Перед правительством к 1818 г. стоял комплекс проблем, которые частично удалось решить при разработке и принятии «Устава пограничных и портовых карантинов» 1800 г. По нашему мнению, главной причиной принятия «обновленного» «Устава» стал опыт борьбы с чумой в Одессе и Херсонской губернии 1812–1814 гг., а также понимание условий, в которых карантинные учреждения работают на юге империи. По этой причине в преамбуле «Устава...», например, сказано, что пограничные кордоны учреждены, чтобы не происходило «никакого сообщения между обывателями вне и внутри границ, и никакой товар через карантинную линию провозим не был»[212]. Следовательно, карантинные учреждения, помимо ужесточения своего пропускного режима, начинают выполнять функцию «таможни», через которую проходят все заграничные товары.

Важным отличием нового закона является отсутствие упоминания в первую очередь о необходимости строительства карантинных домов и обязательных правил, которые должны соблюдаться. «Устав...» 1818 г. предполагает, что за 18 лет действия предыдущего закона, который дополнялся отдельными указами и наставлениями императорской власти о создании необходимых учреждений в разных городах Новороссийского края, вся необходимая инфраструктура была подготовлена.

Главный фокус делается на конкретизации и разделении полномочий среди карантинных чиновников, чему посвящена вся первая глава нового «Устава»[213]. Предполагается, что деление обязанностей должно дать нужный эффект для «повседневной бесперебойной» работы карантинных учреждений. Например, главный медицинский чиновник обязан решать хозяйственные вопросы по части карантинной аптеки и определять объемы поставок на кордоны, а Инспектор должен ревизовать всю канцелярию и приостанавливать действия чиновников[214]. Следовательно, знание своих обязанностей каждым чиновником Карантинной конторы, по мнению авторов законодательства, должно было эффективно решить неразбериху и «расплывчатость» формулировок предыдущего закона.

Новый закон также предписывает чиновникам не доверять словам исключительно капитана морского судна. Все его ответы служители карантина обязаны записать, зачитать перед всей командой, которая должна одобрить показания командира[215]. Если же кто-то не согласен, то капитан порта обязан учинить следствие и сообщить о его результатах карантинной конторе, а самих «несогласных» поместить в карантинный дом или оставить на корабле под своей защитой. Следовательно, применение очной ставки и «допросов» должно помочь точному установлению наличия заразы на корабле. Отметим, что в первых действиях карантина не указан врач, который должен осматривать экипаж на предмет болезни.

Помимо этого, новый законодательный акт детально расписывал, как действовать на прибывших судах и какие меры принимать по отношению к сухопутному транспорту. Все это делалось так же, как и в вопросе о разделении полномочий между чиновниками карантина. Четкие административные меры с указанием применения обязательных медицинских средств должны были исполняться чиновниками неукоснительно. Доходило до формальностей, которые должны были обезопасить людей. Например, при клятве капитана судна говорить правду о местах, через которые шел корабль, он обязан был поцеловать «стекло деревянного ящичка», в котором находилось Евангелие[216]. После этого стекло «обмывать водою с уксусом», что говорит о понимании санитарных норм и необходимости напомнить о них чиновникам. А после принятия присяги все паспорта и документы «отбираются посредством длинных щипцов... все бумаги развертываются и очищаются газом пресыщенной соляной кислоты»[217]. Следовательно, детальное регламентирование встречи и первых действий карантина должно стать «эффективным» средством для профилактики и предотвращения вспышки эпидемии.

Так, человек не имеет права прохода в карантинную зону даже при наличии документов-пропусков, а после пропуска его допрашивают под присягою о состоянии здоровья, после чего он помещается в обязательный 14-дневный карантин при любом подозрении о том, что он болен, «неисправности» бумаг и прибытии из эпидемического района[218]. Если же с человеком все в порядке, то он не содержится в карантине[219]. Также определены точные сроки дезинфекции товаров и вещей людей в зависимости от способа: при окуривании газом серной кислоты — 5 дней, при окуривании серным газом — 13 дней, а без очищения курением — 21 день[220]. Отдел IV нового закона подробно описывает средства для очищения в карантине вообще, регламентируя применение разных кислот, щелочей и газов, доказывая их эффективность из опыта борьбы Испании с чумой[221]. При этом в новом «Уставе», в отличие от старого, были обозначены все конкретные способы и средства дезинфекции: окуривание газом соляной кислоты и серного газа[222], проветривание и омовение водой с уксусом[223]. Регламентировались меры по содержанию карантинного дома и порядку работы караульной стражи, обеспечению провиантом и нужными продуктовыми запасами людей на карантине за счет карантинного ведомства. Строгие меры изоляции также применялись ко всем работникам карантинной службы — вплоть до сотрудников и лекарей, которые должны на ежедневной основе контактировать с пациентами и прикасаться к ним для осмотра[224]. Даже гробовщики, хоронившие умерших от болезней, обязаны были уйти на 2-недельный карантин согласно «Уставу»[225]. Осмотры медицинскими сотрудниками происходят только в присутствии директора карантинного дома (как и раздача еды), а также он представляет Конторе все необходимые документы для выдачи «карантинного билета» — документа, дающего право прохода через посты[226].

