В это самое время генерал Рошешуар через Гамбург отправился в Санкт-Петербург. Еще по пути в российскую столицу, на борту судна он встретил графа Михаила Семеновича Воронцова с семьей, который, по словам Рошешуара, помог ему избежать проволочек с карантином: 1(12) августа к Рошешуару на яхте прибыл глава Третьего отделения граф Александр Христофорович Бенкендорф. Соблюдая секретность и обращаясь к генералу как к незнакомцу, он урегулировал все бюрократические формальности. Вечером того же дня Бенкендорф прислал Рошешуару записку, приглашая его прибыть к нему назавтра, в восемь часов утра, соблюдая инкогнито.
Наутро Рошешуар явился к шефу жандармов. Александр Христофорович встретил его с большим радушием, вспоминал о былой дружбе в штабе императора Александра I и объяснил холодность первой встречи необходимостью соблюдения инкогнито. Он был детально осведомлен о положении дел герцогини Беррийской, проявив к ее судьбе, по словам Рошешуара, самый трогательный интерес. Генерал попросил об аудиенции у императора Николая, которому он должен был передать письмо, добавив: «Я не знаю, что нас ждет во Франции, и я хотел бы просить у его императорского величества, чтобы в случае неудачи нашего предприятия мне и моей семье было бы позволено прибыть в Россию»[208]. Генерал Бенкендорф обещал Рошешуару передать просьбу об аудиенции в тот же день. Однако назавтра он сообщил, что император желал, чтобы Рошешуар встретился с министром иностранных дел графом Карлом Васильевичем Нессельроде.
Карл Васильевич встретил Рошешуара не менее доброжелательно. Вице-канцлер, по словам генерала, также начал с разговоров о прошлом, засыпав его вопросами о герцогине Беррийской, ее жизни и шансах на успех, а потом сказал: «Император сейчас в Царском Селе, соответственно, нам будет трудно представить вас ему. Поэтому его величество поручило мне побеседовать с вами, можете мне полностью довериться». Однако, как писал Рошешуар, не получив ответа со стороны Нессельроде на поданный им условленный знак, он ответил, что, имея поручение передать письмо лично императору, он хотел бы подождать инструкций[209].
На следующий день Бенкендорф пригласил Рошешуара на новую встречу. И, по словам генерала, ответил на условленный знак. Что это за знак, Рошешуар не пишет, но, скорее всего, речь идет о масонской символике, с учетом того, что Бенкендорф был членом масонской ложи[210]. Тогда Рошешуар передал Бенкендорфу письмо герцогини со словами: «Мои инструкции не позволяли мне доверить эту депешу графу Нессельроде... Письмо написано симпатическими чернилами, и, чтобы его прочесть, надо обмакнуть перо в раствор зеленого купороса и смочить им бумагу. В случае, если будет письменный ответ, я его смогу передать Мадам через пять дней после возвращения в Голландию, через лицо, которое всегда знает о ее местопребывании и которое передает ей всю корреспонденцию»[211].
Три дня спустя Рошешуар получил записку от графа Нессельроде, в которой он приглашался в Канцелярию. Чтобы избежать визита в полицию и чтобы газеты не узнали о присутствии генерала в Петербурге, один из канцелярских служащих заменил его паспорт на русский. Во время визита после обмена любезностями граф Нессельроде приступил к главному: «Император прочел переданное вами письмо. Мадам просит у его императорского величества поддержки и помощи, которые ей якобы были обещаны. Мне неизвестно, ни в какое время, ни по какому поводу его величество могли дать подобное обещание...»[212] Рошешуар, заметив, что речь шла об обязательствах, о которых император, видимо, не поставил канцлера в известность, симулировал совершенное неведение.
Нессельроде заверил Рошешуара, что его императорское величество имело самый живой интерес к делу герцогини Беррийской и ее сына, что он молился за успех ее дела и что после малейших побед она обретет больше, нежели моральную поддержку. Но император хотел подождать. На прощание Карл Васильевич добавил: «Мне поручено передать вам, что его императорское величество в курсе ваших заслуг, с радостью примет в России вас и вашу семью и возьмет вас на службу»[213].
