Через несколько месяцев после вышегородских торжеств 1072 г. отношения между князьями ухудшились настолько, что их сотрудничеству пришел конец. Как сообщает ПВЛ: «В год 6581 (1073). Воздвиг дьявол распрю в братии этой — в Ярославичах. И были в той распре Святослав со Всеволодом заодно против Изяслава. Ушел Изяслав из Киева, Святослав же и Всеволод вошли в Киев месяца марта 22-го и сели на столе в Берестовом, преступив отцовское завещание. Святослав же был виновником изгнания брата, так как стремился к еще большей власти; Всеволода же он прельстил, говоря, что «Изяслав сговорился со Всеславом, замышляя против нас; и если его не опередим, то нас прогонит». И так восстановил Всеволода против Изяслава. Изяслав же ушел в Польшу со многим богатством, говоря, что «этим найду воинов». Все это поляки отняли у него и выгнали его. А Святослав сел в Киеве, прогнав брата своего, преступив заповедь отца, а больше всего Божью»[355]. Упоминание «отцовского завещания», то есть «ряда» Ярослава, указывает на то, что статья подверглась позднейшему редактированию с целью того, чтобы установить логическую связь с летописной статьей 1054 г., появление основного текста которой, вслед за Л. В. Черепниным, мы склонны связывать с «Начальным сводом».
В статье 1073 г. говорится, что столкновение между Ярославичами было вызвано переговорами Изяслава со своим недавним противником Всеславом, в рамках которых якобы планировалось заключение династического брака между княжескими линиями Киева и Полоцка. Некоторые исследователи были склонны скептически относиться к этой информации[356], однако в Ипатьевской летописи под 6666 (1157/58) г. сохранилось свидетельство о том, что брак между дочерью Ярополка Изяславича (умершей 3 января 1158 г. в возрасте 84-х лет) и сыном Всеслава Глебом (княжившим в Минске с 1101 по 1118) все же состоялся[357], но, судя по возрасту княжны, он мог быть заключен не ранее 1090-х гг., что также приводит ко времени составления «Начального свода», в котором информация о переговорах между киевским и полоцким князьями могла быть ретроспективно зафиксирована под 1073 г.
Выступление Святослава и Всеволода, по всей видимости, не являлось неожиданностью для Изяслава, который сумел собрать свое имущество и беспрепятственно покинул город, не скрывая намерения обратиться за помощью к полякам. 22 марта 1073 г. Святослав и Всеволод заняли Киев. В «Житии» Феодосия Печерского, написанном после «Чтения» о Борисе и Глебе, Нестор рассказывает о том, что после вступления в город Святослав и Всеволод пригласили Феодосия на обед, но Феодосий, видя несправедливое изгнание Изяслава, ответил посланному, «что не пойдет на пир Иезавелин (пир библейской царицы-язычницы, имя которой сделалось синонимом нечестия. — Д. Б.) и не прикоснется к яствам, пропитанным кровью убиенных» и велел передать эти слова князьям. Игумен развернул целую кампанию по дискредитации Святослава, упрекая его в том, что он «не по закону сел на престоле, изгнав старшего брата своего, бывшего ему вместо отца». Феодосий обличал его, «то письма ему посылая, а то осуждая беззаконное изгнание брата перед приходившими к нему вельможами и веля им передать слова его князю». Наконец он составил послание, в котором сравнил Изяслава с Авелем, а Святослава с Каином и, «приведя в пример многих других притеснителей, убийц и братоненавистников прежних времен и в притчах поступок его изобличив, обо всем этом написал и послал». Разумеется, это не понравилось Святославу, который «пришел в ярость и, словно лев, рыкнув на праведного, швырнул письмо его на землю». Дело грозило кончиться заточением игумена, если бы монахи и бояре не уговорили его прекратить критику князя. Но Феодосий не отступился от своих принципов, велев во время богослужения поминать в качестве киевского князя Изяслава, а не Святослава, и смягчил свою позицию только под давлением монастырской братии[358].
Даже если предположить, что Нестор, который не был очевидцем событий и писал «Житие» по рассказам монахов, лично знавших Феодосия, ничего не преувеличивал и события развивались именно так, как описано в его труде, нельзя не заметить, что критика со стороны столь крупного религиозного авторитета никак не повлияла на позицию князя-узурпатора. Возможно, причина заключается в том, что идея о приоритете «старейшинства», за которую ратовал Феодосий, являлась новацией, еще не вошедшей в широкую политическую практику, и именно поэтому настойчиво продвигаемые идеи печерского игумена не были поняты Святославом и вызывали его раздражение. Это тем более удивительно, учитывая тот факт, что апологетами этой идеи в памятниках Борисоглебского цикла выступали святые представители княжеского рода.
М. Д. Присёлков, обративший внимание на то, что в повести «Об убиении» говорилось о том, что Борис пользовался любовью киевлян, из числа которых вербовалась княжеская дружина, но был оставлен дружинниками сразу же после того как отказался бороться за киевский стол, счел такую репрезентацию событий стилизацией сюжета[359]. Но если бы заявление Бориса — «не подниму руки на брата своего старейшего», — было политической реальностью второго десятилетия XI в. (в чем сомневался уже А. Е. Пресняков)[360], вряд ли пять десятилетий спустя этот принцип осмелился бы нарушить Святослав Ярославич и вряд ли Феодосию Печерскому пришлось бы прилагать столько усилий для того, чтобы убедить Святослава в неправедности совершенного им поступка. Недаром Г. П. Федотов отмечал: «Легко и соблазнительно увлечься ближайшей морально-политической идеей, которую внушают нам все источники: идеей послушания старшему брату», однако «это политическое значение мотива «старшинства» предостерегает от его религиозной переоценки»[361]. Перефразируя ученого, можно сказать, что Борис не вдохновляется традицией, но и не является ее зачинателем, а только образцом для подражания. Образцом, который, вероятно, сложился уже после событий 1073 г., так как в своих увещеваниях Феодосий на него не ссылается. Стоит заметить, что вскоре после утверждения в Киеве Святослав Ярославич, по свидетельству «Сказания о чудесах», взялся за возведение в Вышегороде новой церкви Борису и Глебу, которая была закончена в княжение Всеволода Ярославича, но рухнула накануне освящения. Оставляя в стороне вопрос о причинах разрушения и возможных интерпретациях этого события, обратим внимание на то, что если бы в то время культ Бориса и Глеба прочно связывался с представлением о приоритете «старейшинства», Святослав вряд ли стал возводить в их честь новый храм.