Другая особенность — отдельное положение карантина для людей, которые действительно заражены чумой или язвой, а также «особые правила» для дезинфекции товаров[227]. Но более важная административная мера предусмотрена этим положением (что отличает этот «Устав» от закона 1800 года) в главе VI[228]. В случае появления заразы в селении или отдельном городе, которое подтверждается медицинским чиновником, оно окружается цепью из военных частей и местных жителей, а также служителей карантинной конторы[229]. По этому положению карантин мог длиться сколь угодно долго — вплоть до искоренения болезни, а для его соблюдения начальник губернии мог использовать любые военные средства.

Таким образом, новый «Устав о пограничных и портовых карантинах» 1818 г. был издан для детальной регламентации действий чиновников карантинного ведомства, а также разграничения полномочий между ними. Следует отметить главное отличие закона от своего аналога 1800 г.: его действие распространяется на территорию всей Российской империи и связано со всеми пограничными губерниями, имеющими выход к морю и границу с другими государствами. «Устав...» 18-летней давности, в первую очередь, основывал карантинные учреждения и мероприятия на юге Российской империи, отдавая им приоритет в развитии инфраструктуры для сдерживания болезней. Теперь же создание нового унифицирующего Устава 1818 года должно было окончательно определить внутреннее устройство всех карантинов, их полномочия и порядок действия в отношении прибывающих из-за границы судов и людей. Помимо этого, эту «реформу» нельзя считать неожиданной: ее отдельные элементы видны еще в реформе «морских» карантинов 1816 г., когда на Балтийском и Белом морях были введены подробные разъяснения и «наставления» о профилактических действиях с соблюдением санитарных норм.

Мы поставим традиционный вопрос: насколько эффективен был «Устав» 1818 г.? Что он позволял делать начальникам губерний? Были ли эффективны все перечисленные в нем меры, которые были сформированы долгой практикой борьбы с чумой или другими «прилипчивыми» болезнями (например, сибирская язва)? Насколько они могли помочь в сдерживании «новых» и неизвестных болезней?

Необходимо подчеркнуть, что чаще всего Россия сталкивалась с чумой или другими болезнями, передаваемыми через физический контакт с вещами, животными или людьми. Медицинские трактаты (работы Шафонского об опыте борьбы с чумой и труды других медиков о сибирской язве) рекомендовали и формулировали методы профилактики и борьбы с болезнями «прошлого». Отчасти эти заболевания стали «историей» благодаря разработке и внедрению санитарных норм, которые должны были соблюдаться в медицинских учреждениях и в городах. Однако медицинская наука того времени не была подготовлена к иным сценариям, которые предполагали передачи заболевания воздушно-капельным путем. Если рассматривать эволюцию законодательства о профилактике и мерах по борьбе с чумой, то можно прийти к выводу, что власти империи готовились к «прошлой чуме», не занимаясь изучением и исследованием новых заболеваний. Возможно, что разработанные за 50 лет (с момента чумы 1771–1772 гг.) меры дали необходимый эффект, однако при анализе законов, унифицирующих эти действия, фигуры врачей и медиков выпадают совсем. При всех положительных сторонах «Устав» 1818 г. ударил по «научному» обоснованию болезни: в нем не написано об обязательном участии врачей в допросе и освидетельствовании приезжающих на судах людей.

Первым испытанием, которое «не прошел» новый законодательный акт, стало появление «неизвестной» ранее болезни в пределах Грузии и Астрахани в 1822 г. Эта болезнь уже была обозначена как Cholera Morbus[230]. Из положения Комитета министров от 6 октября 1823 г. о принятых мерах против распространения эпидемии по Астраханской губернии мы уже видим, что из столицы на помощь были посланы 7 медиков, а единственной принятой мерой стало учреждение карантинных застав на границах империи[231]. Из этого перечня видно, что «стандартные» меры и процедуры не позволили сдержать заразу внутри портового карантина и в рамках города. О «чрезвычайности» положения говорит закрытие всякого сообщения с губернией и отправка лучших докторов и врачей в город для изучения и описания болезни. Помимо «слабой» защиты, дальние губернии, как мы ранее заявляли, испытывали «кадровый голод», нехватку специалистов-врачей. Помимо этого, многие из лекарей не владели информацией о способах и правилах лечения обычных «прилипчивых» болезней — поэтому в том же положении Комитета министров говорится о необходимости рассылки правил лечения всем врачам Астраханской губернии.

Возможно, что карантинные заставы и посылка высококвалифицированных врачей и профессоров-медиков помогли ликвидировать первый очаг заболевания. Однако столкновение с новой болезнью вызвало «стандартную» реакцию властей — учреждение карантинов и посылку врачей в центр эпидемии для ее изучения. Окончание эпидемии затормозило процесс изучения холеры. Первые труды появятся лишь в разгар эпидемии и ее распространения в центральных губерниях Российской империи — 1831/32 г.

Однако при написании нашей работы мы ограничены опубликованными законодательными актами, небольшим числом писем и материалов делопроизводства в виде наставлений, инструкций и различных штатов. По этой причине мы не будем рассматривать начало следующей волны эпидемии холеры в той же Астраханской и Уфимской губерниях, однако наши материалы позволяют проанализировать другой интересный «кейс» — севастопольскую «чуму» 1829–1830 гг.

