Несмотря на контрприказ Бурмона, 24 мая, как было запланировано изначально, началось обреченное на поражение восстание, длившееся до 12 июня. Дело в том, что из-за плохо налаженной системы коммуникаций далеко не все руководители получили контрприказ. В Дё-Севр многие приходы в ночь с 23 на 24 мая подняли белое знамя. Произошло несколько стычек и отдельных столкновений. Но, как правило, после нескольких выстрелов национальной гвардии крестьяне рассеивались.
Уже 25 мая руководители трех корпусов вандейцев объявили Шаретту об отставке, дезорганизовав таким образом легитимистскую армию Нижнего Пуату. Д'Отишан, командующий восставшими на левом берегу Луары, и Клуэ, его коллега на правом берегу, 26 мая составили меморандум, в котором заявили об отказе от участия в восстании, ссылаясь на устарелость ружей и нехватку пороха. Они заявили, что, когда на Западе окажутся правительственные войска и начнутся военные действия, боеприпасы закончатся уже ко второй неделе[190].
Правительство тем временем проявило бдительность. 3 июня было объявлено о введении осадного положения в департаменте бывшей Военной Вандеи; она была наводнена солдатами. Король Луи-Филипп был уверен в своем успехе. Он писал 30 мая военному министру маршалу Николя Сульту: «Нет ни одного разумного человека, который бы не знал, что Франция отвергнет то, что придет из Вандеи, что все их восстания окончатся поражением и только укрепят атакуемое ими правительство»[191].
Правительственные войска устраивали обыски. Однако герцогиня продолжала пребывать в иллюзиях. Беррье предостерегал ее об опасностях; он просил ее о встрече в Ла-Рошели, убеждая, что, если она не прислушается к доводам разума, ее ожидает смерть или неволя в тюрьме Луи-Филиппа. Об этом же ей писал Шатобриан, однако герцогиня отказывалась подчиниться, повторяя: «Я хочу исправить ошибки Бурбонов по отношению к Вандее. Я остаюсь».
По словам Шаретта, герцогиня выполнила обещание, данное вандейцам в 1828 г.[192]
В это самое время, 27 мая, правительственными агентами в замке Ля Шарлиер были обнаружены бумаги восставших, спрятанные, по всем правилам приключенческого романа, в три бутылки. Благодаря этим бумагам властям стал известен план, утвержденный Бурмоном и Шареттом. Правительство держало эту информацию в тайне, и Марии-Каролине стало известно об этом перехвате только 2 июня. По словам Шаретта, принцесса, узнав об этом, воскликнула: «Это последний удар по моим надеждам! О, мой сын! Ты никогда не узнаешь о слезах и страданиях твоей матери!»[193] В этот же день жандармом был убит Жак-Жозеф Кателино, защищавший жизнь скрывавшего его фермера, что стало настоящим потрясением для Марии-Каролины[194].
Справившись с волнением, герцогиня решила не сдаваться. Между тем две трети территории, на которую возлагали надежды лидеры восстания, оказалось под контролем правительственных войск. Как писал Шаретт, «к приказам и контрприказам, уже посеявшим сомнения в душах, добавились новые меры, принятые правительством», но ни Мария-Каролина, ни Бурмон «не вынашивали идею противопоставить вандейскую храбрость и мужество тактическому превосходству» правительственных войск[195].
Она перебралась на другую ферму и там в ночь с 3 на 4 июня услышала звон колоколов, поднявший малочисленные войска, собравшиеся в Медоне, между реками Севр и Мен. Наконец-то война, которую она так ждала, началась! Однако правительственному войску понадобилась всего четверть часа, чтобы разогнать восставших.
Это была странная война, без решающих битв, без армии, без тактики. В ночь с 4 на 5 июня в поместье Ля Пениссьер шестьдесят человек под командованием четырех братьев де Жирарденов, Шарля де Гинфолля и Луи де Шеврёза были окружены правительственными войсками. Они стойко сражались, и тогда их решили выкурить, как лису из норы. На крышу поместья кинули зажигательную смесь. Вокруг восставших все вспыхнуло, но они продолжили сражаться, напевая «Miserere» (псалом) Григорио Аллегри. Некоторые смогли добраться до выхода, но восемь человек решили остаться до конца и биться за честь белого флага с лилиями.
Еще одно столкновение произошло утром 6 июня у деревни Шэн-ан-Вьелевинь и вошло в историю как «вандейское Ватерлоо». В этом бою, длившемся полтора часа, погибло пятьдесят три человека, из которых только шестеро — со стороны войск Луи-Филиппа[196].
Когда выстрелы прекратились и воцарилась тишина, войска удалились, оставив поместье догорать. Защитники больше не могли оставаться посреди всего этого пекла. Они получили серьезные ожоги, но были еще живы. Уцелевшие скрылись в ночи, бросившись в первую же реку. Если верить Менару, солдаты вернулись спустя неделю и перерыли землю в саду в поисках трупа герцогини Беррийской...
А что же Малыш Пьер? По одной версии, Мария-Каролина была на этой ферме и успела укрыться на соседней накануне боя. По другой, она пряталась в грязной канаве, пока все не окончилось и на дороге не стало свободно.[197]
Между тем крестьяне отказывались сражаться. Если Нижняя Луара не проявляла особого энтузиазма, то еще меньше пыла продемонстрировала сама Вандея...