Некоторое время спустя контакты между Феодосием и Святославом были восстановлены и они стали наносить друг другу визиты. В последний раз Святослав посетил Феодосия незадолго до его смерти 3 мая 1074 г., о чем сохранилось краткое упоминание в «Житии» Нестора и более обстоятельное в ПВЛ под 1074 г., где говорилось, что на шестой день болезни Феодосия (1 мая) Святослав пришел к нему с сыном Глебом. Феодосий сказал князю, что вверяет монастырь его попечению, оставляя настоятелем вместо себя монастырского доместика (эконома) Стефана[362]. Это не единственное расхождение между «Житием» Нестора и летописными сказаниями о Печерском монастыре, которые читаются в ПВЛ под 1051, 1074 и 1091 гг. Дело в том, что Нестор стал пострижеником Печерского монастыря после смерти Феодосия и писал свой труд со слов старших монахов — Феодора и Илариона. Автор «Сказания о начале Печерского монастыря» под 1051 г., упоминающий о себе в первом лице, напротив, называет себя учеником игумена (как и автор повествующего о перезахоронении мощей Феодосия по приказу игумена Иоанна летописного рассказа 1091). По Нестору, основоположник монастырского жития Антоний Печерский удалился от дел, когда братия насчитывала 15 человек, а в летописи это количество уменьшено до 12. Нестор считает основателем нового Печерского монастыря Феодосия. В летописном «Сказании» основание приписывается его предшественнику на посту игумена — Варлааму, позднее переведенному на аналогичную должность в монастырь св. Дмитрия, основанный Изяславом Ярославичем. По Нестору, Феодосий ввел в обители устав Студийского монастыря, получив его из Византии через посредство печерского монаха Ефрема (позднее митрополита Переяславского). В «Сказании» устав приносит на Русь студийский монах Михаил. Согласно Нестору, перед смертью Феодосий по совету братии назначил преемником доместика Стефана, тогда как по летописи он хотел видеть им некоего пресвитера Иакова и назначил Стефана, лишь уступая настоянию монахов. Показательно, что Нестор, в отличие от автора упомянутых летописных статей, называет Стефана «преподобным». По словам Нестора, Феодосий сам предсказал свою кончину и умер на 6-й день болезни, но в статье 1074 г. о предсказании Феодосия ничего не говорится, и сообщается, что он умер на 8-й день болезни. Эти фактические расхождения, установленные в ходе историографических дискуссий середины XIX столетия, равно как и расхождения между ПВЛ и «Чтением», говорят о том, что агиограф Нестор вряд ли мог быть причастен к летописной традиции, о чем известно из «Киево-Печерского патерика» (сборника рассказов о монастырских подвижниках, основа которого сложилась в первой четверти XIII в. в ходе переписки суздальского епископа Симеона с печерским монахом Поликарпом и Поликарпа с игуменом Печерского монастыря Акиндином II), а тем более, к составлению ПВЛ, которое атрибутировал Нестору составитель Хлебниковского списка XVI в.
Кончина Феодосия и удаление из Киева другого печерского оппозиционера, Никона, который, видя «смятение в князьях», ушел в монастырь, основанный им в Тмуторокани, развязали Святославу Ярославичу руки. Ему даже удалось установить контакт с прежним союзником своего брата — Болеславом II Смелым, который в 1075 г. заключил со Святославом союз против чешского князя Вратислава II (1061–1092, король с 1086). Ситуация изменилась лишь после того как 27 декабря 1076 г. Святослав скончался «от резанья желве» и киевский стол 1 января 1077 г. занял Всеволод Ярославич. В этих условиях Болеслав II решил поддержать Изяслава, который при содействии польских войск начал наступление на Волынь, где встретился со Всеволодом и, по всей видимости, заключил соглашение о разделе сфер влияния на Руси, которое позволило ему 15 июля 1077 г. вернуться в Киев. Всеволод вокняжился в Чернигове, его сын Владимир Мономах — в Смоленске. Ярополк, получивший стол в Вышегороде, очевидно, стал соправителем Изяслава в Киевской земле, однако в Новгороде, Владимире-Волынском и в Тмуторокани продолжали княжить сыновья Святослава. В 1078 г. жителями Новгорода был изгнан Глеб Святославич, вскоре погибший в Заволочье. Это был первый известный случай проявления новгородской «вольности», подозрительно выгодной для Изяслава, который отправил на княжение в город на Волхове своего сына Святополка. Весной того же года Олег Святославич, согласно «Поучению» Владимира Мономаха, был «выведен» из Владимира-Волынского в Чернигов.