Анализ этого события позволит сфокусировать наше внимание на нескольких важных вещах. Во-первых, «чумной» бунт 1830 г. происходит почти одновременно с «холерными бунтами» на территории Центральной России, что может наводить на мысль о другой «этиологии» болезни. Во-вторых, это событие также показывает и полностью подтверждает нашу гипотезу о «неэффективности» карантинного законодательства в условиях борьбы с новой болезнью, что порождает конфликт между разными органами власти. В-третьих, несогласованность действий между медиками и местной властью, отсутствие последовательности в купировании последствий болезни и ее пресечения привела к дальнейшему распространению холеры на территории соседних губерний — Таврической, Херсонской и др. Примечательно, что официально болезнь была классифицирована как чума. Таким образом, изучение «севастопольского случая» должно подтвердить гипотезу о «полной неэффективности» карантинного законодательства. Распространение холерной «чумы» стало одной из предпосылок принятия нового закона, в корне отличающегося от законодательных актов первой четверти XIX в.

«Устав» 1818 г. был основным документом, которым мог пользоваться М. С. Воронцов в 1828–1830 гг. для борьбы с эпидемиями в генерал-губернаторстве. Основным источником для описания карантинных мер по борьбе с чумой служат партикулярные письма губернатора Таврической губернии А. И. Казначеева за 1828–1831 гг.[232] и статьи военного врача Н. И. Закревского, опубликованные им в журнале «Морской сборник» за 1861 г.[233], что позволяет полноценно взглянуть на борьбу с эпидемией с двух сторон: бюрократа-управленца и практикующего врача.

В письме от 17 мая 1828 г. А. И. Казначеев, будучи градоначальником Феодосии, пишет о применении стандартных карантинных процедур по выпуску вице-адмирала Мессера и капитанов пришедших кораблей по распоряжению адмирала Грейга как севастопольского военного губернатора[234]. Кроме этого, он упоминает прошедший слух, что возможно закрытие на карантин Крыма и создание карантинных постов на Перекопе (это вполне соответствует «Уставу» 1818 г., позволяющему создавать карантинные заставы в любом месте)[235]. И слух вполне обоснованный, так как уже в письме от 17 мая 1828 г. Казначеев отчитывается перед М. С. Воронцовым: «...Не замедлили с исполнением Вашего предписания: карантинную черту определили, правила приготовили, назначили карантинные пункты и сделали все, что возможно. Остается Вам утвердить»[236]. Следовательно, Воронцов приводит Крым в состояние повышенной готовности, так как шедшая русско-турецкая война сопровождалась появлением болезней, а приходящие в порты суда легко могли занести заразу (что мы позднее проследим из записок Н. И. Закревского).

Сами же карантинные меры, согласно сообщению Казначеева, в Севастополе полностью соблюдаются, но некоторые чиновники требуют полного оцепления всего города и порта[237]. Предложение этой меры может свидетельствовать, что появление чумы и заболеваний в Севастополе неизбежно. Избежать болезни можно лишь при закрытии города. Сам Александр Иванович из карантинных мер только предлагает сохранить севастопольский карантин (то есть оцепить внешнюю сторону города) и дать свободный доступ за пределы карантина судам, которые не останавливались у турок[238]. 13 июня 1828 г. Казначеев сообщает о своем вступлении в должность таврического губернатора (официально кандидатура утверждена 17 апреля 1829 г.), что накладывает на него дополнительную ответственность по согласованию карантинных мероприятий с адмиралом А. С. Грейгом[239]. В этом сообщении новый губернатор также упоминает о небольшом конфликте между карантинным ведомством и генералом от кавалерии графом И. О. Виттом: карантинные меры стесняют их служебные действия[240]. Следовательно, в мае 1828 г. в городе был объявлен карантин, как об этом упоминает сам А. И. Казначеев. Однако важно отметить, что таврический губернатор упоминает о «слабости» этого карантина: солдаты на карауле спящие и раздетые, поэтому даже арестанты и каторжники легко проскальзывают под их носами[241].

Другие письма подчиненного М. С. Воронцова начинаются с лета 1829 г. — спустя полгода после введения внутреннего карантина в Севастополе в январе-феврале того года — и поэтому обратимся к письмам министра внутренних дел А. А. Закревского, который отвечал за координацию действий региональной власти и центральных учреждений, ответственных за проведение противоэпидемических мероприятий. Так, при получении первых известий о введении карантинных мер в Севастополе в мае 1828 г. Арсений Андреевич сообщает Воронцову: «Построения в карантине, к которым Вы приступили по обстоятельствам нынешней войны, полностью оправданы необходимостью действовать. Я нисколько не сетую, что Вы принялись за сии постройки без предварительного утверждения министерства»[242]. Кроме своего одобрения, министр говорит и об одобрении Николая I в письме от 26 июня 1828 г[243]. Он пишет: «Я очень рад, что Государь предоставил Вам выбор способов и средств к принятию карантинных мер к нашему флоту, ведь Вам лучше известны средства, которые Вы же и должны приводить в исполнение»[244]. 4 августа 1828 г. можно считать одним из официальных «подтверждений» начала чумы на юге Российской империи, так как из-за доносительства графа Витта, по словам Закревского, «мы упустили возможность к принятию карантинных мер вовремя»[245]. Следовательно, мы видим, что император и министерство внутренних дел как ответственное за борьбу с чумой ведомство одобряют действия генерал-губернатора М. С. Воронцова по предупреждению и борьбе с болезнями. Это позволяет проводить карантинные мероприятия в штатном режиме: очистка вещей высаженных моряков и принятие выдача свежего белья, 14-дневный карантин с обязательным окуриванием одежды[246], а сообщение города с внешней частью возможно из-за слабого оцепления.

