Урегулировав формальности, герцогиня выправила паспорт для отбытия во Францию, направилась в Ливорно и там, переодетая в юнгу, села на борт рыбацкого парохода «Карло-Альберто» в компании помощников во главе с маршалом Бурмоном и в сопровождении бессменного верного шталмейстера, блестящего графа де Менара.

Вечером 24 апреля 1832 г. они высадились на пляже недалеко от Марселя, рассчитывая на триумфальный марш, подобно Наполеону. Герцогиня укрылась на маленькой ферме в окрестностях, ожидая сигнала к восстанию, которое должно было начаться в ночь с 29 на 30 апреля. Однако в тот же вечер она получила записку: «Марсель поднимется завтра»[159].

Но вместо обещанных двух тысяч сторонников герцогиня увидела лишь шестьдесят человек. Все, что они смогли сделать, — это поднять белый флаг на колокольне церкви Сен-Лорен и направиться к дворцу правосудия. Там, как описывал это событие Александр Дюма, их встретил бравый младший лейтенант, по политическим взглядам являвшийся патриотом, почти республиканцем. Вычленив из толпы того, кто ему показался вожаком, лейтенант попросту поколотил его, после чего остальное «войско» c криками «Спасайся, кто может!» разбежалось[160].

Население Марселя, плохо подготовленное, не откликнулось на призыв к восстанию, а за «Карло-Альберто» был отправлен в погоню фрегат «Государство»: там думали, что Мария-Каролина была на борту судна. Она, однако, все это время укрывалась в маленьком домике и там в четыре часа дня получила новую записку: «Все потеряно, необходимо покинуть Францию»[161].

Возвращение по морю отрезано: «Карло-Альберто» и след простыл; бежать по суше невозможно.

Идти в Вандею? Но было ясно, что она могла подняться только после Юга, а Юг активности не проявлял.

Прибытие «Карло-Альберто» на побережье вызвало любопытство, все спрашивали: что стало с герцогиней Беррийской? она вернулась морем? она пошла на Париж? или она направлялась на запад секретными тропами? Между тем, так оно и было: Мария-Каролина решила идти в Вандею. Началась самая настоящая авантюра герцогини Беррийской, совершенно в духе романов Вальтера Скотта! Как писал Шатобриан, «удары бердышей и пули мушкетов, ночлеги в лесу, опасности, подстерегающие в домах нескольких верных друзей, пещеры, замки, лачуги, штурмы — все это подходило и нравилось Madame»[162].

3 мая принцесса вместе с верными помощниками отправилась в путь (но без маршала Бурмона: он исчез, и никто не знал о его местонахождении). Первую ночь шли пешком, потом передвигались на лошадях, в карете и даже на ослах. Через Ним, Монпелье и Нарбон к 5 мая вышли к Тулузе. 7 мая вечером прибыли в замок Плассак, где проживал маркиз Дампьер. Путники позвонили в дверь замка; им открыл сам хозяин. Однако, узнав, что перед ним — герцогиня Беррийская, он испугался и заявил, будто у него полон дом гостей. «Скажите, что я одна из ваших кузин, проживающая в пятидесяти лье отсюда», — посоветовала ему герцогиня. Но когда маркиз все-таки впустил их в свой замок, оказалось, что никаких многочисленных гостей в доме не было[163]. А по пути в замок Дампьера герцогиня побывала у родственника маркиза, который предложил гостям завтрак, а пока он готовился, все вместе отправились к мессе: было воскресенье. Конечно, принцесса опасалась за свое инкогнито, но в просьбе не смогла отказать. В церкви Мария-Каролина впервые услышала «Боже, храни короля Луи-Филиппа»[164].

Уверенная, что за ней поднимется весь регион, она наотрез отказалась слушать барона де Вильнёва, пытавшегося ей объяснить, что ситуация изменилась и народ отнюдь не горит желанием драться за то, что, по сути, являлось чисто семейной ссорой: старшая ветвь спорила с младшей.

