После освобождения принцесса на корабле «Агат» отправилась в Палермо, где ее ожидала встреча с супругом, которого во Франции в шутку называли не иначе как «святым Иосифом». Мадам де Буань на страницах своих воспоминаний приводит копию письма капитана корабля «Актеон», адресованного морскому министру адмиралу Э.-Г де Риньи. Капитану было поручено встречать герцогиню. Автор письма сообщал, что новость о том, что Мария-Каролина родила ребенка от «неизвестного отца», никого особо не удивила. Между тем «неизвестный отец» уже 1 июля прибыл в Палермо из Неаполя. Жителей Палермо, по словам капитана, занимало то, как Эктору удалось порвать с уже немолодой княгиней Партано, с которой он познакомился в Мадриде, когда служил там секретарем посольства при князе Партано, и которая имела от него нескольких детей. Но больше горожан интересовало другое: с 11 по 15 июля в городе проходили праздники в честь Святой Розалии, покровительницы Сицилии, и горожане были уверены, что Мария-Каролина примет участие в торжествах[257].

Когда «Агат» прибыл в Палермо, капитан «Актеона» поднялся на его борт приветствовать принцессу. Она его поразила своей любезностью, живостью, хорошим здоровьем и настроением. Удивило его то, что Мария-Каролина вовсе не интересовалась своей дочкой: она не могла нарадоваться вновь обретенной свободе. Потом на борт судна прибыл граф Луккези-Палли; его представили герцогине и оставили их одних; через час они вышли к публике, не обращая на ребенка никакого внимания, что снова поразило капитана...[258]

Потом принцесса отправилась в Феррару, где ее ждал Шатобриан. По его словам, от Палермо до Феррары герцогиню встречали с почетом, несмотря на опережающие ее ноты посланников Луи-Филиппа. Шатобриана поразил контраст между отношением к герцогине во Франции и в Италии: «...во Франции правительство осыпает оскорблениями женщину, которую оно боится; в Италии помнят лишь об имени, отваге и несчастьях госпожи Беррийской». За время пленения и рождения ребенка принцесса, по словам Шатобриана, «не слишком изменилась, хотя и похудела; в ней было что-то от резвой девчонки». В целом же, отмечал Шатобриан, «принцесса вела себя донельзя чудаковато; одета она была в сероватое полотняное платье, затянутое в талии, на голове носила нечто вроде вдовьего чепца, либо детского чепчика, либо колпака наказанной пансионерки». Но и герцогиню, и его самого встречали, по словам Шатобриана, восторженные толпы поклонников: «в волнении обе толпы сбивались с толку: меня именовали Ваше Королевское Высочество, а герцогиню, как она мне рассказывала, превозносили за «Гений христианства»: мы обменялись славами. Принцесса была в восторге от того, что ей приписали четырехтомный труд, а я был горд от того, что меня приняли за дщерь королей»[259].

* * *

Как уже отмечалось, очень многие отказывались верить в версию тайного замужества, полагая, что она была выдумана, чтобы спасти честь герцогини. Точно так же не верили в версию отцовства Лукке-зи-Палли. Вопрос остается открытым до сих пор, ведь девочка умерла, и фактов, говорящих об отцовстве кого-то конкретного, нет. Версии можно условно разделить на «орлеанистские» и «легитимистские». Первая восходит к Адель де Буань. Орлеанисты — а к сторонникам Луи-Филиппа относилась и мадам де Буань — не верили в «благопристойную» версию брака. Мадам де Буань в мемуарах писала, что якобы вся эта операция по поиску «мужа» и «отца» была проведена уже упоминавшейся мадам дю Кайла, которая и нашла подходящую кандидатуру, а граф Луккези-Палли, как благородный человек, согласился спасти честь принцессы. Да и сто тысяч экю, предложенные банкиром Увраром, были далеко не лишними для увязшего в долгах Эктора[260]. Наиболее вероятным отцом ребенка орлеанисты считали нантского адвоката Ашилля Гибура, молодого, красивого боевого товарища герцогини, к тому же страстно в нее влюбленного, хотя доказательств этой версии нет никаких. Есть лишь воспоминания мадам де Буань, которая отмечала, что в бумагах Гибура нашли письмо герцогини со словами: «Настаивайте на том, чтобы нас с вами не разлучали»[261]. Между тем Александр Дюма приводит иную версию, но не письма, а разговора, состоявшегося между Марией-Каролиной и генералом Дермонкуром, которому герцогиня сказала: «Генерал, я хочу, чтобы меня не разлучали с моими друзьями по несчастью»[262].