Из последующих писем А. И. Казначеева за 1829 г. мы можем выявить меры, принимаемые властями для сохранения и усиления карантина. 8 августа 1829 г. он пишет Воронцову, что власти Севастополя не желают исполнять предписания генерал-губернатора (власть которого формально не распространялась на Севастополь), утвержденные волей императора, а также хотят снять внешний карантин[247]. Прямым доказательством неисполнения Грейгом предписаний Воронцова можно считать разрешение заходить в порт города судам[248]. Для недопущения распространения заразы Казначеев просит прибавить еще войск[249]. Однако в письме от 23 августа 1829 г. мы видим, что карантин усилился и появилась согласованность в действиях властей: так, Грейг сразу сообщает Карантинной конторе о судах, прибывших на рейд и контактировавших с «подозрительными» людьми и морскими судами[250]. Из этого сообщения мы также узнаем, что перед окончанием карантина окуривают и проветривают все вещи жителей — именно это Казначеев советует Воронцову перед открытием Одессы[251]. Сама же чума разразилась ближе к началу сентября 1829 г., так как именно в письме таврического губернатора за это число говорится о гибели 5 матросов от чумы[252]. После этого события сам Александр Иванович принимает энергичные меры по локализации заразы: переводить особо подозрительных лиц в отдаленную пещеру Карантина (пещеры города Инкерман), а также усилить военными частями Северную и Южную стороны Севастополя[253], переведя один батальон в южную цепь карантинного оцепления[254]. Однако несогласованность и «пассивность» исполнительных ведомств Севастопольского губернаторства особо отмечены Казначеевым, что может говорить о предвзятом отношении к адмиралу А. С. Грейгу или борьбе между двумя ветвями власти: генерал-губернатора, на подконтрольной территории которого находится и Севастополь, и военного губернатора Севастополя, который по законам 1805 г. находится вне юрисдикции М. С. Воронцова и подчиняется только командующему Черноморским флотом[255].

Другая проблема, с которой сталкивается Казначеев и обозначает в письме за 19 сентября 1829, — врачи[256]. По словам губернатора, доктора избегают ставить больным диагноз «чума», предпочитая ему горячку или холеру, а врачи морского ведомства не очень хотят выполнять свои обязанности[257]. При этом меры изоляции работают, по словам Александра Ивановича, эффективно: люди, явно больные чумой, умерли в карантине, а новых случаев заболевания не отмечено[258]. Однако в связи с понижением смертности и отсутствием новых случаев заболевания встает вопрос: продолжать карантин или нет? Если чума отошла, то кто теперь управляет городом? Казначеев задает эти вопросы Воронцову, говоря, что Санти — главный медицинский чиновник Севастополя — отменяет все его приказания по карантину, а граф Витт, признавая правильность вводимых мер, пишет доносы императору с критикой действий местных властей[259]. Сам же адмирал Грейг продолжает попытки перехватить власть и контроль над соблюдением карантина: поощряет врачей, которые фиксируют смерть не от чумы, а горячки или другой болезни[260]. Все это вызывает противоречия во власти: доходит до вмешательства со стороны Николая I, указавшего оцеплять в карантин всех прибывших в губернию из Одессы[261].

Следовательно, в деле с чумой в Севастополе при всех эффективных мерах по изоляции города и применению карантинных мер, согласно «Уставу» 1818 г., происходит «сбой» власти: никто не понимает, какие распоряжения выполнять, а сами они тормозятся из-за разнообразия властей и неясной ситуации с иерархией подчинения. По этой причине Казначеев просит у Воронцова передать в его ведение карантин в Севастополе (который до сих пор формально находится в ведении Грейга), однако, не дождавшись решения, сам выпускает распоряжение о передаче внутреннего карантина в Севастополе в ведение Таврической губернии и ее губернатора[262]. Это, по словам Александра Ивановича, позволит быстрее победить чуму[263]. Именно в этот день — 19 декабря 1829 г. — корабль «Эривань» с Н. И. Закревским встал на рейд у Севастополя[264].