После десяти дней отдыха в Плассаке герцогиня наконец отправилась в Вандею. Однажды ее карету остановили жандармы. Мария-Каролина показала им свой паспорт на имя графини Вильнёв-Баржемон, и ей позволили продолжить путь[165]. Удивительно, что ее путешествие продолжалось так долго, ведь правительство знало о ее присутствии в этих краях. Александр Дюма, в своих воспоминаниях подробно описавший маршрут следования, отмечал, что принцессу или людей из ее окружения постоянно кто-то узнавал. Знали, например, Менара, имевшего земли в Вандее, бывшего избирателем от этих мест и являвшегося президентом Бурбонского коллежа. У маркиза Дампьера герцогиню узнал местный кюре, с которым она виделась во время визита в Вандею в 1828 г.[166] Ее узнали на почтовой станции в Тулузе. Там ее отговаривали от идеи идти в Вандею, убеждая, что в Тулузе она бы обрела покой и безопасность, на что принцесса ответила: «Я не ищу ни того, ни другого; я ищу борьбы. Вы говорите, что Вандея наводнена солдатами? Тем лучше; я знала многих из тех, что были в моей гвардии; они меня хорошо помнят и не будут в меня стрелять, я вам гарантирую! Я обещала моим верным вандейцам к ним прийти, и я сдержу слово!»[167]

Легитимистская газета «La Quotidienne» 9 мая 1832 г. выступила в защиту герцогини. Издание обвиняло министерство в трусости и восхваляло храбрость героини — истинно французское качество: «Говорят, что она обладала качеством, которое так ценили и ценят французы, — храбростью, которой нет у министерства. У министерства есть все, есть огромная сила, войска, институты, но они ничего не делают. А отважная герцогиня решилась на этот шаг, не имея ничего, кроме своей храбрости. Есть ли в сердцах и душах людей нечто противное ей самой и ее действиям? Ничего подобного! Подобные чувства могут быть только у людей середины» (имеется в виду политика «золотой середины» Луи-Филиппа. — Н. Т.)[168].

«Мы живем в отечестве храбрости. У нее сложился настоящий культ во Франции. Народ восхищается храбростью повсюду, где ее встречает. Как не восхищаться храбростью француженки и женщины? Да, каковы бы ни были политические намерения Мадам, в основе ее действий лежит храбрость. Красивое, героическое поражение в сотню раз более национально, нежели осторожность, — качество, у инертной середины переходящее порой в страх... Принцесса показала, что способна преподнести вам уроки мужества... Господа середины, поставьте себя на место этой женщины, которая поднялась против вас, и откажитесь от ресурсов, которые у вас есть и которых не было у нее... Если бы у этой гордой натуры были ваши огромные финансы, которые вы разбазариваете, эта прекрасная армия, которую вы превращаете в подручное войско... мы бы не были сегодня посмешищем Европы»[169].

15 мая Мария-Каролина обратилась к жителям Вандеи с прокламацией, напечатанной на портативном прессе: «Вандейцы, бретонцы, вы все, верные жители Запада! Высадившись на юге Франции, я не побоялась пересечь страну, подвергая себя опасностям, чтобы выполнить свой священный долг, и вместе со своими храбрыми друзьями разделить их тяготы и заботы. Наконец-таки я среди этого героического народа! Откройте Франции двери удачи! Я встану во главе вас, уверенная в победе, когда рядом такие люди! Вас призывает Генрих V; его мать, регентша Франции, служит вашему счастью! Придет день, и Генрих V станет вашим братом по оружию, если враги снова будут угрожать нашей родине! Повторим наш древний и наш новый клич: «Да здравствует король, да здравствует Генрих V!»»[170]

17 мая она оказалась в Вандее и достигла Монтегю, где ее встретил барон де Шаретт. Окольными путями Шаретт провел Марию-Каролину в замок Прёйе к бывшему артиллерийскому полковнику Наккару, который принял ее с уважением, но и с беспокойством, нарастающим день ото дня. Здесь герцогиня впервые услышала слова сомнения. Наккар, хорошо знавший Вандею, заявил герцогине: «Мы очень удивлены, Мадам. Никогда речь не шла о прибытии Вашей Светлости. Только успехи Юга могут вас обнадежить, а ваше присутствие здесь может навлечь всех завистников на нашу несчастную землю»[171]. Герцогиня слушала, не принимая эти слова всерьез, настаивая, что она приехала в Вандею не напрасно и ее ничто не остановит.