Наступление на Святославичей, которое, как считал еще М. П. Погодин, преследовало цель лишить их уделов[363], могло быть следствием соглашения 1077 г., согласно которому по левой стороне Днепра была установлена гегемония Всеволода Ярославича, тогда как Изяславу Ярославичу пришлось утверждать свою гегемонию на правом берегу Днепра и в Поволховье, чему препятствовало присутствие в ключевых стольных городах сыновей его соперника, которых лишили волостей, превратив в безземельных князей (за ними в историографии закрепилось наименование «изгоев»). Олег Святославич решил сопротивляться «старшим» князьям, несмотря на то, что был неплохо принят Всеволодом, и бежал в Тмуторокань, где княжил его брат Роман и находился еще один «изгой» — Борис Вячеславич, сын Вячеслава Ярославича, попытавшийся в мае 1077 г. захватить черниговский стол, на котором ему удалось просидеть лишь восемь дней. В 1078 г. Олег и Борис при содействии половцев организовали вторжение в «Русскую землю». «Всеволод же вышел против них на Сожицу, и победили половцы русь, и многие убиты были тут: убит был Иван Жирославич и Тукы, Чудинов брат, и Порей, и иные многие, месяца августа в 25-й день» — сообщается в ПВЛ. Всеволод был вынужден обратиться за помощью к Изяславу. В летописи сохранились подробности встречи князей: «Всеволод же пришел к брату своему Изяславу в Киев; поздоровались и сели. Всеволод же поведал о всем происшедшем. И сказал ему Изяслав: «Брат, не тужи. Видишь ли, сколько всего со мной приключилось: не выгнали ли меня сначала и не разграбили ли мое имущество? А затем, в чем провинился я во второй раз? Не был ли я изгнан вами, братьями моими? Не скитался ли я по чужим землям, лишенный имения, не сделав никакого зла? И ныне, брат, не будем тужить. Если будет нам удел в Русской земле, то обоим; если будем лишены его, то оба. Я сложу голову свою за тебя». И, так сказав, утешил Всеволода, и повелел собирать воинов от мала до велика»[364].
Подробность записи говорит в пользу того, что она могла быть написана очевидцем событий, сообщавшим о том, что Изяслав с Ярополком и Всеволод с Владимиром отправились к Чернигову, жители которого приняли сторону «младших князей», и были вынуждены устроить осаду города, но, получив известие о приближении Олега и Бориса с войском, пошли им навстречу. 3 октября 1078 г. на Нежатиной ниве состоялось сражение, в котором погибли Борис и Изяслав, а Олег едва успел бежать с остатками дружины в Тмуторокань. Власть в Киеве перешла к Всеволоду. Ярополку Изяславичу отошли Волынь и Туров, а черниговский стол занял Владимир Мономах. Борьба за «наследство» Святослава Ярославича продолжилась летом следующего года, когда на Русь, также при поддержке половцев, вторгся Роман Святославич, оставивший в Тмуторокани вместо себя Олега. Всеволоду удалось заключить мир с половцами, после чего Роман был уведен в степь и убит своими недавними союзниками. Олег, надо полагать, не без ведома киевского князя, был схвачен хазарами и выслан в Константинополь, а в Тмуторокани водворился присланный из Киева или Чернигова посадник Ратибор. Оппозиция «младших» князей была разгромлена. Это, по всей видимости, способствовало постепенному утверждению в практике между-княжеских отношений представлений о приоритете «старейшинства».
С точки зрения «реальной политики» поворотным моментом в становлении этой доктрины стал «волынский компромисс» 1077 г., когда младший брат добровольно уступил киевский стол старшему. Прецедент был создан, однако для придания ему политического веса необходимо было экстраполировать его в прошлое, представив следствием развившейся традиции, а кто лучше только что причисленных к лику святых князей-чудотворцев мог стать выразителем этой традиции и обеспечить ему больший авторитет? Как отметил В. Ю. Аристов, мотив приоритета «старейшинства» в процессе формирования Борисоглебского цикла последовательно возрастает от повести «Об убиении» через «Анонимное сказание» к «Чтению» Нестора[365], а современные датировки двух последних памятников указывают на конец XI — начало XII вв. как период становления этой доктрины. В пользу того, что именно этот период являлся ключевым для ее оформления, говорит и объективная ситуация, сложившаяся на Руси между 1078 и 1113 гг., когда киевский стол на законном основании принадлежал старшему из потомков Ярослава Мудрого. В том же 1078 г. в Печерском монастыре, бывшем, по всей видимости, средоточием этой идеологии, игуменом вместо изгнанного братией Стефана стал вернувшийся из Тмуторокани Никон, управлявший обителью вплоть до своей кончины в 1088 г. Хотя сформулированное А. А. Шахматовым предположение о причастности Никона к формированию летописной традиции подвергается сомнению[366], пребывание во главе печерской обители, ставшей на рубеже XI–XII вв. ведущим интеллектуальным центром Руси, принципиального противника междоусобиц, могло способствовать внедрению в политическую практику регулирования междукняжеских отношений представлений о приоритете «старейшинства», заметных в «Начальном своде», работа над которым началась в монастыре в 1090-х гг. при игумене Иоанне. С одной стороны, задача печерских книжников облегчалась тем, что Всеволоду Ярославичу принадлежал генеалогический приоритет над «младшими» князьями. С другой стороны, положение осложнялось тем, что далеко не все «младшие» князья были готовы его признать. Составитель некролога Всеволоду в летописной статье 1093 г. писал, что когда Всеволод княжил в Киеве, «горе было ему от племянников его, так как начали они ему досаждать, один желая одной волости, а тот другой; он же, чтобы замирить их, раздавал им волости...»[367].
В 1081/82 г. киевский князь потерял контроль над Тмутороканью. Когда его племянник Давыд Игоревич был изгнан из Тмуторокани вернувшимся из Византии Олегом Святославичем, то он блокировал торговые пути в устье Днепра, совершив нападение на караван византийских купцов. Чтобы разрядить ситуацию, Всеволод дал ему Дорогобуж, который был центром Погорины, граничившей с Киевской землей. В это же время на Волыни активизировались двое князей Ростиславичей, двоюродных племянников Ярополка Изяславича, которые находились во Владимире. Весной 1084 г., во время поездки Ярополка в Киев, они бежали из города и, вероятно, навербовав себе сторонников среди населения Волынской земли, смогли захватить власть во Владимире, откуда их удалось выбить лишь при содействии Мономаха. На следующий год Ярополк, послушав «злых советников», восстал против Всеволода. Мономаху пришлось идти на Волынь против него, однако Ярополк бежал в Польшу, оставив в Луцке свою мать Гертруду Польскую и жену Кунигунду Орламюндскую, которые были взяты в плен. Причина этого выступления осталась неизвестной. Некоторые исследователи вслед за польским хронистом XV столетия Яном Длугошом полагали, что она заключалась в претензиях на Киев, но так как после возвращения из Польши в 1086 г. Ярополк получил по соглашению с Мономахом свой стол во Владимире, где было вокняжился Давыд Игоревич, можно думать, что «яблоком раздора» оказался вовсе не Киев[368], а дорогобужская волость Давыда Игоревича, которая могла быть отторгнута от Волынского княжества.