Сам Н. И. Закревский, прибыв в карантин, вспоминает 20 декабря 1829 г.: «Севастополь был оцеплен войсками, частное дорожное сообщение было остановлено, а в самом городе работала Комиссия по погашению чумы»[265]. Однако он отмечает, что Севастополь не был подготовлен для внутреннего карантина и властям приходилось импровизировать на ходу: так, вместо переполненного карантинного дома и госпиталя для моряков корабля «Эривань» освободили просторную казарму на Павловском мыске, не обеспечив ее предварительно топливом[266] и средствами, которыми можно забить 10 настежь открытых окон[267]. К этим же мерам можно прибавить и переоборудование пустых военных кораблей во временные госпитали, что тоже несло некоторый оттенок «спешности». Так, порты для орудий на фрегате «Скорый» задраены, но не было поставлено печек для обогрева трюмов, не было налажено должного обеспечения одеялами и теплыми халатами[268]. Кроме этого, не было согласованных действий между разными региональными властями по снабжению вновь прибывших на карантин и больных теплыми одеялами и сукном — по словам Закревского, все это они получили от своего корабля «Эривань»[269]. Сам же врач вспоминает, что их дом был оцеплен караулом, а обеспечением продовольствия поначалу занимался командир их фрегата, договариваясь о поставках сырых припасов от частного подрядчика[270]. Следовательно, взгляд участника событий позволяет дополнить и расширить сухие письма Казначеева о положении в Севастополе: город действительно оцеплен и соблюдает карантин, однако новые временные госпитали и другие помещения, предназначенные для помещения в карантин, не были оборудованы необходимыми средствами. Также в первые дни мы видим явное отступление от «Устава», согласно которому «карантинных» людей необходимо кормить за деньги ведомства.

При этом Закревский критикует власти за предвзятое отношение к медикам, которые рассмотрели в некоторых больных не признаки чумы, а других болезней — в том числе холерной лихорадки[271]. С точки зрения административной, это позволяло усилить карантинные меры в городе и жестко им следовать, однако, по мнению Закревского, вредило делу лечения и разделения больных и здоровых людей[272]. Кроме этих затруднений, создавалось препятствие для изучения болезни и методов борьбы с нею[273]. Однако важно, что Н. И. Закревский отмечает недостаток медицинского персонала в Севастополе, а сил и средств у работающих медиков на ежедневные обходы всех больных практически нет[274]. Каждый из врачей, по словам Никифора Ивановича, имел при себе предписание Комиссии по погашению чумы и особую инструкцию по тому эпидемическому району, который находился под наблюдением врача[275]. Согласно этой инструкции, внутренний карантин состоял из следующих мероприятий: 1) разбить район на кварталы и назначить в каждый из них по одному дозорному; 2) дозорные ежедневно обходят свои кварталы и в случае обнаружения больного должны немедленно уведомить Комиссию и районного врача; 3) разгонять сходки и сборища во дворах; 4) осматривать больного со всеми мерами предосторожности и лучше всего на открытом воздухе; 5) если будут обнаружены «обычные» больные, то им безвозмездно предоставить лекарства за счет ведомства; 6) в случае смерти человека от болезни немедленно приставить к дому караул, а для осмотра тела умершего незамедлительно вызвать главного врача Комиссии по погашению чумы[276]. В условиях, когда всем жителям было предписано находиться в домах, Закревский упоминает о другой мере поддержки — раздаче пайков, однако, по словам врача, этого недостаточно[277]. Однако 30 января 1830 г. А. И. Казначеев также отмечает об ужасном положении Севастополя: отсутствие деления города на кварталы (что в итоге делает Комиссия по борьбе с чумой), отсутствие оцепления этих кварталов войсками и исполнение распоряжений только «на бумаге»[278]. Кроме этого, губернатор продолжает жаловаться на бездействие морских медиков и неисполнение приказаний сухопутного начальства[279]. Следовательно, мы видим, что не только Закревский как врач, но и А. И. Казначеев как чиновник отмечают сложное и тяжелое положение Севастополя в материально-техническом оснащении по борьбе с чумой и недостатком средств для эффективного поддержания карантина — вплоть до недостатка в медиках и отсутствия оцепления некоторых районов.

В итоге, по сведениям Н. И. Закревского, это привело к ужесточению карантина и введению новых мер: так, 10 февраля город был полностью закрыт, всякое общение и сообщение жителей прекращено — то есть, говоря современным языком, жители должны были сидеть в «изоляции» дома в течение 21 дня и обеспечить себя на первую неделю запасами еды[280]. Согласно этомуже постановлению, была создана отдельная комиссия по снабжению и продовольствию под начальством генерал-майора Примо, которая получала значительные финансовые средства и полномочия по их реализации с целью продовольственного обеспечения жителей Севастополя[281]. Сам Закревский цитирует содержание документа: «В распоряжение штабс-капитана Беккера отпущено достаточное количество муки, круп, дров и соли на раздачу пайками женам нижних чинов и их детям — безденежно»[282]. Также, согласно этому распоряжению, вводилась своеобразная «пропускная» система в городе: все чиновники и служащие карантина обязаны были носить железный значок на лацкане мундира или железную бляху, которая позволяла беспрепятственно передвигаться по городу, а в случае ее отсутствия человека забирали в караул[283]. Кроме этого, раз в неделю власти обязательно должны были производить окуривание хлоркою домов под надзором частных врачей[284]. Сами карантинные меры были приняты севастопольцами без лишних волнений: никого, по словам Закревского, не было на улицах и соблюдалась полная тишина, отмечался, однако, недостаток воды, которая стоила до 1,5 руб. за ведерко[285]. И этого скудного пропитания — соль, мука и вода — не хватало жителям, из-за чего Закревский был вынужден сам приобретать продукты питания для детей, осуществляя свои операции через местную аптеку[286].

