1832 год для Луи-Филиппа был очень напряженным не только из-за восстания в Вандее. В свое время французский историк Лука-Дюбретон посвятил этому году замечательный очерк, озаглавленный «Великий страх 1832 года» с подзаголовком: «Холера и бунт». Это является свидетельством того, что для данного историка эпопея герцогини Беррийской отходит на второй план по сравнению с эпидемией холеры и республиканскими восстаниями. В мятежах 5 и 6 июня, окончившихся массовым кровопролитием, участвовали легитимистские агенты-провокаторы. Из всех этих происшествий восстание герцогини Беррийской имело наименьшие жертвы[148].
Александр Дюма так описал приход эпидемии в Париж: «По улицам бежали люди, спеша вернуться домой, с криками: «Холера! Холера!», как семнадцать лет назад кричали: «Казаки!»» Больной, точнее, «приговоренный к смерти», умирал за три часа, а то и того меньше[149]. С 1829 по 1837 гг. холера унесла жизни примерно 16 тыс. парижан, а пик эпидемии пришелся на апрель-май 1832 г. Газеты сообщали, что в день тогда умирало по 700–800 человек, а в середине апреля — и до тысячи, и Париж, по словам Дюма, мог превратиться в «огромную скотобойню». Из окна своего дома на улице Сен-Лазар он видел, как каждый день пятьдесят-шестьдесят катафалков направлялись на кладбище Монмартр... Холера свирепствовала от Фландрии до Руссильона. То, что холера охватила Париж, не могло не отразиться на политической жизни. В то же время в обществе царило разобщение, опасаясь болезни, люди боялись покидать свои дома. «О, кто видел Париж в это время, не забудет его никогда, с его нестерпимо голубым небом, сияющим солнцем, пустынными променадами, безлюдными бульварами, улицами, переполненными катафалками и призраками». По словам Дюма, создавалось ощущение, будто в Париже в это время умирали только от холеры. Смерти были настолько скоротечны и неожиданны, что, как с горькой иронией отмечал писатель, при расставании следовало, на всякий случай, говорить не «до свидания», а «прощай».[150]
Поскольку медики и власти, несмотря на все прилагаемые усилия, никак не могли повлиять на ход эпидемии, стали раздаваться призывы к насилию. В одной из листовок были такие слова: «Возьмите двести голов в палате пэров, сто пятьдесят в палате депутатов, такие, какие вы желаете: Перье, Себастьяни, Аргу, Филиппа (имеется в виду король Луи-Филипп и известные политики тех лет. — Н. Т.) и его сыновей, покатайте эти головы по площади Революции, и воздух Франции очистится. Подпись: Июльский укрощенный (имеются в виду жертвы Июльской революции 1830 г. — Н. Т.)»[151].
Французов охватил массовый психоз. Как всегда в подобных случаях, стали распространяться слухи об отравителях в лице евреев (одного из них линчевали), псевдоврачах или сестрах милосердия, хотя, как писал Дюма, врачи были героями, а сестры — святыми или мученицами[152]. В смертельном заговоре обвиняли республиканцев, шуанов, богачей, священников, «врагов Июльской революции» и даже само правительство. Якобы власти намеренно отравили воду в городских фонтанах и вино в бочках виноторговцев, дабы прекратить быстрый рост населения столицы[153]. Легитимистские листовки объясняли эпидемию просто: «божественная холера» — это наказание Парижу за его коррупцию и «брутальные наслаждения»[154].
В Париже жертвами холеры стали не только представители низших классов, но и элита общества. Дочь графа Луи Моле ушла за день, маркиза Монткальм умерла за два часа. Посещая госпиталь, заболел и 15 мая умер глава правительства Казимир Перье, очень яркий и сильный политик, которого за его самостоятельность недолюбливал король Луи-Филипп. Можно сказать, что его смерть в какой-то мере позволила королю облегченно вздохнуть, и, по словам австрийского дипломата Рудольфа Аппоньи, племянника австрийского посла в Париже, он будто бы заявил: «...сегодня, по крайней мере, я буду царствовать один. Совсем один». Смерть Казимира Перье обрадовала и политических заключенных тюрьмы Сент-Пелажи: легитимистов, бонапартистов и республиканцев, которые даже совместно отпраздновали это событие[155].
Герцогиня Беррийская не просто прибыла во Францию во время эпидемии, она выделила 12 тыс. франков из своего «вдовьего фонда» для оказания помощи заболевшим и их семьям. Шатобриан выступил посредником Мадам. Он обошел 12 парижских округов. Пять мэров приняли пожертвование, один отказался, а шестеро других спрятались за своих секретарей, дабы не принимать решение. Шатобриан опубликовал специальную работу по этому поводу: «Краткие объяснения о двенадцати тысячах франков, выделенных госпожой герцогиней Беррийской пострадавшим»[156].
Между тем холера продолжала свирепствовать, но, как писал Александр Дюма, постепенно к ней привыкли. «Во Франции, увы, привыкают ко всему. Говорили даже, будто лучшее средство борьбы с холерой заключается в том, чтобы жить как обычно и вовсе о ней не думать», — сокрушался писатель[157]. Всего от холеры в Париже умерло 18 тыс. человек[158].