Вскоре после возвращения на Волынь Ярополк отправился в Звенигород Галицкий «и еще не дошел он до города, как пронзен был проклятым Нерадцем, наученным дьяволом и злыми людьми. Он лежал на возу, и пронзил его саблею с коня месяца ноября в 22-й день. И тогда поднялся Ярополк, выдернул из себя саблю и возопил громким голосом: «Ох, поймал меня враг тот». Бежал Нерадец треклятый в Перемышль к Рюрику, а Ярополка взяли отроки его, Радко, Вонкина и другие, и везли его перед собой на коне во Владимир, а оттуда в Киев. И вышел навстречу ему благоверный князь Всеволод со своими сыновьями, Владимиром и Ростиславом, и все бояре, и блаженный митрополит Иоанн с черноризцами и с пресвитерами. И все киевляне оплакивали его горько, с псалмами и песнопениями проводили его до [монастыря] святого Дмитрия, убравши тело его, с честью положили его в гроб мраморный месяца декабря в 5-й день, в церкви святого апостола Петра, которую сам когда-то начал воздвигать». Ретроспективный характер этого рассказа был отмечен М. Х. Алешковским, обратившим внимание на то, что митрополит Иоанн II, скончавшийся в 1089 г., именуется в тексте «благоверным»[369]. Это же определение применяется и по отношению к князю Всеволоду, скончавшемуся 13 апреля 1093 г., что указывает на то, что рассказ сложился после этой даты в «Начальном своде».
Летописец составил интересную характеристику Ярополка, написав, что он, «многие беды испытав, безвинно прогнанный братьями своими, обиженный, ограбленный, затем и смерть горькую принял, но вечной жизни и покоя сподобился. Так был блаженный князь этот тих, кроток, смирен и братолюбив, десятину давал святой Богородице от всего своего достояния ежегодно и всегда молил Бога, говоря: «Господи, Боже мой! Прими молитву мою и дай мне смерть такую же, как и братьям моим Борису и Глебу, от чужой руки, да омою грехи свои все своею кровью и избавлюсь от суетного этого света и мятежного, от сети вражеской»». Из этой характеристики следует, что мученический подвиг Бориса и Глеба, повествование о котором уже было включено в летопись, служил примером для членов княжеского рода. Возможно, упоминание о том, что Ярополк стремился повторить судьбу князей-страстотерпцев, было сделано по указанию его брата Святополка Изяславича, который в 1088 г. наследовал ему в Турове. После кончины Всеволода Ярославича Владимир Мономах отправил посланцев к Святополку с предложением занять киевский стол, а сам ушел в Чернигов, признав приоритет «отчинных» прав на Киев своего двоюродного брата (и поступив подобно св. Борису, признавшему «старейшинство» Святополка I). Святополк Изяславич прибыл из Турова в Киев 24 апреля 1093 г., однако едва он успел сесть на «столе отца своего и дяди своего», как спровоцировал конфликт с половцами, которые пошли на него войной, после чего, по совету «разумных мужей», был вынужден обратиться за помощью к Мономаху. Несмотря на то, что Мономах и его младший брат Ростислав, получивший княжение в Переяславле, оказали ему поддержку, у них не было единства мнений относительно методов противодействия половецкой угрозе. Когда под Треполем князья столкнулись с половцами, первыми побежали воины Святополка, а за ними — воины Владимира и Ростислава, который утонул при переправе через вышедшую из берегов реку Стугну. Святополк попытался продолжить сопротивление половцам в одиночку, но 23 июля потерпел поражение на реке Желань и бежал в Киев, а наутро, в день святых мучеников Бориса и Глеба — «новый праздник Русской земли» — был «плач великий в городе, а не радость»[370].
Вероятно, под влиянием этих событий в летописной похвале князьям в летописной статье 1015 г., где они прославлялись преимущественно как «страстотерпцы Христовы, заступники Русской земли, подающие исцеление», появилось следующее «воззвание» летописца: «Покорите поганых под ноги князьям нашим, молясь владыке Богу нашему, чтобы пребывали они в мире, в единении и в здоровье, избавляя их от усобных войн и от пронырства дьявола, удостойте и нас того же, поющих вам и почитающих ваше славное торжество, во вся веки до скончания мира». В 1094 г. Святополку удалось заключить мир с половцами, женившись дочери половецкого хана Тугор-кана. По свидетельству ПВЛ, «в тот же год пришел Олег с половцами из Тмутаракани и подошел к Чернигову, Владимир же затворился в городе. Олег же, подступив к городу, пожег вокруг города и монастыри пожег. Владимир же сотворил мир с Олегом и пошел из города на стол отцовский в Переяславль, а Олег вошел в город отца своего. Половцы же стали воевать около Чернигова, а Олег не препятствовал им, ибо сам повелел им воевать». Владимир Мономах в «Поучении» сообщает детали этих событий, из которых выясняется, что он не сразу уступил тмутороканскому князю его «отчину». «...Олег на меня пришел со всею Половецкою землею к Чернигову, и билась дружина моя с ними 8 дней за малый вал и не дала им войти в острог; пожалел я христианских душ, и сел горящих, и монастырей, и сказал: «Пусть не похваляются язычники». И отдал брату отца его стол, а сам пошел на стол отца своего в Переяславль. И вышли мы на святого Бориса день из Чернигова и ехали сквозь полки половецкие, около 100 человек, с детьми и женами. И облизывались на нас половцы точно волки, стоя у перевоза и на горах — Бог и святой Борис не выдали меня им на поживу, невредимы дошли мы до Переяславля»[371].