3 марта 1830 г. закончился 21-дневный карантин, и, согласно сведениям нашего врача, за это время почти никто не умер от болезней в его районе, однако другие кварталы города имели по нескольку человек умерших[287]. Все это заставило власти продлить «жесткий» карантин еще на 21 день, так как любое сообщение с другими зараженными районами могло привести к всплеску заболеваний в Корабельной слободке[288]. Этот вид карантина показал высокую эффективность: по сообщения дозорных из других районов, в кварталах умирало по одному-два матроса, что свидетельствует об успехе принятых мер[289]. По этой же причине Воронцов принял решение об очередном продлении карантина на 21 день — третий раз подряд[290]. Дополнительные причины продления карантина мы находим в письме А. И. Казначеева за 24 марта 1830 г., в котором он говорит о тайном ночном переходе офицеров друг к другу в дома, а также о продолжении чумы в двух кварталах города[291]. Все это привело к дальнейшему распространению чумы — офицеры заболели, а один из них скоропостижно скончался[292].

Однако он отмечает то, что не делает Закревский в своих воспоминаниях: кроме Комиссии по продовольствию была учреждена еще и Хозяйственная экспедиция, которая занимается растратой денег — отсюда можно сделать предположение о плохом обеспечении продовольствием населения из-за существования двух параллельных органов власти, дублирующих функции[293]. Кроме этого, как чиновник он беспокоится за дешевизну товаров и их доставку всем жителям города без исключения (хотя изначально планировалось раздавать пайки только неимущим и вдовам)[294].

Помимо этого, мы наблюдаем, что «чума» распространяется вне Севастополя. Примечательно, что, сообщая о распространении заболевания в Симферополе и Феодосии, А. И. Казначеев прямо говорит о «холере», а не о чуме. Возможно, что возникновение холеры было связано с неэффективностью карантинных и профилактических мер в этих городах, но связка с чумой 1829–1830 гг. вполне объяснима, так как до лета 1829 г. Севастополь не был оцеплен войсками. Например, губернатор Таврической губернии сообщает 5 ноября 1830 г. об эпидемии холеры в Екатеринославской, Херсонской и Таврической губерниях[295].

Была ли в Севастополе эпидемия чумы или холеры? По сообщениям того же А. И. Казначеева, отличительными чертами болеющих были карбункулы и фурункулы на теле и лицах заболевших. При описании холеры таврический губернатор выявляет ее характерные черты: рвота и понос, которые возникали у людей, «избыточно пивших» или потреблявших пищу[296]. По его же наблюдениям, никто из сотрудников, заботящихся о больных холерой, не заболел, прикасаясь к ним. Следовательно, мы можем предположить, что в пределах Новороссийского края было сразу две эпидемии: холеры и чумы.

Остается главный вопрос: была чума в Севастополе или нет? Из писем А. И. Казначеева от 8 и 20 декабря 1830 г. мы видим, что в Феодосию холера пришла «из одной стороны Севастополя»[297]. Из этих сообщений мы можем предположить, что в Севастополе были одновременно две болезни: чума и холера, которые имели разные симптомы и проявления. Это и могло породить конфликт между врачами карантинной конторы и морского ведомства, которые были правы по-своему, так как определяли на трупах людей признаки лишь одной болезни. Конфликт можно считать основанным на почве разногласий относительно заболевания и определения мер борьбы с ним. С другой стороны, согласно мемуарам Закревского и письмам А. И. Казначеева, врачи становились «жертвами» конфликта «интересов» и полномочий между отдельными «ветвями» управления регионом. Неподчинение одной из них, согласно «Уставу...» 1818 г., грозило штрафами и отстранением от службы, что являлось определенным стимулом для поддержки какой-либо партии.

И все же вопрос остается: действительно ли на офицерах и различных пациентах были карбункулы или другие признаки «чумного» заболевания? Не пытался ли А. И. Казначеев компенсировать недостаток знаний о новой и неизвестной болезни сообщениями о «традиционной» чуме? Какую цель преследовали «сторонники чумы»? Ведь А. И. Казначеев в других письмах сообщает, что холера бушует в различных уездах всего Новороссийского генерал-губернаторства, включая «сторону Севастополя». Скорее всего, речь идет о «зачумленной» стороне города — южной, которая была полностью оцеплена от сообщения с другими частями города. Вполне возможно, что сообщениями о чуме М. С. Воронцов пытался взять контроль над ситуацией в городе в свои руки, то есть подчинить на время своей власти военный город, который находился вне юрисдикции генерал-губернатора.

В пользу «мифа о чуме» может свидетельствовать, во-первых, расширение полномочий таврического губернатора распоряжаться карантинными мероприятиями исключительно в Севастополе. Это входило в противоречие с положением «Устава» и законом 1805 г. Во-вторых, если обратиться к председателю Медицинского совета доктору Санти, то он однозначно свидетельствовал о другой болезни, которая не была похожа на чуму. Подтверждение этих сведений мы видим в воспоминаниях морского врача Н. И. Закревского, который говорил, что болезнь сопровождалась припадками, а карбункулов и «огневиков» на телах больных не было[298]. Эти слова подтверждаются наблюдениями А. И. Казначеева, говорившего о «припадках холеры».