На следующий день она переоделась в штаны из синего сукна, надела черную куртку на металлических пуговицах, желтый жилет, крестьянскую рубашку и башмаки. Ее светлые волосы скрыл темный парик, на который она надела шерстяную шапку. Принцесса превратилась в «малыша Пьера». Испытывая невероятный душевный подъем, она сгорала от нетерпения и делилась со всеми своим энтузиазмом. Никогда еще она так не забавлялась! К любви к приключениям примешивались увлечение театром и рискованными затеями. Вскоре у Малыша Пьера появился напарник — Малыш Поль. Это была Стилит де Керсабьек, молодая, чуть взбалмошная вандейка, душой и телом преданная герцогине. Они стали прекрасными напарницами, которым все было нипочем: ни усталость, ни плохая погода, ни опасности, подстерегающие на каждом шагу.

Вот, например, какую историю привел Ги Бретон, ссылаясь на Марка-Андре Фабра, автора книги «Герцогиня Беррийская — вандейская Мария Стюарт»: «Однажды утром после изнурительной ночной скачки она, совершенно разбитая, остановилась на одной ферме, где ей была приготовлена постель.

Едва она начала засыпать, как из соседней комнаты донесся чей-то незнакомый голос. Офицер королевской армии объявил, что тот, кто выдаст герцогиню живой или мертвой, получит награду в пятьсот тысяч франков. Вдруг дверь ее комнаты распахнулась. Мария-Каролина решила, что ее выдали.

— Ну-ка, вставай, бездельник, — заорал хозяин фермы. — Уже семь часов, а коровы еще в стойле! Живо собирайся, а не то я задам тебе трепку!

И он швырнул на кровать принцессы рваную одежду пастуха.

Вышедшую из дома «Пти-Пьер» окликнули солдаты:

— Эй ты, маленький бандит, ты как-то странно ходишь! Иди-ка выпей с нами стаканчик!

Не моргнув глазом, мать Генриха V выпила сидра с защитниками Июльской монархии... В другой раз хижина, в которой она собиралась заночевать, была окружена солдатами. И ей ничего не оставалось, как броситься в холодную болотную воду, где она и просидела до самого рассвета»[172].

Они ночевали на сене или вообще на ветках, делили хлеб и вино вместе с крестьянами. То была чудесная жизнь среди смельчаков, среди которых особенно выделялся Ашилль Гибур, молодой адвокат из Нанта. Он стал рыцарем Малыша Пьера. Они стреляли плечом к плечу, вместе проводили ночи под открытым небом.

«Католическая и королевская армия» Вандеи под верховным командованием маршала Луи Бурмона состояла из двух армий, и возглавляли ее лидеры Вандейской войны. Армией на левом берегу Луары, сформированной из трех корпусов, руководил генерал-лейтенант Шарль де Бомон д'Отишан (1770–1859). Жак-Жозеф де Кателино (1787–1832), восьмой сын Жака Кателино, первого генералиссимуса Вандейской армии, командовал первым корпусом в Анжу. Огюст де Вержье де Ла Рошжаклен командовал вторым корпусом в Верхнем Пуату. Шаретт возглавлял второй корпус в Нижнем Пуату. Вторая армия была сосредоточена на правом берегу Луары и состояла из семи корпусов. Ею руководил маршал Анн-Мари-Антуан Клуэ (1781–1862). Жозеф Кадудаль (1784–1852), младший брат лидера Шуанерии Жоржа Кадудаля, командовал третьим и седьмым корпусами. Общие силы восставших составляли 20 тыс. человек. Армия состояла из крестьян, избежавших призыва[173].

План был таков: в ночь с 23 на 24 мая Вандея должна была восстать. Предполагалось захватить общественные кассы, реквизировать лошадей, увлечь колеблющихся. Бурмон хотел захватить Ла-Рошель, Нант и Анжер; он писал Шаретту: «Если мы это сделаем в первые 10–14 дней, если на правом берегу (Луары. — Н. Т.) мы станем хозяевами Ванна, Ренна и Понторсона, то мы будем в состоянии обороняться против ста тысяч человек. Тогда мы предпримем марш на Париж»[174]. Луи-Филипп отправил в Вандею 45 тыс. человек во главе с генералом Полем Фердинандом Станисласом Дермонкуром (1771–1847).