Эта уступка не способствовала восстановлению взаимопонимания между ними. Владимир и Святополк были готовы вернуть всю его «отчину», но Олег, помимо этого, хотел проводить самостоятельную политику в отношениях с кочевниками, отказываясь от предложений, которые делали ему двоюродные братья. Вследствие этого произошло возобновление военных действий на территории черниговского княжества, затем они перекинулись на северо-восток Руси, где продолжались до тех пор, пока Олег не потерпел поражение от войск Мстислава, старшего сына Мономаха, в битве при Калокше. Ему пришлось принять участие в княжеском съезде, состоявшемся осенью 1097 г. в Любече, где было достигнуто соглашение об объединении князей для защиты Русской земли от половецкой угрозы, а Святославичам, в соответствии с принципом «каждый да держит отчину свою», были возвращены волости их отца, хотя Чернигов получил не Олег, а его брат Давыд.
Таким образом, «триумвират» представителей трех ветвей потомства Ярослава был восстановлен, но едва не разрушился в результате конфликта вокруг теребовльского князя Василько Ростиславича, который был ослеплен при содействии Святополка по инициативе княжившего в то время на Волыни Давыда Игоревича, обвинившего Василько в причастности к убийству Ярополка Изяславича. Этот инцидент заставил Мономаха, Олега и Давыда Святославичей выступить против киевского князя (1097–1098) и побудить его начать с Давыдом Игоревичем войну, завершившуюся переходом волынского княжества под власть Святополка (1099–1100).
В начале XII столетия внуки Ярослава вступили в новое соперничество друг с другом, ареной которого стала усыпальница Бориса и Глеба в Вышегороде. По свидетельству «Сказания о чудесах», в 1101/02 г. Святополк хотел обновить церковь, построенную в 1072 г. его отцом, говоря: «Не дерзну переносить с места на место [мощи святых]», но «не сбылся этот замысел по Божьему усмотрению и по воле святых мучеников». Между тем Владимир Мономах ночью втайне от Святополка оковал саркофаги Бориса и Глеба листами из позолоченного серебра. В 1111 г. каменную церковь Борису и Глебу воздвиг в Выше-городе Олег Святославич, неоднократно настаивавший на их перезахоронении там, однако его инициатива каждый раз наталкивалась на сопротивление Святополка, который, по утверждению составителя «Сказания» завидовал тому, что не он был строителем этой церкви. Вероятно, для киевского князя это был не только вопрос престижа, но и политического лидерства. Как отметил А. Н. Ужанков, «даже сама история строительства каменной церкви в честь святых Бориса и Глеба отражает дифференцированный подход к культу первых русских святых, за которыми скрываются разные интересы, как Ярославичей, так и их сыновей»[372]. Строителем деревянной церкви, освященной в 1072 г., был Изяслав Ярославич. Святополк так и не сумел построить новую церковь — вместо него это сделал Олег, задавшийся целью восстановить храм, заложенный при его отце Святославе, но рухнувший при Всеволоде. Если бы Святополк уступил ему инициативу в организации нового перезахоронения, этот акт мог нанести удар по его авторитету, который и без того оставлял желать лучшего. По свидетельству «Киево-Печерского патерика», во время своего княжения в Киеве он «без вины искоренил до основания семьи знатных людей, отняв у многих имения», а так как игумен Печерского монастыря Иоанн «обличал его жажду богатства и насилие», то Святополк приказал заточить его в Турове, и если бы против этого не выступил Владимир Мономах, он бы не так скоро возвратил игумена с почестями обратно в монастырь[373].
Сюжеты, осуждающие Святополка Изяславича, сохранились не только в «Киево-Печерском патерике», но и в памятниках Борисоглебского цикла. Так, в «Сказании о чудесах» сохранился рассказ о том, что Святополк «посадил в земляную тюрьму двух мужей, заключив их в тяжкие оковы, за некую вину, не проверив ее, но послушав ложных обвинителей». Заключенные «много молились святым страстотерпцам и каждое воскресенье давали денег стражнику, чтобы он покупал просфору и носил их в церковь святых Романа и Давида» и те заступились за упомянутых мужей следующим образом. «Тюремные двери были заперты, лестница была вынута и лежала снаружи, они же и многие другие заключенные спали внутри, и вот один из них внезапно очутился ночью снаружи темницы, продолжая спать. Когда проснулся он, то увидел себя освобожденным от оков и, оглядевшись, увидел оковы, которые были на нем и на товарище его, изломанными и валявшимися около него, а кольца с ног были перекручены словно веревки. Поднявшись, прославил он Бога и святых угодников.
И, вспомнив, что он видел, позвал он стражника, показал ему все и сказал: «Веди меня в церковь пре-славных мучеников». Пришел он в церковь во время утрени, а был четверг, и, кланяясь перед святыми гробницами, рассказал всем церковнослужителям и бывшим в церкви людям: «Когда мы и другие заключенные спали внутри темницы, внезапно крыша была словно сорвана, и мы увидели, что вошли святые и спросили: «За что сидите здесь?» Мы ответили: «Такова княжеская воля, а мы оклеветаны». Тогда святые сказали нам: «Вот что велим вам: ты иди в церковь и расскажи все, что видел, а этого товарища твоего мы оставляем внутри, к тому же сделаем так, что он ослепнет для уверения всех, если не станут верить. Сами же мы уходим в Греческую землю и, вернувшись через три дня, придем к нему и возвратим ему зрение. Тогда пойдите к князю и скажите: «Зачем так делаешь и, не разобравшись, терзаешь и мучишь? И если не покаешься, не перестанешь так поступать, то пусть будет тебе известно, что наказания и муки не избежишь». И, сказав это и еще нечто, стали невидимы. Все, что я видел, рассказал вам, братья, и если хотите проверить, истинно ли это, идемте к тюрьме».
Пошли к тюрьме и увидели, что ключи целы, а замок закрыт, лестница же, по которой в темницу входят и выходят, лежала снаружи. И удивились и прославили Господа и святых. Открыли темницу и увидели названного товарища его — был он слеп, и нельзя было рассмотреть ни век, ни ресниц у него, а оков на нем не было. И когда расспросили его, он рассказал то же. Тогда оба они были выпущены на свободу, и не отходили они от церкви днем и ночью, в особенности ослепший, который укорял святых и словно долг просил, припадая к гробам и с молением говоря: «О святые угодники Христовы, не пренебрегите, не забудьте, что пообещали, исполните на мне обещание свое, должны мне это сделать». Так продолжалось три дня, пока не наступил воскресный день.