Другое подтверждение мы находим в описаниях самой болезни Закревского, что также пересекается с сообщениями о здоровых людях, проживавших вместе с «чумными». Например, Никифор Иванович осматривал двух матросов, которые имели признаки слабости и утомления. Однако у обоих были «белые языки», истощение и утомление, а главное — неутолимая жажда[299]. Помимо этого, мы находим совпадение и в описании «способа передачи» болезни. Таврический губернатор сообщает, что от холеры умирают «излишне пьющие» люди. Матрос, «допрошенный» Закревским, также сообщил о плохом состоянии здоровья после выпитой ночью кружки воды, так как «захотелось очень пить». Следовательно, сопоставляя эти данные, мы приходим к выводу, что «настоящей чумой» в городе была холера, с которой уже столкнулись в Уфимской и других губерниях юго-восточной части империи.

Другой важный признак холеры упомянут врачом при описании своих визитов в квартиры умерших людей. Так, отличительными чертами холеры являются синюшный окрас губ и слизистых оболочек, что также подтвердилось. Помимо этого, у всех были вздутые животы, а в случае с матросом один жаловался на боль в животе после питья воды, что соответствует способу передачи холеры и ее патогенезу.

По нашей гипотезе, главным «переносчиком» холеры стали морские суда, прибывавшие с театра русско-турецкой войны 18281829 гг. в Севастополь на стоянку. Уже в плавании корабля «Эривань» Закревский описал характер болезни солдат егерского полка, находившегося рядом с театром военных действий. Описание им характера симптомов, а также методики лечения подтверждает нашу гипотезу о наличии холеры как главного заболевания в Севастополе. Так, солдаты полка страдали «поносом», а также жаловались на тошноту и рвоту. При этом ни у одного не было обнаружено изменений кожных покровов, характерных для заражения чумой. Итак, даже обследование «затерянных» воинских команд и полков на театре военных действий показывает, что главной болезнью была холера, которую могли занести в Севастополь. Путями распространения служили общая питьевая вода и средства, которыми она черпалась: поэтому, например, один из матросов заболел холерой после выпитого стакана воды.

Изучая законодательные акты за 18291832 гг., мы также нашли указание на записку министра внутренних дел от 1830 г., в которой сообщается о «чумной» болезни, которую переносят суда при заходе в черноморские порты[300]. Следовательно, центральные учреждения — Министерство внутренних дел и Комитет министров — также считали «чумой» болезнь на юге Российской империи, пытаясь остановить ее с помощью 14-дневного карантина и обязательного очищения товаров и личных вещей. Все это при сравнении с данными А. И. Казначеева и Н. И. Закревского говорит о «неподготовленности» властей к началу эпидемии «новой» болезни и отсутствии способов борьбы с ней.

Отметим, что власти понимали бесполезность установления карантинных мер, которые могут лишь ухудшить положение и способствовать распространению заболевания. Так, об этом был издан указ в июле 1830 г., а в августе того же года принят закон с запретом применять любые карантинные меры против холеры[301]. Однако последний указ интересен наблюдениями уездных и корпусных штаб-лекарей Пятницкого и Анофриева, которые заметили, что болезнь не передается при прикосновении к зараженным, которые все равно разносят заразу в другие местности. Этот пример показателен: врачи не описывают симптомы и характерные признаки холеры, однако утверждают, что карантинные меры бесполезны для «утушения эпидемии». По этой же причине в другом законе от 29 августа 1830 г. говорится, что все посылаемые медицинские инструкции и наставления по борьбе с холерной эпидемией могут оказаться «неполными» и «неточными», так как основаны на догадках и умозаключениях, а не экспериментальных данных[302]. «Государство» признало: холера впервые появилась в России, и известными ныне способами ее невозможно остановить, а по этой причине невозможно действовать лишь в рамках привычного карантинного законодательства, совершенно не приспособленного для новых условий.

Следовательно, мы видим, что «Устав...» 1818 г. и меры проведения профилактики и пресечения эпидемии были признаны неэффективными властью. Гипотеза, что карантинное законодательство было приспособлено исключительно для борьбы с «прилипчивыми» болезнями — то есть инфекциями, которые передаются прикосновением или в близости от зараженного человека, — оказалась верна.

Одним из следствий эпидемии холеры можно считать «одобрение» правительством и Министерством внутренних дел проведения «опытов» над «страждущими, открыть начало и ход скорбей их». Все это, по мнению правительства, приведет к изменениям в системе врачевания и предупреждения заболевания холерой. Из этого тезиса можно предположить, что профилактические и лечебные меры против эпидемии новой болезни должны быть созданы с нуля, но с использованием материальной базы «Устава...» 1818 г.