Что самое интересное, «секретная» миссия Ро-шешуара только в глазах самого генерала и легитимистов была таковой. На самом деле, французское правительство знало о его визите в Россию, и меры предосторожности не помогли Рошешуару сохранить инкогнито. Более того, французский посол в России, Эдуар Адольф Мортье, герцог Тревизский, имел разговор о Рошешуаре с государем императором, о чем сообщал в своих донесениях в Париж. Другое дело, французские власти могли только предполагать о цели его визита. Николай, предпочитавший общаться с дипломатами на военных маневрах и пригласивший на них Мортье, сообщил ему относительно приезда Рошешуара: «Я с ним не знаком и не знаю, что он намеревается здесь делать». Характерно, что эта встреча состоялась уже после разговоров Рошешуара с Бенкендорфом и Нессельроде и после передачи Николаю письма от герцогини Беррийской, то есть он был прекрасно осведомлен о цели визита (донесение Мортье написано 21 августа). Однако французскому послу Николай I сказал, что «если это путешествие имеет целью какую-либо политическую миссию, то французам будет об этом известно, поскольку он не хочет, чтобы в Париже думали, будто в этом деле есть какие-то подводные камни»[214]. Потом император добавил: «Может быть, господин Рошешуар, прежде служивший в русской армии, намеревался просить меня о службе; я не намереваюсь прибегать к его услугам»[215].
Мортье, однако, полагал, что Рошешуар прибыл в Россию не только для того, чтобы ходатайствовать о службе. Такой вывод, по его словам, можно было сделать исходя из разговоров, которые Рошешуар вел в России (то есть Мортье об этом было известно). Рошешуар якобы говорил о нестабильности политической ситуации во Франции и о том, что такая ситуация не могла долго длиться. Кроме того, по словам Мортье, Рошешуар не появлялся в свете, значит, хотел сохранить инкогнито[216].
Уже в следующей депеше Мортье с радостью сообщил об отъезде Рошешуара и отметил, что, вероятно, он получил отказ при императорском дворе, поэтому «его пребывание в этой стране стало бесполезным»[217].
Сам же Рошешуар считал свой визит вполне успешным, по крайней мере в том плане, что он «имел результатом усиление добрых отношений между царем и Мадам и разрушение ложных впечатлений. Я уехал с убежденностью, что, если будет успех, поддержка будет более значительной...»[218]
Как видим, император Николай, на которого столь рассчитывала герцогиня Беррийская, воздержался от вмешательства во внутренний конфликт Франции. Это позволяет скорректировать взгляд на политику Николая Павловича, который порой представляется как «рыцарь самодержавия», готовый скакать на коне куда угодно ради подавления революции и восстановления легитимных порядков. Действительно, в первые дни после Июльской революции государь отправил миссии генерал-адъютанта графа А. Ф. Орлова и генерала И. И. Дибича в Вену и Берлин с целью выяснения позиций европейских монархов относительно коллективных действий против «незаконнорожденной» Июльской монархии. Однако поддержки он не получил; европейские государи признали режим Луи-Филиппа и 19 сентября 1830 г. Николай I, скрепя сердце, сделал то же самое. Когда вслед за Июльской революцией разразилось восстание в Бельгии, и она в итоге была отделена от Голландии, император был готов организовать вооруженную интервенцию в пользу нидерландского короля Вильгельма, но и от этой идеи в итоге был вынужден отказаться. То есть Николай I, несмотря на всю свою верность принципам и эмоциональность, был политиком весьма рационального толка; в итоге он прислушался к здравым советам К. В. Нессельроде и посла Российской империи во Франции графа Ш.-А. Поццо ди Борго признать изменения в Европе.
В то же время Николай Павлович не собирался идти на сближение с Францией, поэтому все попытки улучшить отношения, предпринимаемые «не братом» Луи-Филиппом, игнорировал. А король Луи-Филипп этого сближения очень желал. Именно с целью завоевать расположение императора он и отправил в Россию наполеоновского маршала Мортье. Как писал в своих воспоминаниях граф Бенкендорф: «Мортье был принят с почестями, достойными старого и храброго солдата, который 30 лет доблестно сражался под знаменами республики и Наполеона. Император выразил ему свое доверие и полностью завоевал восхищение этого старого военного, но политические дела остались в том же положении, что и до его приезда»[219].
Не желая сближаться, Николай не хотел и обострять отношения с ненавистной ему Францией Луи-Филиппа, поэтому Рошешуар и уехал ни с чем: повидав своих давних друзей, он сел на пароход (тем же судном отправилась и депеша Мортье) и 10 сентября был в Гааге.