Пришел он и начал, как обычно, умолять, и вопли его, продолжавшиеся до утрени, мешали поющим на службе, рассердились они и стали говорить, что следовало бы слепца этого увести, так как они не могут петь. А он бился и, припадая к гробам святых, кричал: «Помилуйте меня, ведь обещали мне!» Вдруг обернулся он и сказал: «Взывайте «Господи, помилуй!» Зрите славу Божию и святых. Вижу!» И были глаза его здоровы, как будто никакой болезни не было, ни слепоты. Тогда все прославили Бога и святых страстотерпцев. Пошли и рассказали князю Святополку о всем, что слышали и видели. И с тех пор не стал он так сильно притеснять людей и в течение долгого времени отмечал это событие, часто приходя в Вышгород летом».
В «Чтении» Нестора подобный сюжет приурочен не к княжению Святополка Изяславича, а к княжению Ярослава Мудрого: «В одном городе были мужи, осужденные старейшинами и посаженные в темницу. И много времени просидев, и не зная, что делать, они были в великой нужде. После же, вспомнив о чудесах, творимых Борисом и Глебом, начали молить Бога и святых страстотерпцев призывали в помощь, каясь в своих прегрешениях. И однажды ночью, когда они молились, вдруг открылся покров темницы, и свет засиял в ней. Они подняли глаза и увидели святых на двух разных конях и отрока перед ними, держащего свечу, и, затрепетав, пали пред ними. Святые же сказали им: «Не бойтесь, знайте, что мы — Борис и Глеб, которых вы призываете в молитве своей. И вот теперь мы пришли освободить вас от этой скорби. Вы покаялись в своем прежнем прегрешении, и потому судья никакого зла не причинит вам, а отпустит вас с миром». И когда это сказали, спали с узников оковы. Святые в это время стали невидимы. А узники, отбросив страх, встав, воскликнули: «Господи, по-милуй!» Стражники, это услышав, быстро прибежали к темнице и нашли ее разметанной, узников сидящих, а оковы лежащими перед ними. И спросили они: «Что случилось с вами?» Они же рассказали по порядку все, что было. Стражники же, услышав об этом, немедленно пошли и сообщили судье о том, что сделали святые Борис и Глеб для узников. Он же приказал позвать их к себе, желая точнее все услышать. Они, придя, по порядку все ему рассказали. Он же, изумившись этому, отпустил их с миром и сообщил все христолюбцу Ярославу. Когда он услышал про все, разровнял место это и построил церковь во имя святых, которая и ныне стоит. Так же святые избавили многих, бывших в оковах и в темницах не только в том городе, но и в других местах»[374].
Ближайшую сюжетную параллель событиям, описанным в «Сказании о чудесах» и в «Чтении» Нестора, можно найти в памятниках Святовацлавского цикла. Например, в «Легенде Гумпольда» и «Легенде Никольского» рассказывается о том, что однажды людей, осужденных по приказу князя Болеслава, заключили в тюрьму, а так как надетые на них железные ошейники и колодки мешали узникам спать, то они взмолились именем св. Вацлава об избавлении их от казни и, как только молитва была произнесена, та часть темницы, где они находились, озарилась ярким светом и при первом же движении кандалы свалились с их рук и ног, а двери темницы упали с петель и узники очутились на свободе[375]. Возможно, этот сюжет святовацлавской традиции мог отразиться в общем источнике «Сказания о чудесах» и «Чтения» — вышегородских записках, но был по-разному интерпретирован составителями этих памятников. Эти расхождения послужили камнем преткновения в дискуссии об этапах редактирования «Сказания о чудесах» между С. А. Бугославским (выделял три этапа формирования текста) и А. А. Шахматовым (выделял два этапа формирования текста)[376]. Н. Н. Воронин, отстаивавший мнение, сформулированное Шахматовым, пришел к выводу о вторичности версии «Сказания», ориентированной на осуждение Святополка Изяславича, предположив, что первичной является версия Нестора, а версия «Сказания» была составлена в интересах Владимира Мономаха, когда Святополк «давно истлел в своей гробнице»[377].
Согласно рассказу, помещенному в Ипатьевском списке ПВЛ, после смерти Святополка 16 апреля 1113 г. население города («кияне») приняли решение на «совете» отправить делегацию к Мономаху, дабы призвать его на стол «отца и деда». Мономах, по-видимому, не сразу решился принять предложение делегатов. По всей видимости, в тот момент, когда киевская делегация находилась в пути, ситуация в Киеве внезапно обострилась: был разграблен двор тысяцкого Путяты и начались грабежи дворов, принадлежавших евреям. Так как переяславский князь не спешил прибыть в Киев, киевляне отправили к нему новую делегацию, которая стала запугивать Мономаха усилением беспорядков. Решающим аргументом, заставившим его поторопиться, стала угроза возложения на него ответственности за возможное разграбление монастырей. Та же самая информация в сжатом виде представлена в «Сказании о чудесах», где акцентируется внимание на том, что вокняжения Владимира в Киеве желали «все люди», но более всего «большие и нарочитые мужи»[378]. Это позволяет предположить, что интересы городских масс в данном случае совпадали с интересами «нарочитых мужей», поскольку и те и другие рассматривали Владимира Мономаха как гаранта социальной стабильности в Киеве. Но если и «люди» и «нарочитые мужи», по сути дела, желали одного и того же, кто же начал устраивать грабежи в городе?