Однако главная проблема оставалась в кадрах. В администрации Николая I было мало людей, способных, во-первых, использовать административный ресурс для разработки лекарственных средств и мер профилактики холеры. Во-вторых, А. А. Закревский как министр внутренних дел был назначен ответственным за принятие мер по борьбе с эпидемией холеры — человек, который на предыдущих постах зарекомендовал себя как эффективный бюрократ, но не годился к роли «антикризисного менеджера», способного придумать новую стратегию борьбы. Например, для сдерживания холеры всем было предписано выдерживать 14-дневный карантин с обязательным использованием хлорной извести для обработки вещей и товаров, а также обязательным окуриванием некоторой части товаров[303].

И все же нельзя не признать, что эпидемия холеры оказала положительное воздействие на разработку новых мер. Например, при описании болезни было отмечено, что очищение поклажи традиционными средствами невозможно из-за необходимости вскрывать распакованные товары и вещи, что может повлечь «выброс» болезнетворных бактерий в воздух[304]. Помимо этого, были описаны пути и способы передачи болезни: через постельное белье и личные вещи зараженного, прием пищи и прочее, что могло способствовать использованию особых мер профилактики и санитарных норм. Например, все товары были разбиты на 4 разряда и признаны потенциально зараженными, из-за чего подлежали обработке новыми смесями разного химического состава и проветриванию[305]. Традиционное средство в борьбе с болезнями — вымораживание — впервые было признано неэффективным против холеры, так как не избавляло вещи от заразы. Итак, безуспешность карантинных мер в распространении заразы (как и отсутствие карантинов) вела к разработке новых средств профилактики и отказу от «устаревших» средств борьбы.

Как мы писали ранее, главной проблемой системы здравоохранения был кадровый голод на местах, который не мог быть решен за счет «вольных» врачей и специалистов из Санкт-Петербурга и Москвы. По этой причине в законе от 9 декабря 1830 г. в качестве мер на следующий, 1831 г., говорится о необходимости заместить все свободные вакансии врачей, привлекать вольных практиков и простых лекарей[306]. Также для «быстрого» обучения медицинскому делу и решению проблем силами высококвалифицированных специалистов в Астрахани, Оренбурге, Саратове, Новочеркасске, Самаре и Нижнем Новгороде при губернских Комиссиях были основаны Факультеты медицины. Сами факультеты состояли из профессоров и докторов медицинской академии Санкт-Петербурга. Следовательно, мы видим, что кадровый «голод» и недостаток в специалистах вынуждал правительство идти на экстренные меры: привлекать академиков-профессоров и создавать для обучения медицинскому делу на местах временные факультеты.

Недостаток в специалистах и кадрах заставил государственные власти обратиться к частным врачам. Так, в именном указе от 15 марта 1831 г. к замещению должностей были привлечены все вольнопрактикующие и отставные врачи[307].

Итак, эпидемия холеры 1829–1831 гг. показала полную неготовность власти к новой эпидемии. Однако мы должны отметить, что люди быстро приспосабливались к новым условиям: так, А. А. Закревский проявил большую творческую энергию для решения административных вопросов о замещении вакансий и создании «временных» факультетов медицины для обучения местных кадров-лекарей. В заслугу можно поставить и разработку новых химических составов. И все же холера выявила главные проблемы, одна из которых — запоздалая информация о характере и течении болезни, способах ее передачи. С одной стороны, запоздалость может быть объяснена несовершенством транспортной системы того времени, но, на наш взгляд, ключевой проблемой было отсутствие сложившейся традиции, которую пыталась реализовать Медицинская коллегия и соответствующие законы второй половины XVIII в.

Другая важная проблема, которая была понята властью в начале XIX столетия — недостаток образованных кадров. Вопрос пытались решить учреждением врачебных прав, которые, помимо проведения профилактических и противоэпидемических мероприятий, должны были заниматься обучением местных кадров. Однако эпидемии до 1818 г. и после показали, что в случае угрозы распространения заболевания посылались врачи из Санкт-Петербурга. Ситуация с холерой продемонстрировала, что кадровый вопрос так и не был решен к 1831 г. и в Российской империи не появилась «армия» врачей-специалистов, которые могли бы эффективно обеспечить эпидемиологическую безопасность.

С этой проблемой связана и «запоздалость» в разработке нового карантинного законодательства, а также подготовка исключительно к борьбе с эпидемиями чумы или сибирской язвы. «Устав пограничных и портовых карантинов» 1818 г., впервые унифицирующий всю систему карантинных учреждений, проведения профилактических и противоэпидемических мероприятий, был ориентирован на борьбу с чумой и, по признанию самой власти, оказался бесполезен в ходе эпидемии холеры.

На наш взгляд, главной проблемой власти на тот момент была попытка решить проблему лишь за счет казны и «бюрократическими» способами, не привлекая «общественные» силы. При этом во время эпидемии 1829–1831 гг. частная инициатива во многом помогла медикам в разработке мер профилактики и методов лечения заразившихся. Сам недостаток «государственных медицинских работников» пытались компенсировать привлечением «частных» врачей и лекарей, имевших более высокую квалификацию и опыт в лечении болезней.

Все это, в совокупности, подталкивало государство на разработку нового карантинного «Устава». Этот закон должен был определить новые меры профилактики и лечения холеры, которые в первую очередь были бы направлены на установление причин и характера болезни.