В Гааге Рошешуара ожидало письмо от графа Орлова из Петербурга, от 1 августа 1832 г. То есть это был ответ на письмо Рошешуара, написанное им еще в Шотландии. «Я получил, мой дорогой Рошешуар, Ваше письмо от 26 мая. Не сомневайтесь в моем искреннем сочувствии к несчастьям, о которых Вы мне говорили, но, согласитесь, ни Вы, ни я не можем считать себя посредниками в столь важном деле; нам не позволено рассуждать о нем так, будто бы речь шла о наших собственных интересах. Кроме того, я понимаю, что условия, вынудившие Вас, насколько мне известно, искать в России прибежища для несчастной августейшей семьи, полностью изменились. Поскольку на повестке дня больше не стоит проект, о котором упоминается в Вашем письме, мне остается только извиниться перед Вами за столь долгое ожидание ответа. Примите...»[220]
Рошешуар отправил королю Вильгельму детальный рапорт о путешествии в Россию, а сам остался в Гааге в качестве представителя герцогини Беррийской. Тем временем надобность приютить Карла Х и его семью отпала: Карл Х принял предложение австрийского императора Франца I, покинул Холируд, 12 сентября сел на корабль в Алтоне и обустроился в Праге.
Спустя два года после отъезда генерала Роше-шуара из России на пароходе «Николай I» в нашу страну прибыл его соотечественник и тоже сторонник герцогини Беррийской, более того, некоторое время бывший ее пажом и даже, как говорили, участвовавший в Вандейском восстании. В истории России ему была уготована печальная слава. Звали его Жорж д'Антес, или Дантес (1812–1895), как нам привычнее...
Был ли Дантес в Вандее? Как писал его внук Луи Метман, в течение нескольких недель его дед был в Вандее при герцогине Беррийской[221]. Французские историки Вандеи о какой-то роли Дантеса при герцогине Беррийской не упоминают, более того, не упоминают его имени в привязке к Марии-Каролине. На мой взгляд, убедительной звучит версия о том, что Дантес, прибыв в Россию, мог придумать эту легенду о своем участии в восстании. В частности, А. И. Тургенев в письме князю П. А. Вяземскому от 4 (16) августа писал: «Я узнал и о его происхождении, об отце и семействе его: всё ложь, что он о себе рассказывал и что мы о нем слыхали: ого отец — богатый помещик в Эльзасе — жив и кроме его имеет шестерых детей; каждому достанется после него по 200 тысяч франков. С Беррийской дюшессой он никогда не воевал и на себя налгал»[222]. Отец Дантеса в годы Реставрации был членом Палаты депутатов, а Жорж некоторое время учился в знаменитой военной школе Сен-Сир и буквально за несколько недель до Июльской революции был зачислен в пажеский корпус герцогини Беррийской. Л. П. Гроссман в «Записках д'Аршиака» приводит романтическую версию их знакомства: герцогиня Беррийская в числе прочих представителей королевской семьи присутствовала на состязаниях по стрельбе выпускников Сен-Сира. В упражнениях с живой мишенью, то есть в стрельбе по стайке голубей двенадцатью выстрелами, победу одержал ученик младшего курса Жорж Дантес. Как пишет Л. Гроссман, «герцогиня с улыбкой, полной восхищения, протягивала победителю большой чеканный кубок — награду за победу — и, явно любуясь красавцем стрелком, произносила ему какие-то ласковые слова»[223]. Но ему недолго пришлось присутствовать в почетной свите герцогини, сопровождая ее на охоту и прогулки: в Париже произошла революция. Потом Жорж проводил членов королевской семьи до пакетбота, который должен был их переправить в Англию, после чего, получив бессрочный отпуск в Сен-Сирской школе, уехал к отцу в Сульц. Л. Гроссман тоже очень осторожно относится к версии о возможном участии Дантеса в восстании. Устами д'Аршиака он говорит: «Передавали, что он остался верен герцогине Беррийской и даже сопровождал ее в Вандею в 1832 году с целью вызвать восстание и произвести государственный переворот в пользу старших Бурбонов»[224]. В любом случае, после поражения восстания Дантес уехал в Германию, а потом оказался в Петербурге...
Что касается генерала Рошешуара, то он по просьбе Марии-Каролины до 1834 г. представлял ее интересы в Гааге при короле Нидерландов Вильгельме I.
Потом он отправился в свой замок Жюмильяк, к жене и четырем детям, с которыми он не виделся два года[225]. Он занимался воспитанием детей, хозяйственными делами и писал исторические работы, в частности «Историю дома Рошешуар». Смерть его жены (дочери банкира Уврара) 26 июля 1857 г. подорвала его душевные силы и здоровье; 21 февраля 1858 г. с ним случился апоплексический удар, а спустя неделю он умер[226].