Надо думать, что к «мятежу и крамоле», возникшим в сложившемся вакууме власти, оказались причастны не все «кияне», а только те, которые были недовольны экономической политикой Святополка. Этим радикально настроенным элементам киевского социума противостояли более умеренные слои населения, использовавшие обострение ситуации для воздействия на переяславского князя. На первый взгляд, поступок киевлян может показаться беспрецедентным, но если допустить, что Мономаху удалось предварительно урегулировать вопрос реализации своих прав на киевский стол с представителями старших ветвей, его вокняжение можно считать вполне законным, что косвенно подтверждает участие митрополита Никифора во встрече переяславского князя в Киеве. В то же время, несмотря на стремление Мономаха к лидерству среди русских князей, со страниц летописей в период его княжения исчезает упоминание о приоритете «старейшинства», актуальное для древнерусского историописания конца XI — начала XII вв. Следовательно, даже заняв «стол отца и деда», Владимир Всеволодович не мог претендовать на генеалогический приоритет среди внуков Ярослава и использовать его в политических целях. Молчание летописцев контрастирует с почитанием главного выразителя идеи «старейшинства» в исторической традиции того времени — св. Бориса.
Не исключено, что в связи со сложившейся ситуацией новый киевский князь выступил инициатором пересмотра летописи, составленной в Печерском монастыре в княжение Святополка, которое было возложено на Сильвестра, игумена Выдубицкого монастыря св. Михаила. Как заметил С. Я. Сендерович, «если посмотреть на текст ПВЛ в целом, то в нем можно различить две крупные, примерно равные части: 1) от начала до смерти Владимира Святославича; 2) от мученичества Бориса и Глеба до начала княжения Владимира Мономаха включительно, которое отмечено вторым перенесением мощей этих святых». При этом он обратил внимание на то, что история предстает в ПВЛ «как повествование о процессе христианизации народа и о государственности как о процессе». В свою очередь, «государственная проблема» в контексте ПВЛ — это проблема законности престолонаследия в Киеве, представленная таким образом, что власть на протяжении четырех поколений переходила от представителей старших княжеских ветвей, дискредитировавших себя тем или иным образом, к представителям младших[379]. Подчеркнуть подобную тенденцию было выгодно именно Владимиру Мономаху, который вскоре попытался упрочить киевское княжение за своей семьей, назначив преемником своего старшего сына Мстислава, переменившего в 1117 г. новгородский стол (который он занимал без малого 30 лет) на стол в Белгороде и сделавшегося фактическим соправителем Киевской земли.
С 1113 г. покровительство Владимира Мономаха культу князей-мучеников приобрело официальный характер, хотя, как позволяют заключить источники, оно являлось следствием компромисса со Святославичами, достигнутого в результате долгих переговоров весной 1115 г. По свидетельству «Сказания о чудесах», «когда Владимир начал княжить над всей Русской землей, то надумал он перенести этих святых страстотерпцев в построенную церковь. И известил он об этом братьев своих, Давыда и Олега, которые и сами все время просили и убеждали Владимира перенести святых. Тогда Владимир собрал сыновей своих, и Давыд с Олегом также со своими сыновьями пришли в Вышгород, пришел и митрополит Никифор, собравший всех епископов: из Чернигова — Феоктиста, из Переяславля — Лазаря, Мину — из Полоцка, Даниила — из Юрьева; игумены все пришли: Прохор Печерский, Савва из монастыря святого Спаса, Селивестр из монастыря святого Михаила, Петр из монастыря Святой Богородицы Влахернской, Григорий из монастыря святого Андрея, Феофил из монастыря святого Димитрия, и все остальные преподобные игумены, и все епископы, и монахи, и церковнослужители, и священники пришли»[380].
О том, что перезахоронение Бориса и Глеба стало возможным именно в результате соглашения между правителями «Русской земли», сообщается и в Ипатьевской летописи, которая, по А. А. Шахматову, отразила редакцию ПВЛ, составленную в 1118 г. летописцем, близким к сыну Мономаха Мстиславу. «...В год 6623 (1115), индикта 8, собрались братья, русские князья, Владимир, называемый Мономахом, сын Всеволодов, и Давыд Святославич и Олег, брат его, и решили перенести мощи Бориса и Глеба, ибо построили им церковь каменную, в похвалу и в честь и для погребения тел их. Сначала они освятили церковь каменную мая 1, в субботу; потом же во 2-й день перенесли святых. И было сошествие великое народа, сшедшегося отовсюду: митрополит Никифор со всеми епископами — с Феоктистом черниговским, с Лазарем переяславским, с попом Никитою белогородским и с Данилою юрьевским — и с игуменами — с Прохором печерским и Сильвестром святого Михаила — и Сава святого Спаса, и Григорий святого Андрея, Петр кловский и прочие игумены. И освятили церковь каменную. И, отпев им обедню, обедали у Олега и пили, и было выставлено угощение великое, и накормили нищих и странников в течение трех дней»[381]. Нетрудно заметить, что, в отличие от «Сказания о чудесах», Ипатьевская летопись подчеркивает первенствующую роль Святославичей, и прежде всего Олега, потеснившего Давыда при подготовке вышегородских мероприятий 1115 г.
В «Сказании о чудесах» не только воспроизводится вся цепь событий, но и сообщается о том, что у ее участников, как и в 1072 г., возникли проблемы с внесением в церковь гроба св. Глеба. «И в первый день месяца мая освятили церковь, в субботу второй недели после Пасхи. На следующий день, в святое воскресенье, когда празднуется день Жен-мироносиц, во второй день того же месяца, начали служить утреню в обеих церквах. И поставили на специально для этого устроенные и украшенные сани гробницу святого Бориса. И за ней шел Владимир с благоговением и смирением, в сопровождении митрополита и священников со свечами и кадилами. Тащили сани толстыми веревками, толкая и прижимая вельмож и бояр. По обеим сторонам дороги, по которой тащили честные раки, была устроена ограда, но из-за множества людей невозможно было ни идти, ни тащить сани. Тогда Владимир велел кидать в народ деньги, меха и ткани, и, увидев это, люди бросились туда, другие, пренебрегши этим, к святым гробницам устремились, чтобы удостоиться прикосновениям к ним. И ни один из всего множества собравшихся людей не мог удержаться от слез из-за радости и благоговения. И едва могли тащить сани. На вторые сани, за Борисом, поставили гробницу Глеба, и за ней шел Давыд с епископами, духовенством, боярами, со множеством людей, и все взывали «Кирие, элейсон!» и со слезами призывали Бога.