Эта версия весьма широко распространена как среди историков, так и среди литераторов. Ее, например, поддерживает Жюльетта Бенцони. Французская исследовательница Лор Ильрен не считает эту версию правдоподобной, ведь тогда ребенок родился бы шестимесячным.

Легитимистам ничего не оставалось, как поддерживать версию о том, что отцом ребенка является граф Луккези-Палли. Они подчеркивали, что ее муж — человек известный, из знатного рода потомков одного из двенадцати нормандских баронов, завоевавших с Танкредом Сицилию по возвращении из Святой земли.

Эта гипотеза изначально вызывала большие сомнения, а то, что Мария-Каролина и Эктор были знакомы с детства, вряд ли является доказательством вспыхнувших между ними чувств. Как отмечает Лор Ильрен, принцесса была старше своего друга на восемь лет, и, когда она отбыла во Францию, он был всего лишь маленьким мальчиком, так что вряд ли можно говорить о детской влюбленности или дружбе[263].

Кроме того, ребенок был зачат в то время, когда Луккези-Палли находился в Голландии. Но легитимисты утверждали, что он якобы либо тайно приезжал к ней в Нант, либо она, переодевшись в вандейскую крестьянку, ездила к нему в Гаагу. Это представляется маловероятным: судя по большому количеству писем, отправленных герцогиней из Нанта в промежуток времени между июнем и сентябрем, она никуда не уезжала (хотя сторонники этой версии доказывали, будто герцогиня сама заранее написала эти письма, а ее помощники их отправляли во время ее пребывания в Гааге, чтобы никто не догадался о ее отсутствии).

Более того, противники этой версии в качестве доказательства приводят копию письма Марии-Каролины из Блая. Это письмо адресовано Оливье Бурмону и пришло в Гаагу 12 апреля 1833 г., то есть за два месяца до родов. В нем герцогиня сама признавалась в подлоге: «Я полагаю, очень важно, чтобы он (Луккези-Палли — Н. Т.) со всей осторожностью и как можно скорее отправился в Неаполь, с тем чтобы зарегистрировать бракосочетание, и потом подождал меня там... В моем письме к графу Л... говорится о том, что я полностью согласна принять его в качестве супруга. Само собою разумеется, что для неаполитанского короля, для его семьи и для всех моих родственников брак этот был заключен во время моего пребывания в Италии, но возможность узнать об этом они должны получить не ранее, чем я обрету свободу»[264].

Наиболее вероятным кандидатом на отцовство Лор Ильрен называет Людовика де Розамбо, сына Луи Ле Пелитье, маркиза Розамбо. Почему самым вероятным? Потому что, как считает исследовательница, эту связь герцогиня тщательно скрывала. По ее мнению, дочь принцессы не могла родиться от мимолетной связи с Гибуром или Менаром, она являлась плодом большой и долгой любви. Когда-то Мария-Каролина была влюблена в своего мужа, герцога Беррийского. Она носила траур и горевала, но потом жизнь взяла свое. Она была молодая, полная жизни и энергии, но ее положение запрещало ей выйти замуж за простого смертного. Но должна ли она была отказываться от любви? В глазах легитимистского предместья Сен-Жермен — безусловно! Тогда она решилась на тайную страсть, но с мерами самой большой предосторожности. Она женила Людовика Розамбо на дочери Менара (а 63-летнего Менара молва тоже записывала в отцы ребенка!), сделав ее (а соответственно, и ее мужа!) своей приближенной. По мнению исследовательницы, никакого иного резона у богатого Розамбо для такого мезальянса не было[265].

Ги Бретон, анализируя версии отцовства и отмечая, что большинство историков считают отцом Гибура, присоединяется к графине де Буань, писавшей в своих «Мемуарах»: «Не знаю, останется ли для истории тайной имя настоящего отца. Лично мне оно не известно. Думаю, следует сделать такой же вывод, какой сделал господин Шатобриан, ответивший мне однажды на этот вопрос так: «Ну кто вам может назвать имя, ведь она сама его не знает...»«[266]Не уверена, что Шатобриан произносил эти слова, ведь вряд ли он хотел представить обожаемую им герцогиню в таком невыгодном свете...

Конечно, эта история с «дитятей Вандеи», как называли малышку, относится к проблемам «микроистории», но она проливает свет на личность герцогини Беррийской. Как бы то ни было, ее брак с Луккези-Палли, изначально союз по обстоятельствам, перерос в счастливую и крепкую семью...