Однако оказалось, что этот план — иллюзорный, как и сама идея восстания. Теперь уже большинство сторонников герцогини были убеждены: восстание приведет Вандею к гибели. Руководители стали открещиваться от затеи, а легитимистский комитет в Париже во главе с Шатобрианом, Фитц-Джеймсом и Идом де Невилем пребывал в полной растерянности.

То же самые настроения были в Вандее: вожди восстания не считали нахождение принцессы в регионе своевременным. Они были разочарованы, что с ними не проконсультировались, потому что они бы отсоветовали подобную авантюру. Руководители одного из военных корпусов составили декларацию, в которой заявили, что отказываются участвовать в предприятии, которое принесет лишь несчастье как Вандее, так и самой принцессе, которую они не смогут защитить[175]. Подавляющее большинство руководителей восстания полагали, что без помощи французских или иностранных регулярных войск их дело обречено на поражение.

Однако герцогиня отклоняет аргументы против восстания, не обращая внимания на доводы собеседников, что можно поднять Вандею только после начала восстания на Юге, провозглашения во Франции республики или иностранного вторжения. Принцесса подчеркивала: в свое время Вандея напрасно ждала Бурбонов, они не пришли на помощь, чем вызвали серьезные упреки в свой адрес, она же прибыла в Вандею — и ее за это упрекают. Лидеры же вандейцев настаивали, что времена изменились. Один из участников дискуссии заявил, что если в 1793 году крестьяне пошли за своими хозяевами, то теперь, как в 1815, хозяева бежали за своими крестьянами[176].

Вскоре принцесса получила письмо от бывшего префекта Вандеи Банё, сообщавшего, что не сможет поднять войска. В итоге лидеры вандейцев посоветовали отложить восстание до лучших времен. Они составили декларацию, которую передали Шаретту. Весь день принцесса ждала моральной поддержки, каких-то хороших новостей. Новость действительно пришла: из Парижа к герцогине был отправлен прославленный оратор Пьер Беррье. Но теперь своим красноречием он должен был убедить герцогиню отложить восстание.

20 мая Беррье выехал из Парижа и 22-го был в Нанте, где успел переговорить с Бурмоном. Тот также был в растерянности и сообщил Беррье, что начинать восстание в таких условиях было бы «жалким самоубийством»[177].Однако принцесса пока ничего не знала о сомнениях Бурмона...

Сразу после этого разговора Беррье отправился к герцогине. Если судить по воспоминаниям Александра Дюма, все было как у настоящих заговорщиков. В Нанте Беррье поинтересовался у доверенного лица, как он сможет найти принцессу. Тот ему посоветовал двигаться за крестьянином, медленно следовавшим по дороге на лошади. После двух с половиной часов пути они достигли небольшого городка, где крестьянин провел Беррье в один дом и сказал хозяйке: «Этого господина надо сопроводить». Не успел Беррье ни словами, ни деньгами поблагодарить за оказанную помощь, как явился другой проводник и тоже, ни о чем не спрашивая, повел Беррье дальше. После сорока пяти минут пути он передал Беррье на руки другому провожатому со словами: «Этого господина надо сопроводить». У Беррье попросили бумаги и, увидев в них его имя, тут же снарядили лошадей, и уже новый помощник отправился с парижским гостем в дорогу. Наконец, к ночи они прибыли на ферму, и мальчик-провожатый снова произнес сакраментальную фразу: «Господина надо сопроводить». Через десять минут они были на лошадях. И только к одиннадцати вечера добрались до герцогини, укрывавшейся в Мелье, в крестьянском доме на отдаленном хуторе. Причем проникли в дом через задний двор, пробираясь через маки...[178]

Сильно волнуясь, Беррье протянул герцогине письмо Шатобриана. Обеспокоенная Мария-Каролина, торопливо сломав печать, прочла: «Гражданская война, как печальное и достойное сожаления событие, в настоящее время невозможна. Она заставила бы напрасно пролиться кровь многих французов и отвратила бы от дела законных королей всех, кто мог бы его поддержать»[179].

