная Марии-Каролины, отправилась в Италию, где, как сообщала мадам де Буань, было сфабриковано свидетельство о браке, заключенном якобы в одной деревушке в герцогстве Тосканском. Хотя, по словам мадам де Буань, все прекрасно знали, что в этот момент Луккези-Палли был в Голландии. Однако Карл Х удовлетворился этим: то ли он не знал об этом, то ли предпочел проигнорировать[248]...
Не верил в это тайное замужество и Шатобриан, писавший в «Замогильных записках»: «Madame не пожелала отрицать свое замужество ради сохранения своего политического влияния.» Он считал, что это была вынужденная мера, дабы сохранить честь и как можно скорее освободиться из заключения: «Благодаря своему признанию Madame ускользнула из своей темницы: орлица, как и орел, рвется к свободе и солнцу»[249].
Правительство Луи-Филиппа могло замять скандал, но оно и пальцем не пошевелило. Наоборот, нужно было дать этой новости, осмеивавшей Бурбонов, как можно более широкий общественный резонанс. Нужно было застыдить храброго «Малыша Пьера», ведь чем больше грязи на его репутации, тем лучше! Мадам де Буань очень едко описала деликатное положение Марии-Каролины: «Я полагаю, что она не понимала важности своего падения. Она не воспринимала всерьез нравственную чистоту; это не была ее первая тайная беременность. Она полагала, что на принцесс не распространяются общие нормы, и нисколько не думала, что этот инцидент мог серьезно повлиять на ее политическое положение»[250].
Тем временем Шатобриан, сам не веривший в тайный брак герцогини, направился хлопотать за нее к Карлу Х, в Прагу, в Градчановский замок. Там были и дети Марии-Каролины. Карл Х, несмотря на то что согласился с браком невестки, отныне именовал ее исключительно «мадам Луккези». Между тем Мария-Каролина намеревалась сохранить свое имя и титул, а также претензии на регентство. В беседе с королем Шатобриан сказал ему: «Тайные браки не лишают принцесс их прав, тому есть немало примеров. Госпожа герцогиня Беррийская просит сохранить за ней титул французской принцессы, позволить ей остаться регентшей и опекуншей сына. Когда она получит свободу, она намеревается приехать в Прагу, дабы обнять своих детей и поклониться вашему величеству»[251].
Ответ короля, по словам Шатобриана, был суров; он назвал действия своей невестки «глупостями» и «безумными затеями», на что Шатобриан парировал: «Не всякому дано делать глупости такого рода: Генрих IV, подобно госпоже герцогине, сражался за свои права, зачастую, как и она, не имея довольно силы». И он продолжил: «Вы не хотите, чтобы госпожа герцогиня Беррийская оставалась французской принцессой: она останется ею вопреки вашей воле; весь мир всегда будет звать ее герцогиня Беррийская, героическая мать Генриха V; ее неустрашимость и страдания перевешивают все; вы не можете встать на сторону ее врагов; вы не можете, уподобившись герцогу Орлеанскому, желать погибели сразу и детям, и матери: ужели вам так трудно простить женщине ее славу?»
Ответ короля был таков: «...пусть госпожа герцогиня Беррийская отправится в Палермо, пусть, не таясь, поселится там со своим супругом, тогда детям скажут, что мать их вышла замуж, и она приедет их обнять»[252].
Шатобриан имел возможность пообщаться с детьми герцогини. Он так описывал сына Марии-Каролины: «Генрих худ, ловок, хорошо сложен, светловолос, голубоглаз; в левом глазу у него сверкает искорка, что придает ему сходство с матерью. Движения у него резкие, он смело вступает в разговор, не скрывает любопытства и задает много вопросов; в нем нет ни капли того педантизма, который приписывают ему газетчики; это настоящий двенадцатилетний мальчик, как все мальчики этих лет»[253]. Потом дети попросили Шатобриана устроить им урок истории и спросить у них, что происходило в таком-то году. Знания детей поразили Шатобриана. Mademoiselle, дочь герцогини, блестяще ответила на вопрос о том, что происходило в 1001 году: «Королем Франции был Робер, папой римским — Григорий V, византийским императором — Василий III.» — «А императором Священной Римской империи — Оттон III, — закричал Генрих, чтобы не отстать от сестры, и продолжил: — в Испании правил Веремонд II». Mademoiselle перебила: «А в Англии — Этельред». — «Нет, возразил брат, — там был Эдмунд Железное Ребро». Права была Mademoiselle; Генрих ошибся на несколько лет в пользу своего любимца по прозвищу Железное Ребро, но все равно успехи детей поражали воображение.
«А мой знаменитый год?» — спросил Генрих полусердито. — «Вы правы, ваша светлость: что происходило в 1593 году?» — «Ну, — воскликнул юный принц, — это год отречения Генриха IV»[254].
В целом же, Шатобриан опасался, что Генриха хотят воспитать при активном содействии иезуитов и в ретроградском духе: «Что же до герцога Бордоского, то его в Градчанах хотят воспитать королем-всадником, размахивающим шпагой. Конечно, неплохо, чтобы он вырос отважным, однако было бы ошибкой полагать, что сегодня кто бы то ни было признает право завоевания, что сегодня довольно быть Генрихом IV, дабы возвратить себе трон. Без храбрости править нельзя; но, чтобы править, одной храбрости недостаточно: Бонапарт уничтожил веру в непогрешимость победителя»[255].
В результате Карл Х согласился именовать невестку герцогиней Беррийской, принять ее и ее супруга, как только она оправится от потрясений, но заявил, что отныне не считает ее частью своей семьи[256].
В замке Блай после того, как стало известно о беременности герцогини, за ней был установлен постоянный надзор. Приставленный к принцессе генерал Т. Р. Бюжо ложился спать практически перед ее дверью; он лично присутствовал при родах 10 мая 1833 г. Родилась девочка, которую окрестили Анной-Марией-Розалией, но она умерла в младенчестве.
Несмотря на то что Мария-Каролина, превратившись из вдовствующей принцессы в итальянскую графиню, не представляла опасности для правительства, она была освобождена только после рождения ребенка.