Герцогиня решила ждать лучших времен и отказалась покинуть Запад, надеясь, что крестьяне, дворяне, клерикалы, все эти бретонцы и вандейцы, пока что не ответившие на ее призыв, вскоре возьмутся за оружие. Не без сожаления она сняла с себя одежду Малыша Пьера и перевоплотилась в крестьянку: чепец, фартук и башмаки. Мадемуазель де Керсабьек все еще сопровождала ее, переодевшись в такую же одежду. 6 июня они взяли корзинки с овощами и пешком направились в Нант на ярмарку. Не привыкшая к грубым крестьянским башмакам и льняным чулкам, герцогиня натерла ноги. Ей пришлось снять обувь и чулки и идти босиком, а чтобы слишком белая кожа не выдавала ее аристократическое происхождение, она выпачкала ноги в придорожной грязи, или даже навозе, как она сама потом любила говорить[198].
Как писал Александр Дюма, эта метаморфоза, произошедшая с герцогиней, была блестящей темой для философских рассуждений. Два года назад эта женщина занимала в Тюильри место королевы-матери, у нее была карета, запряженная шестеркой лошадей, ее гвардейцы носили мундиры, расшитые золотом и серебром, она заказывала для себя спектакли, ходила по персидским и турецким коврам, опасаясь, как бы паркет не поранил ее маленькие ножки. И сегодня та же самая женщина, покрытая порохом сражений, на каждом шагу подстерегаемая опасностями, имевшая в качестве эскорта лишь одну девушку, шла в поисках убежища, двери которого могли захлопнуться перед ней, одетая в простонародную одежду и босая. «Какая же смешная наша эпоха, когда в каждой стране есть короли, бредущие босиком по дорогам!» — восклицает Дюма[199].
На подходе к городу герцогиня обулась; 9 июня они были в Нанте. Спустя несколько часов в город прибыли Бурмон и Менар. По пути им встретилась старушка, несшая на голове корзину с яблоками; она поставила корзину на землю, чтобы отдохнуть, но сил водрузить ее снова на голову не было. И тогда она по-свойски постучала Марию-Каролину по плечу с просьбой помочь, пообещав за помощь угостить подружек. Те помогли старушке, и она продолжила путь, забыв про обещанную награду[200]. Тогда уже Мария-Каролина остановила старушку и потребовала вознаграждение. Так, грызя яблоки, женщины продолжили свой путь, как вдруг, подняв глаза, Мария-Каролина увидела на стене афишу с надписью: «Осадное положение». Это был министерский приказ, вводивший в четырех департаментах Вандеи осадное положение. Потом, зайдя в один дом переодеться, они направились в дом номер три по улице От дю Шато, где их ждали убежденные легитимистки — сестры Дюгини[201]. В этом доме герцогине была приготовлена мансарда на третьем этаже. В комнате был камин, но не простой, а с секретом: за его фасадом, если повернуть специальный рычаг, открывалось потайное отделение. Этот камин сохранялся со времен первой Вандейской войны[202]. Обедала герцогиня на втором этаже в компании хозяек, Менара, Стилит де Керсабьек и Ашилля Гибура, который уже был знаком сестрам Дюгини: он у них скрывался за три недели до описываемых событий, после того как сбежал из нантской тюрьмы. Этот дом Мария-Каролина не покидала ни разу за все время, проведенное там.
20 июня она обратилась к вандейским генералам с циркуляром, в котором советовала им избегать всяких военных столкновений, исключая случаи самозащиты. 26 июня к ней прибыл Шаретт и попытался уговорить ее покинуть Вандею, подчеркивая, что тем самым она принуждает правительство сохранять осадное положение. Герцогиня, наоборот, настаивала, что, если она останется в Вандее, это будет для властей залогом безопасности департамента[203]. Напрасно Карл Х, убежденный в бесполезности борьбы, настаивал на возвращении своей невестки в Англию, напрасно сын Генрих просил маму вернуться, напрасны были доводы Шатобриана, Бурмона — герцогиня никого не слушала[204]. Она незамедлительно возобновила переписку со своими сторонниками во Франции и с европейскими монархами, надеясь раздуть с их помощью затухающее пламя и выжидать, пока трон под Луи-Филиппом зашатается.
Международная обстановка в это время была очень напряженной из-за конфликта между Бельгией и Голландией, тянувшегося со времен восстания 8 августа 1830 г. в Брюсселе. Как раз в это время 50-тысячная французская армия под командованием маршала Жерара вступила в Бельгию и 12 августа заняла Брюссель. Французская помощь оказалась решающей в так называемой «десятидневной кампании», в результате чего уже 22 августа голландская армия была вынуждена отступить на свою территорию. В этих условиях в конце августа герцогиня снова обратилась к лидерам вандейцев с вопросом о том, целесообразно ли ей оставаться на территории Вандеи. Большинство советовало остаться и подождать[205].
Как писал Александр Дюма, в камине было обнаружено более 900 писем, почти все были написаны рукой герцогини, кроме нескольких, написанных Менаром. Она использовала двадцать четыре шифра для переписки, и давалось ей это удивительно легко[206].
Более того, Мария-Каролина не оставила планов переустройства Франции. Она временно разделила страну на три больших департамента и поставила во главе их своих доверенных лиц, наделив их самыми обширными полномочиями[207].