Используя все свое ораторское искусство, Беррье убеждал герцогиню, что поражение будет тотальным, поскольку крестьяне отказывались покидать свои дома. Он советовал герцогине срочно отправиться в Англию и привез для нее новый паспорт, который ждал ее в Нанте.

В ответ на слова герцогини о том, что войска уже готовы выступить в ночь с 23 на 24 мая, он показал ей контрприказ, подписанный Бурмоном, что стало настоящим потрясением для Марии-Каролины. Как писал Александр Дюма в своих воспоминаниях, Бурмон якобы намеревался прибыть к герцогине и склонить ее отказаться от идеи восстания до того момента, когда она получит новость о его контрприказе[180]. Беррье объяснил, что маршал не мог поднять войска в Анжу, на которые он рассчитывал; что деньги, полученные на покупку униформы, были растрачены, поэтому, раздосадованный, Бурмон взял на себя ответственность за принятие контрприказа[181]. Произошло это в Нанте, в тот же день, в который Бурмон виделся с Беррье. В документе были такие слова: «Задержите на несколько дней исполнение полученных вами приказов относительно 24 мая; ничего не предпринимайте до получения новых приказов, сохраняйте полную боеготовность!»[182]

Как писал Шарль-Атаназ де Шаретт в своей книге о восстании, именно тогда Пьер Беррье произнес фразу, которую очень любят цитировать историки: «В голове этой героической принцессы поместятся двадцать королей»[183]. По словам Шаретта, «те, кто видели Madame только в королевских дворцах, не имели никакого представления о силе ее слов и твердости ее убеждений[184]».

В четыре часа утра Беррье наконец покинул герцогиню, уверенный, что все же добился своего. Действительно, поддавшись панике, Мария-Каролина была готова отказаться от своей мечты и уже решила, что вместе с Беррье она отправится в Нант и по новому паспорту покинет Францию. В условленном месте Беррье ждал герцогиню до шести часов вечера, как вдруг получил записку, что она изменила решение[185]. Такие же записки она отправила Шаретту и маршалу Бурмону. Вот что она писала Шаретту: «Мелье, 23 мая. Мой дорогой Шаретт, я остаюсь среди вас. Я написала Беррье о своем решении; другое письмо я направила маршалу; я ему приказываю немедленно прибыть ко мне. Я остаюсь, понимая, что мое присутствие здесь скомпрометирует большое число моих приверженцев; но с моей стороны было бы трусостью их оставить. Впрочем, я надеюсь, что, несмотря на несчастный контрприказ, Бог нам поможет победить. Прощайте, мой дорогой друг, не подавайте в отставку, пока Малыш Пьер в строю»[186].

Почему Мария-Каролина так неожиданно изменила решение? Все произошло как в настоящей драме: она получила письмо, написанное симпатическими чернилами, в котором сообщалось, что Юг восстал. Она решила остаться и, как писал Шаретт, будто бы заявила, что лучше умрет на этой благородной земле, чем примет для себя и своей семьи участь Стюартов[187].

Историки до сих пор спорят, существовало ли в реальности это таинственное письмо, и если существовало, то кто был его автором? Из-за него прольется кровь, а герцогиня будет арестована. Позднее принцесса утверждала, будто этого письма не существовало. Шаретт тоже не упоминает об этом письме. Напротив, другие участники событий свидетельствовали, что держали его в руках. Если предположить, что письма не было, то как тогда объяснить внезапное решение герцогини Беррийской остаться и продолжить восстание? Как бы то ни было, это письмо изменило ход событий и спровоцировало кровопролитие.

25 мая герцогиня отправила в Нант письмо Бур-мону, в котором сообщала, что новая дата восстания назначена в ночь с 3 на 4 июня, и просила его взять на себя руководство восстанием: «Я призываю к себе всех храбрых людей; Бог поможет нам спасти наше отечество! Никакие опасности, никакие препятствия меня не остановят!» И подпись: «Мария-Каролина, регентша Франции[188]. Как писал Шаретт, не только Мария-Каролина, но и маршал Бурмон полагали, что шансы на успех тогда были, «тогда как их противники, казалось, забыли, что они находятся на вулкане»[189]. Между тем Луи-Филипп контролировал ситуацию...