И вот какое преславное чудо было: когда везли святого Бориса, то никакой помехи не было, только теснота из-за людей мешала, а когда повезли Глеба, то остановилась рака, и не могли ее сдвинуть. И когда потянули с силой, то веревки разорвались, хотя и были очень толстыми, так что взрослый мужчина едва мог обхватить двумя руками. Также и новые веревки все разорвались, а все люди восклицали: «Кирие, элейсон!» И великое множество было людей и по всему городу; и на заборах, и на городских стенах. И словно гром гремел от всенародного клича: «Господи, помилуй!» И так с трудом смогли от утрени до Литургии перевезти гробницы в церковь»[382].
Не исключено, что эта аллюзия на события 1072 г. была сделана сознательно и имела определенный политический смысл, который становится ясен при обращении к Ипатьевской летописи, сообщающей о том, что после перенесения мощей Бориса и Глеба в новую церковь между князьями случился конфликт по вопросу о месторасположении их гробниц. «И произошла ссора между Владимиром, с одной стороны, и Давыдом и Олегом, с другой: Владимир хотел раки поставить посреди церкви и терем серебряный поставить над ними, а Давыд и Олег хотели поставить их под сводом, «где отец мой наметил», на правой стороне, где и устроены были им своды. И сказали митрополит и епископы: «Киньте жребий, и где угодно будет мученикам, там их и поставим», и князья согласились. И положил Владимир свой жребий, а Давыд и Олег свой жребий на святую трапезу; и вынулся жребий Давыда и Олега. И поставили их под свод тот, на правой стороне, где и теперь лежат»[383].
Приведенный фрагмент не только говорит в пользу того, что вышегородские торжества 1115 г. стали возможны в результате династического компромисса, но и красноречиво свидетельствует о том, что киевский князь, пытавшийся навязать свою волю двоюродным братьям, поставив гробницы в специально устроенном им месте (под золотым шатром), считал попечение о них своей прерогативой. Этот инцидент неоднократно обсуждался исследователями, рассматривавшими его как проявление идейно-политического соперничества между сыном Всеволода и сыновьями Святослава[384]. Во время перенесения мощей Владимир сопровождал саркофаг с телом Бориса, а за саркофагом Глеба шел Давыд — следовательно, каждый из организаторов торжеств, прежде всего, отдавал предпочтение своему князю-покровителю. Интересную интерпретацию междукняжеской «распри» из-за размещения саркофагов, позволяющую перенести этот казус из политической в культурно-историческую плоскость, предложил М. Б. Свердлов, отметивший, что вариант, предложенный Святославичами, восходил к православной (византийской) традиции погребения (размещение гробницы на южной галерее хоров), а вариант, предложенный Владимиром Мономахом (размещение гробницы в центре храма) — к католической. По мнению исследователя, тот факт, что предстоятелем русской церкви в это время был грек Никифор, один из поборников антикатолической пропаганды, автор полемического «Послания о латинской вере» (адресованного как раз Владимиру Мономаху), способствовал тому, что отклонение предложения киевского князя при жеребьевке было предрешено, но это обстоятельство вряд ли имело принципиальное значение[385]. В дальнейшем Владимир Мономах продолжал покровительствовать Борисоглебскому культу. Как сообщает «Сказание о чудесах», по перенесении мощей в новую церковь он еще больше украсил святые гробницы: «Исковал серебряные пластины и святых на них изобразил и позолотил, ограду же оковал серебром и золотом, устроил позолоченные с большими хрустальными подвесками, сверху покрытыми золотом, светильники, в которых всегда горели свечи»[386]. Эта информация находит подтверждение в Ипатьевском списке ПВЛ: «Владимир же оковал раки серебром и золотом и украсил гробы их, также и своды оковал серебром и золотом, и поклоняются им люди, прося прощения грехов»[387].
В 1117 г. киевский князь заложил церковь князьям-мученикам на реке Альте — месте гибели Бориса. Здесь же 19 мая 1125 г. скончался и он сам. Почитание страстотерпцев продолжалось и в Чернигове. Давыд Святославич возвел здесь церковь Бориса и Глеба (или, как считал М. Х. Алешковский, Глеба и Бориса)[388], где и был погребен в 1123 г. (до этого усыпальница черниговских князей находилась в основанной Мстиславом Тмутороканским церкви святого Спаса)[389]. На Смядыни, где погиб св. Глеб, также был основан Борисоглебский монастырь в честь князей-мучеников, который при случае мог служить и тюрьмой. В 1138 г. здесь некоторое время находился под стражей князь Святослав Ольгович, изгнанный из проявившего «вольность» Новгорода и захваченный жителями Смоленска[390]. В 1145 г. внук Владимира Мономаха Ростислав Мстиславич заложил на Смядыни каменную церковь Бориса и Глеба. В Мгарском сборнике и Киевской минее XVII в. сохранился рассказ о том, что в 1177 г. в монастыре на Смядыне произошло исцеление Мстислава и Ярополка Ростиславичей (правнуков Владимира Мономаха), которые после гибели в 1174 г. своего дяди Андрея Боголюбского претендовали на «владимиро-суздальское наследство», но потерпели поражение в борьбе с его младшим братом Всеволодом Большое Гнездо (1176–1212) и были ослеплены по настоянию жителей Владимира (в летописной версии — по решению победившего князя), а затем отпущены на свободу и прозрели в Смядынском монастыре[391]. Во время княжения в Смоленске сына Ростислава Мстиславича Давыда (1180–1197) на территории монастыря был возведен храм в честь св. Василия. В 1191 г. в Смядынь были перенесены из Вышегоро-да старые саркофаги Бориса и Глеба. Возможно, это могло быть связано с тем, что князь хотел превратить Смядынский монастырь в такой же религиозный центр, как Вышегород[392], где останки Бориса и Глеба сохранялись до монгольского нашествия 1240 г., во время которого были утрачены.